Цех

ШаМаШ БраМиН

Цех

Не спрашивай меня про любовь. Боюсь, ответ тебе не понравится. Все, что о ней нужно знать – сцены порнофильмов. Весь смысл – зачатие очередного существа, обреченного на полвека страдании. Что ни говори, любовь всего лишь первородный грех. Добропорядочное название животной страсти. Гнусная процедура пошива простенькой одежонки сомневающемуся ангелу. Типа бородатый Биг Босс на облаке говорит своему офисному планктону: «Это кто тут у нас хотел повышения зарплаты? Кому условия работы не нравятся? Тебе, светоносный? Ну-ка снизойди-ка на район! Глянь, как другие живут! Убедись, в моем офисе не так уж и плохо. Ага, вот и Адамчик Евку обрюхатил. Как нельзя кстати. Специально под тебя костюмчик подогнали»

Процесс шитья, сам по себе – перепихон. Что-то во что-то входит, колит, пробивает. Затем выходит. Снова входит – выходит. Извергает в окровавленную ткань гноеподобную, тягучую, как нить, субстанцию. Одним словом – вязка. Жуть. Ни сам процесс, ни тем более результат в принципе, не могут нравится. Подумать только, мое тело – швейная машинка! Пэчворк для смутьянов небесной канцелярии. Нет уж, как-нибудь без меня. Сорян.

– Пап, я в туалет хочу.

– Сильно хочешь? Не потерпишь?

Я вообще не хотела в туалет. Просто скучно. Телефон забрали на входе. Заняться нечем. От слова совсем. Сиди и пялься на белые стены. На привинченные к полу стулья. На стол с перегородкой. На образцы дурацких форм – заявлений, жалоб. На еще трех посетителей: сидят уткнувшись в бумаги, делают вид что их здесь нет. На кислое лицо за стеклом с надписью «Дежурный»

– Нет! – заныла я. – Сильно хочу.

– Сейчас, погоди.

Папа подошел к стеклу. Кислая мина дежурного на секунду сменилась любопытством. Должно быть, у босса небесной канцелярии было такое же, когда кто-то из ангелов посмел заикнуться о повышении зарплаты.

– Не положено, – ответил металлический голос репродуктора.

Поникши, папа вернулся на место.

– Велено терпеть, – сказал он и вздохнул.

– Сколько терпеть? – я понимала, вопрос не по адресу, но надо же о чем-то поговорить.

– Не знаю, доцик, – еще раз вздохнул папа. Он ненавидел государственных учреждений. Поход в поликлинику, паспортный стол, банк, не говоря уж про ЖКХ, вызывали в нем истерику. Даже почта. За посылками из «Алика» ходила я или мама. – Чего это нас сюда позвали?

– Ой! Который раз повторяю: не знаю. Я ничего не творила, никому ни хамила, по интернету не шастала.

– Может, кто из одноклассников, с твоего телефона …

– Паааап! – как же он меня достал. – Никому я свой телефон не давала!

– А может, когда домашку делала? – он аж просиял от тупой догадки. – По химии или физике. Дала запрос и даже не поняла.

– Нееет, – протянула я, закатывая глаза. – Слово «бомба» в поисковике не писала. Вообще нигде не писала. «И гил» не писала, и на марши не ходила. Оставь меня в покое.

Я отвернулась, не в силах больше слушать этот бред. Он опять вздохнул.

– Ну так в чем же дело? Ладно бы полиция. А так – эти …

Словно подслушав его слова, лязгнул электронный замок. Открылась серая бронированная дверь. В зал вошла женщина. Присутствующие напряглись, как участники лотереи перед оглашением победителя.

– Кроитори! – объявила она, строгим властным голосом.

Папа подскочил:

– Это мы! Мы – Кроитору!

Взгляд женщины приобрел натренированный оттенок холодной доброты. За долгие годы службы она накопила целый арсенал взглядов «на все случаи жизни». К разочарованию, или к радости, остальных посетителей, дамочка шагнула к нам.

