В плену у чувств, или Заложники Парижа

Я не пытался взрастить в себе эгоизм – нет. Скорее во мне пробудилась жажда смотреть на мир свежим взглядом, без шор, без привычных фильтров. Наверное, почти каждый человек рано или поздно подходит к той черте, когда приходится оглянуться назад и, переступив через себя, открыться новым возможностям. Это не предательство прошлого, а расширение горизонтов.

Отдавшись эмоциям, я трезво оценил свои силы и понял, что готов сокрушить свои страхи. Смириться с привычным собой было бы проще простого – остаться в теплом коконе, не рисковать, не меняться. Но вот отказаться от себя прежнего, от тех установок, которые уже перестали работать, – вот что поистине было бы сложно. И в то же время необходимо.

Глава 7

Как-то в обеденный перерыв ко мне по обыкновению заглянул Жан. Мы сидели в моем кабинете, разбирали очередную порцию французской грамматики, как вдруг меня осенило. А почему бы, собственно, не расширить горизонты? Испанский и итальянский – языки красивые, звучные, да и в работе могут пригодиться. А кроме того, мы с Камилой планировали провести медовый месяц в Италии. Представлял, как буду заказывать вино и объясняться с местными на их языке – сразу чувствовал себя увереннее.

Пока я витал в облаках, Жан, уткнувшись в книгу, начал заметно клевать носом. Веки его тяжелели, голова клонилась к столу, еще минута – и он бы сладко засопел прямо на моих документах. Чтобы взбодрить беднягу, я громко, почти как на плацу, спросил:

– Жан! Ты знаешь кого-нибудь, кто мог бы дать мне уроки испанского и итальянского?

Услышав это, Жан вздрогнул, чуть не свалился со стула и уставился на меня круглыми глазами. Было видно, что вопрос застал его врасплох – он явно не ожидал такого энтузиазма от своего непутевого ученика.

– Хм, – Жан потер подбородок, все еще приходя в себя после моего внезапного вопроса. – Никогда бы не подумал, что с такими сложностями в изучении французского ты захочешь подружиться и с другими языками! Тебе мало моих мучений?

Я усмехнулся, чувствуя, как между нами возникает какая-то новая, более теплая атмосфера.

– Ты знаешь, я и сам себе порой удивляюсь. Но думаю, что сейчас мне как нельзя кстати могут пригодиться такие способности… Вдруг я прирожденный полиглот?

Я сделал паузу, внимательно посмотрел на Жана, изучая его перекошенное лицо, и решился задать вопрос, который давно вертелся на языке:

– Признаться, я тебе очень удивляюсь... Ведь с твоим талантом к преподаванию ты мог бы много путешествовать. Почему ты этого не делаешь? Объездил бы полмира, учил бы людей языкам…

Жан отвел взгляд и помрачнел. В комнате повисла тишина, нарушаемая лишь тиканьем настенных часов.

– Щекотливая тема для меня, однако, – наконец произнес он. – Наверное, пока что у меня нет возможности этого сделать. Да, я имею стабильный доход, но… какие могут быть амбиции у такого, как я? – В его голосе послышалась горечь.

– Ты просто не веришь в себя, – сказал я, глядя ему прямо в глаза. – И зря! Или, может быть, ты из тех, кто никогда не осознает пользу денег?

Жан усмехнулся, отложил книгу и посмотрел на меня с легкой иронией.

– Сущий пустяк! – ответил он с неожиданной уверенностью. – Цену деньгам я знаю лучше любого, независимо от их количества. Поверь, я умею считать. Но душевные качества меня интересуют гораздо больше, чем материальные блага. Все просто! – он развел руками, словно открывая мне тайну. – Больше всего на свете я люблю читать, пить крепкий бурбон и переводить средневековую сатиру. Вот мой джентльменский набор.

Я невольно улыбнулся такому неожиданному признанию.

– Ну, раз литература в твоей жизни занимает далеко не последнее место, тогда ответь мне честно: какие книги в твоем списке любимых?

Жан задумался, пожевал губу, глядя куда-то в потолок.

– Так сразу сложно сказать, – протянул он. – Определенно я люблю Ремарка. За его правдолюбие, за то, как он пишет о людях. И Марка Твена – за его мечтательность и мягкий юмор. А еще, знаешь, за то, что он умеет смеяться над серьезным.