Лет ей было не меньше сорока. Профессиональный макияж скрывал лет пять. Форменная блузка с нелепой лентой обтягивала явно подвисшую грудь. То, что грудь подвисшая могла разглядеть только женщина, мужики такое не замечают. Им лишь бы большая. Пышные бедра натягивали юбку. Голени, наверняка безобразные, прятались в высокие черные сапоги на низком каблуке. О «казённости» формы лучше всяких погон говорили детали: часики Tissot, явно не китайские сапоги и аромат Bloom от Gucci. Всё это указывало на её выслуженный статус.

– Мария Кроитору?! – спросила она, нарочито заботливым тоном. – А вы, должно быть, ее отец, Ярослав Михайлович?

– Да, да, – закивал папа. – Именно так. Можно …

– Я вам все объясню. Не волнуйтесь. Присядьте.

Папа послушно плюхнулся на лавку.

– Следователь опросит вашу дочь. Не допросит, а именно опросит. Просто побеседует. Мы могли бы сами приехать к вам, но времени нет. Много работы.

– Да, да мы понимаем, – засуетился отец. – Служба…

Женщина изобразила что-то похожее на улыбку.

– Ну что, Мария, идем? Не переживай, мы не кусаемся.

«Только попробуйте» – хотела я сказать, но вовремя сдержалась. Мы с папой поднялись со стульев.

– Нет, нет, – заговорила фээсбэшница. На этот раз в ее голосе прорезались властные нотки. – Вы здесь посидите, – она обращалась к отцу.

– Но, – папа от переживания начал заикаться, – Маша несовершеннолетняя и по …

– Думайте мы не знаем? – добродушие ее тона смешалось с легкой издевкой. – Мы знаем. По закону, на следственных мероприятиях с участием несовершеннолетних должен присутствовать опекун или социальный работник. Она уже ждет. А вы только помешаете. Ждите здесь.

Папа набрал в грудь воздуха. Мне показалось, он сейчас взорвется от возмущения. Его единственную дочь забирают непонятно куда, а он должен просто сидеть? Никогда! Я вспомнила мамину историю о том, как папа чуть не разнес аптеку, когда ему отказались продать для меня антибиотики без рецепта. Всегда робкий и нерешительный, он закипал если дело касалось меня.

– Ждите здесь, Ярослав Михайлович, – повторила женщина. Из голоса исчез намек на любезность. Остались лишь властность и жесткий напор. – Не усложняйте себе жизнь.

Папа выдохнул. Взгляд фээсбэшницы смешал с грязью все его чувства, всю его сущность. Я даже почувствовала запах помоев.

– Пап, – вмешалась я, сама того не ожидая, – все ок. Ничего со мной не случится. Не переживай.

И, конечно, как всегда, вышло только хуже. Реплика подзадорила его. Он снова набрал воздух и выпалил:

– Я имею права!..

– А мы имеем право, – перебила его женщина, чеканя каждое слово, – сообщить в школу, вам и вашей жене по месту работы, в службу опеки о подозрении в ненадлежащем уходе за несовершеннолетним. К нашей организации обычно прислушиваются.

Папа умоляюще посмотрел на меня. Казалось, еще немного и он разрыдается. Мне стало его жалко. Какой же он у меня ребенок!

– Правда, пап. Все в порядке, – голос мой прозвучал бодро, и эта бодрость передалась отцу.

– Я тут, доцик. Если что… – он покосился на фээсбэшницу. В её глазах мелькнуло то же любопытство, что несколько минут назад у дежурного за стеклом. Папа замолчал, недоговорив.

– За мной, – приказала женщина. От притворной доброты не осталось и следа.

За бронированной дверью, защищающей власти от народа, оказался узкий коридор. Слева и справа я увидела несколько дверей. Мы вошли во вторую.

Внутри все было как в американских детективах: широкий стол, два стула, друг на против друга, серые стены и огромное зеркало, за которым наверняка прятался «тайный» наблюдатель. Мне стало смешно: креатива наших спец служб хватило только на копирование. Если бы не американцы со своим кино, я бы сидела на деревянном табурете под светом настольного прожектора.

Женщина вышла, захлопнув за собой дверь. Я присела на привинченный к полу стул и уставилась на своё отражение в зеркале. Прошло довольно много времени… или только показалось?

Наконец в кабинет ввалился низкорослый качок с выпученными рыбьими глазами. На вид ему было то ли тридцать, то ли сорок, а может и все пятьдесят. В любом случае – старикан. Все, кому за тридцать стариканы.