– Как интересен твой выбор, – заметил я, откидываясь на спинку стула. – Марк Твен хоть и был коренным американцем, но при жизни объездил всю Европу. Наверно, именно поэтому его произведения так близки тебе. – Я хитро прищурился: – Забавно, но я почти уверен, что Том Сойер – твой любимый персонаж.

Жан расплылся в широкой, почти мальчишеской улыбке, которая сделала его моложе лет на десять.

– Конечно! – воскликнул он. – И Гекльберри Финн, само собой. Они же так ловко обманывали всех в округе… Этакая беззаботная свобода, о которой только можно мечтать.

Я рассмеялся и поддел его:

– Ты, наверное, в детстве тоже был несносным?

Жан загадочно усмехнулся, отпил глоток бурбона и, глядя куда-то в прошлое, начал:

– О, я был тот еще проходимец, скажу я тебе. Убегал не раз из дома, совершенно не слушался родителей. Часто проигрывал деньги в карты, хотя самому потом есть было нечего. Научился курить в двенадцать, а впервые попробовал бренди в четырнадцать – украл у отца из бара. – Он сделал паузу и добавил с кривой усмешкой: – А к восемнадцати уже было сложно сосчитать всех моих девушек. Хорошее было время… беззаботное.

– Ну, Марк Твен – это классика, с ним все понятно, – сказал я. – А что ты читал из последнего, что тебя по-настоящему зацепило?

Жан задумался, поглаживая подбородок, и его глаза вдруг загорелись знакомым огоньком.

– Я для себя открыл нового автора, – произнес он с заметным воодушевлением. – И имя его – Сэйте Мацумото. Меня сильно впечатлило его произведение «Земля-пустыня».

Я подался вперед, заинтригованный:

– О чем оно?

Жан помолчал, собираясь с мыслями, словно решал, стоит ли открывать мне эту историю.

– О японце, который, предав родину, решил вернуться домой инкогнито. Понимаешь, он сам себя не считает отверженцем, для него это был вынужденный шаг. Но для других он – изгой и предатель. И он вынужден жить с этим клеймом.

Я внимательно посмотрел на Жана, чувствуя, что за этим рассказом кроется что-то личное.

– А ты так не считаешь? – спросил я осторожно, сделав вид, что не до конца понимаю, о чем он. Но на самом деле я ждал его ответа, как откровения.

– Сам факт несправедливости японской нации в отношении к другим меня пугает, – задумчиво произнес Жан, глядя куда-то в окно. – Их культура, при всей своей красоте, не дает свободно дышать никому. Слишком жесткие рамки, слишком много правил. Чуть отклонился – ты изгой.

Я покачал головой, обдумывая его слова.

– Ах, вот в чем дело! – ответил я. – Но, знаешь, мы ничем не лучше. Чувство самосохранения неподвластно правит нашими сердцами. Мы тоже боимся чужих, боимся тех, кто не такой, как мы. Просто у нас это выражается иначе.

Жан повернулся ко мне, и в его глазах мелькнуло удивление – кажется, он не ожидал такого поворота.

– Возможно, ты прав, – тихо сказал он. – Но я ничуть не разделяю такое положение вещей. Хотя, может, и не стоит воспринимать все как должное. Может, мы просто привыкли?

Я улыбнулся его сомнениям.

– Конечно, не стоит. И вообще, личные убеждения стоит отставлять в сторону, когда в разговоре имеют место книги и духовное развитие. Искусство выше политики, выше национальностей.

Жан помолчал, а потом вдруг посмотрел на меня с живым интересом:

– Раз мы уже заговорили о книгах, то скажи: что в списке твоих любимых произведений, Филипп?

– Как ни странно, английская и американская литература, – ответил я, задумчиво глядя на плывущие за окном облака. – Хотя в последнее время я читаю исключительно французов. И надо сказать, что меня до нелепого восхитила «Планета людей» Экзюпери. Ты, должно быть, тоже читал?

Жан оживился, глаза его блеснули узнаванием.

– Да. Точно читал! – воскликнул он. – Превосходный сборник. Там есть такая глубина, такая любовь к человеку… А как тебе наши современные романисты?

Я пожал плечами, размышляя.

– Все они не похожи друг на друга, хотя, если присмотреться, освещают одну и ту же, уже порядком надоевшую тему.

Жан прищурился, заинтригованный:

– Какую же?

– Проблемы общества потребления со всеми его вытекающими, – я сделал паузу, подбирая слова. – Культура денег, культ вещей, безнравственность и бездуховность. Все это уже стало общим местом, но они продолжают об этом писать. Иногда талантливо, иногда не очень.

Жан понимающе кивнул и уточнил:

– Ты имеешь в виду Перека, Ремакля и де Бовуара? Они как раз об этом.

– Да, и список этот можно продолжать до бесконечности, – кивнул Жан. – Веркор, Коронель… Все они разоблачители буржуазного общества и погони за выгодой. Каждый по-своему, но бьют в одну точку.

Я задумчиво побарабанил пальцами по столу.

– Тема достижения целей человеком за счет унижения остальных, конечно, далеко не новая, – заметил я. – Бальзак, Флобер, Стендаль, Золя задолго до них описывали порочность всей системы в целом. Так что новые авторы, в общем-то, не открывают Америку.

Жан хотел что-то добавить, но я решительно прервал его:

– Ну, ладно, хватит тратить время на болтовню, – сказал я, решительно открывая учебник и настраиваясь на изучение очередного списка французских глаголов.

Оглядываясь назад, могу сказать одно: тот наш разговор не прошел бесследно. Из него я многое понял о Жане. Он, безусловно, не был поверхностным человеком – начитанный, острый на язык, с цепкой памятью. Но при этом в нем чувствовалась какая-то внутренняя статика, отсутствие стремления. От такого, как он, никогда не услышишь лишнего – он умел держать дистанцию. Мог часами разглагольствовать о высоких материях, но в конечном счете не придавал своим словам особого значения, словно это была всего лишь игра разума. Бесспорно, Жан многое знал и мог дать дельный совет, но сам вряд ли бы принял помощь от других. Слишком замкнут, слишком погружен в свой внутренний мир.

Глава 8

Наконец Камила сообщила, что готова вылететь из Лондона. Это случилось даже немного раньше, чем мы планировали, и я попросил Жана съехать поскорее – в его помощи я уже не нуждался. Он вполне мог продолжать приходить ко мне в контору в обеденный перерыв, если хотел. Жан понял все без лишних слов, собрал свои немногочисленные пожитки и исчез из моего жилища так же незаметно, как и появился.

Я очень обрадовался тому, что скоро увижу Камилу. За эти месяцы я успел соскучиться по-настоящему, до физической тоски. Мне не хватало ее присутствия, ее голоса, ее смеха. И теперь, когда разлука подходила к концу, я все чаще думал: оценит ли она квартиру, которую я для нас выбрал? Не покажется ли ей здесь тесно? Хотя мы планировали после свадьбы перебраться в жилье попросторнее, я все равно старался привести свое временное пристанище в идеальный порядок.

Признаюсь, иногда я вспоминал Джессику – девушку, которая открыла во мне что-то новое, заставила взглянуть на мир иначе. Я был благодарен ей за эту случайную встречу и в глубине души надеялся, что мы еще увидимся. Но время шло, и я все чаще понимал: возможно, она всего лишь одна из тех многих людей, которые однажды встречаются на нашем пути, чтобы исчезнуть навсегда. Я смирился с мыслью, что больше никогда ее не увижу, и вернулся к прежнему ритму жизни, решив двигаться дальше по намеченному пути.

Пока я был занят работой, мысль о предстоящей женитьбе не слишком меня тревожила. Сделав предложение Камиле, я искренне считал, что сделал удачный выбор. Но брак есть брак – таинство, которое может обернуться чем угодно. Многие мужчины не в состоянии решиться на этот шаг сразу, и это неудивительно. Я не был исключением, а потому не спешил обременять себя излишними заботами раньше времени. Мне хотелось, в первую очередь, состояться в карьере, встать на ноги, обрести уверенность в завтрашнем дне.

Как я уже говорил, дело неуклонно шло к моему повышению. Не буду скрывать: мне пришлось здорово для этого потрудиться, вложить немало сил и нервов. Начальник, узнав о скором приезде моей невесты, неожиданно решил пойти мне навстречу. Без особого энтузиазма, скорее деловито, он признал, что в конторе по достоинству оценили мои методы работы. В первое время зарплата выросла не намного, но, тем не менее, это была существенная прибавка – и хорошее подспорье перед семейной жизнью.

После работы мы с Виктором и Андре по-прежнему частенько посещали новые, еще не освоенные широкой публикой рестораны и клубы. Порой мне казалось, что в Париже я веду исключительно праздную жизнь. И вот в один из таких вечеров мы снова отправились на променад, чтобы обсудить накопившиеся темы и просто приятно провести время.

– Жан подарил мне старенький, ненужный ему проигрыватель, – решил я поделиться новостью с коллегами, довольно потирая руки.

Андре лукаво прищурился и усмехнулся:

– Какой щедрый у тебя переводчик! Или вы уже успели сдружиться?

– Немного, – пожал я плечами, но улыбка выдала меня. – Я даже купил несколько пластинок и начал собирать коллекцию.

Андре удивленно поднял брови:

– Меня поражает, как вы оба быстро спелись. Значит, ты теперь всерьез увлекся французской музыкой?

Я задумался на мгновение и лишь потом ответил:

– Как ни странно, да. Английские песни перестали меня завораживать с тех пор, как я покинул родину. Видимо, Париж и вправду меняет людей.

– Ну и хорошо, значит, у тебя выработался вкус, – подшутил Виктор, подмигивая Андре. – Сейчас чего только не найдешь на прилавках. Нам очень повезло жить в такое время, когда почти все можно купить.

Я задумчиво покачал головой:

– Я не из тех, кто привык жаловаться. Но хочу заметить, что нынешние хозяева монополий и банков весьма заинтересованы в широком развитии потребительской лихорадки. Чем больше мы покупаем, тем богаче они становятся.

– Так выпьем же за научно-технический прогресс! – воодушевленно воскликнул Андре, протягивая бокал. Мы чокнулись, но Виктор, вместо того чтобы выпить, задумчиво посмотрел на вино в своем бокале.

– Не стоит забывать, что Франция оказалась в нелегком положении после войны, – произнес он озадаченно. – В области экономики ей пришлось догонять соперников по мировому рынку, предпринимая колоссальные усилия. Телевидение, журналы, газеты, кино – все стало полем для битвы за покупателя… И в этой битве не всегда побеждает качество...

– Я искренне возмущен оболваниванием общества, – перебил его Андре, нетерпеливо взмахнув рукой. – На самом деле так мало мыслящих людей, способных не вестись на эту гонку потребления. А как же интеллектуальный багаж? Неужели он теперь ничего не значит?

Виктор тяжело вздохнул, обвел взглядом зал и тихо произнес:

– Так много вопросов и так мало ответов. Как это ни печально, сейчас почти все живут по канонам потребления. И мы не исключение, – в его голосе послышалась горечь. – Мы тоже часть этой системы, хотим того или нет.

Я задумчиво почесал затылок, собираясь с мыслями.

– Как ни стараешься быть снисходительным и современным, все равно ловишь себя на мысли: это не жизнь, а сплошное испытание, – сказал я наконец. – К сожалению, страсть к транжирству незаметно, но верно убивает в нас живые чувства и искренние отношения. Мы разучились радоваться просто так – теперь у всего должен быть ценник.

Мои слова повисли в воздухе. Каждый из нас задумался о своем.

Наш разговор, начавшийся с легкой, почти шутливой беседы, незаметно перерос в нечто серьезное – в размышления о времени, в котором мы живем. И действительно: в богатейшей стране, диктующей миру моду, большинство граждан носит безликую фабричную одежду. В государстве с живописной природой, очаровывающей миллионы туристов, половина населения никогда не видела дальше своего квартала. Стало очевидным: господствующая идеология потребления незаметно, но верно вытеснила не только веру и нравственность, но и саму духовную культуру. Мы променяли душу на комфорт – и, кажется, даже не заметили этой сделки.

Глава 9

В день прилета Камилы я отправился встречать ее вместе с Жаном. Он не возражал – ему давно хотелось познакомиться с настоящей англичанкой, и меня забавляло, что мой переводчик, не зная ее, считал эталоном женственности.

Увидев Камилу в толпе прибывших, я буквально обомлел. Она так изменилась! Короткая стрижка, изящный приталенный брючный костюм, шляпа с широкими полями – весь ее облик кричал о том, что она основательно подготовилась к новой жизни. Я даже не сразу нашелся, что сказать, – просто стоял и смотрел на нее, пытаясь справиться с нахлынувшим очарованием. Камила молча улыбалась, ловя мой восхищенный взгляд, и было очевидно: она довольна произведенным эффектом.

– Милый, ты так похудел! – обеспокоенно воскликнула Камила, заключая меня в объятия, и нежно поцеловала. – Тебя что, здесь совсем не кормят? Или местная еда слишком низкокалорийная?

Я рассмеялся, чувствуя, как напряжение последних месяцев отпускает, и решительно перевел разговор:

– Познакомься, это Жан! – сказал я, жестом приглашая его подойти ближе.

– Очень приятно, – сказалал Камила, галантно протягивая руку. – Камила!

Жан, не скрывая восхищения, слегка склонил голову:

– Вы само великолепие, мадемуазель. Истинное воплощение элегантности.

Она кокетливо улыбнулась, но ответила с достоинством:

– Ну, что вы! Я весьма польщена таким комплиментом. Сразу видно – настоящий француз.

Закончив с формальностями, мы отправили багаж с посыльным и решили сразу же прогуляться по городу.

– Ты не устала? – спросил я с надеждой в голосе, мечтая услышать отрицательный ответ.

Камила оживилась, расправила плечи и глубоко вдохнула:

– Нисколько! Местный воздух определенно придает мне бодрости. Я готова покорять Париж хоть сейчас.

– Отлично! – обрадовался я. – Тогда вперед, навстречу приключениям!

Мне не терпелось показать Камиле Париж таким, каким его видел я, – не туристическим, а живым, дышащим, настоящим. И первым делом мы, конечно, отправились к Эйфелевой башне. Сколько ни смотри на нее, каждый раз поражаешься: несмотря на гигантские размеры, она кажется легкой и изящной, парящей в воздухе, словно сотканной из миллиона кружев.

Жан, как истинный парижанин, тут же предложил подняться на смотровую площадку – чтобы увидеть город с высоты птичьего полета. Я и не подозревал, что оттуда открывается такой бесподобный вид. Мы поднимались все выше, и Париж постепенно превращался в игрушечный: крыши домов, крошечные фигурки людей, ниточки дорог, спичечные коробки машин – все казалось настолько миниатюрным, что даже не верилось в их реальность. Город дышал под нами, раскинувшись до самого горизонта.

– Как же красиво! – выдохнула Камила, и в ее голосе послышался искренний восторг. Она крепко обняла меня, прижимаясь всем телом, словно боялась, что этот миг исчезнет. – Филипп, сегодня самый счастливый день в моей жизни. Я никогда не видела ничего прекраснее.

Жан стоял чуть поодаль, наблюдая за нами с теплой, но немного грустной улыбкой.

– Жаль, что я холостяк, – произнес он с неподдельной тоской. – Глядя на вас, даже мне, закоренелому скептику, хочется верить в любовь.

Я отстранился от Камилы, но продолжал держать ее за руку, и посмотрел на Жана:

– Ничего, дружище, ты еще найдешь свою половинку. Париж – город любви, здесь это случается со всеми. Главное – верить.

Тот грустно усмехнулся и пожал плечами:

– Надеюсь… – и добавил тише, скорее для себя: – В конце концов, даже у старого холостяка есть шанс.

Тот день стал одним из самых счастливых за последнее время. Камиле нравилось буквально все: и Париж, раскинувшийся у ног, и уютные улочки, по которым мы бродили, и даже суета местных кафе. Я сразу разглядел в ней тот самый запал, ту искру, которая дала мне понять: наша новая жизнь только начинается. В ее глазах я был не просто женихом, а первооткрывателем, проводником в мир, о котором она, кажется, всегда мечтала, но боялась признаться.

Жан тоже не скрывал восторга. Он заразился нашим настроением и, пребывая в невероятном душевном подъеме, пообещал свозить нас на море в середине лета.

Домой мы вернулись только под вечер, уставшие, но счастливые. К нашему удивлению, у нас хватило сил разобрать все восемь чемоданов Камилы. Вещи мгновенно заполнили каждый уголок квартиры, и стало совершенно очевидно: долго мы в такой тесноте не проживем, нужны апартаменты попросторнее.

К моей огромной радости, Камила оценила жилье, которое я для нас выбрал. Она нашла его уютным и милым. Но больше всего ее впечатлил вид с террасы. Мы вышли туда затемно, и она впервые увидела ночной Париж во всей его великолепной, мерцающей красе. Город лежал у наших ног, переливаясь огнями, и в этот момент я понял, что мы действительно дома.

Мне казалось, что я уже не могу обрадовать ее сильнее, но когда речь зашла о моем повышении, Камила буквально засветилась изнутри. Счастье плескалось в ее глазах, озаряло улыбку, делало ее еще прекраснее. Если бы в тот момент кто-то наблюдал за нами со стороны, он увидел бы двоих безумцев, влюбленных в жизнь.

Чувства, связывавшие нас так прочно, словно наделяли безграничными возможностями. Мы могли свернуть горы, переплыть океаны, завоевать этот город. Для нас это было началом большого романтического приключения, первой главой книги, которую мы писали вместе. Где бы мы ни были, мы упивались друг другом, каждой минутой, проведенной рядом. Каждая клеточка моего тела жаждала такой жизни – полной, яркой, настоящей, – и я не собирался лишать себя этого удовольствия.

В одну из жарких летних ночей, когда мы лежали в постели, утомленные зноем и друг другом, Камила застала меня врасплох. Она приподнялась на локте, посмотрела на меня в полумраке и спросила как бы невзначай:

– Ты уже решил, когда мы сыграем свадьбу?

Я замер, сделав вид, что не расслышал, уткнувшись лицом в подушку. Но Камилу не так легко было провести.

– Или ты передумал? – ее голос звучал с легкой хитринкой, но в нем чувствовалась и настороженность. Она села на кровати, опершись спиной о стену, и медленно закурила, глядя на меня исподлобья сквозь струйку дыма.

Надо сказать, что всякий раз, когда я пытался представить себе организацию свадьбы, меня охватывала легкая паника. Слишком много деталей, слишком много условностей, слишком много всего, что могло пойти не так.

– Я не могу больше ждать! – Камила резко вскочила с кровати, подошла к столику и налила себе еще выпить. – Порой мне кажется, что для тебя брак, как таковой, совсем не имеет значения. Ты целыми днями думаешь только о работе. Я, конечно, это ценю, но ведь весь свет не сошелся клином на твоей конторе!

Она сделала большой глоток и продолжила, уже спокойнее, но в голосе звенела обида:

– Между прочим, Джон спрашивал меня о свадьбе перед отъездом. А Элизабет очень надеется стать подружкой невесты. Ты хочешь разочаровать их?

Я поморщился, услышав это имя.

– Твоя подруга – та еще показушница, – ответил я раздраженно. – Ты же знаешь, как я ее не люблю. И терпеть не могу ее фальшивый акцент. Если мы пригласим ее, придется звать всех знакомых. А она – самое большое трепло в Лондоне, разнесет новости быстрее телеграфа.

Камила всплеснула руками:

– Филипп, не сердись, но что в этом плохого? Мне кажется, ты слишком утрируешь. – Она сделала паузу, посмотрела на меня внимательно и спросила: – И вообще, ты уверен, что хочешь провести свадьбу в Париже?

– Да! Но думаю, нам лучше устроить скромное торжество в кругу близких, – ответил я, стараясь говорить спокойно, но чувствуя, что разговор уходит не в то русло.

Камила дернула плечом и с раздражением допила залпом остатки сухого мартини, даже не поморщившись.

– Я все это себе не так представляла, – процедила она.

– Порой я боюсь, что ты ждешь от меня невозможного, – устало произнес я и, не желая продолжать эту тему, демонстративно отвернулся к стене.

Но Камила не собиралась сдаваться. Она решила меня позлить – и выбрала для этого самое болезненное.

– Джон вполне мог бы на первых парах помочь нам финансово, – бросила она.