Он небрежно швырнул на стол папку, смерил меня укоризненным взглядом и приказал:

– Рассказывай!

Я оторопела. Что рассказывать? Чего он хочет? А! Думает, я растеряюсь и … и что?

– Вы кто? – спросила я с вызовом. В жизни я усвоила одно: с нахалами надо по-хамски. Сначала нагрубить, а дальше – посмотрим.

Качек наклонился и выпалил в лицо:

– Вопросы здесь задаю я!

Из его пасти тянуло немытыми зубами, табаком и больным желудком. Если он решил меня запугать, то явно промахнулся адресом.

– Ну так задавай, – пожала я плечами. – Только не дыши на меня. Воняет как от дворняги.

Он оскалился, но отступил. Обошёл стол и не спеша уселся напротив.

– Имя, фамилия, год рожд …

– Не знаю, не помню, забыла.

– Так… – крепыш сдержал злость. – Даю последний шанс. Имя, фамил …

– Говорю же, забыла …

Широкая ладонь с грохотом опустилась на стол. Он перегнулся и заорал:

– Дурочку включила?! Думаешь, мы тут игрушки играем?! Нет! Тут всё серьёзно! Хочешь в камеру? Устрою к уголовникам! По блату!

Зря он орал. Товарищ не знал, что разговаривает с чемпионкой мира по выведению людей из себя. Этот титул мне единогласно присвоили завуч Светлана Ивановна, директриса Анна Борисовна, мама, бабушка и соседка напротив. А это, между прочим, авторитетное жюри. Ничего, господин следователь, кричите. Еще пять минут беседы и вас увезут с инсультом.

– Сколько? – спокойно спросила я.

Качок на миг растерялся. В глазах блеснуло, наверно по привычке. Где-то в мозгу брякнул колокольчик кассового аппарата – решил, я ему взятку собралась предлагать.

– Сколько чего?

– Сколько уголовников в камере?

– В смысле?

– Нда, – протянула я разочарованно, откинувшись на спинку стула. – А можно вопросы будет задавать кто-то поумнее? Или у вас здесь все такие?

Его лицо побагровело. Вот так-то! Не самый блестящий мой закидон, но сработало. Сейчас этот придурок должен был снова орать, пугать, может даже для «воспитательных целей» закрыть меня или влепить затрещину. Ну и пусть – хоть какое-то разнообразие.

Но следователь удивил. Он сел, потянулся за папкой, достал из внутреннего кармана куртки ручку и, пряча глаза, сказал:

– Как-то мы неправильно начали.

Я улыбнулась. Так с вами, хамами! Знай наших. Хорошо хоть не уперся как баран, признал неправоту. Значит, не законченный дурак. Можно и поговорить.

– Итак, – он глянул исподлобья, лицо передернулось. Моя улыбочка ему явно не понравилась, – я следователь управления ФСБ, старший лейтенант Никифорчук Игорь Анатольевич. У меня к вам несколько вопросов. Для протокола – фамилия, имя, отчество.

– А как же социальный работник? Я несовершеннолетняя.

– Да. Вы имеете право требовать его присутствия. Но она сейчас на другом допросе. Хотите подождать? Может два часа, может три.

Нет уж. Торчать здесь мне не хотелось. Но и уступать этому хмырю нельзя. Я поерзала на стуле, делая вид, что устраиваюсь поудобнее.

– Хорошо, – он вернул ручку в карман. – Не хочешь ни по-хорошему, ни по-плохому. А я ведь для тебя, дура, стараюсь. Послушай, что с тобой будет.

Он встал, сделал пару небрежных шагов и оперся об стену рядом с зеркалом.

– Твой дружок, Ромка Харченко, террорист. Знала ты или не знала – всё равно. Пойдешь как соучастница.

Наверно, тут я должна была схватиться за сердце, скорчить губы, захныкать, броситься к нему в ноги и умолять не губить. Так, лет сто подряд, в этих стенах делали если не все, то многие. И сейчас так сделает любой, кого хоть чуть заботит будущее. Но мне будущее не интересно. Я знаю, с каждым годом наше болото только скучнее и скучнее.

– Тебе дадут лет двадцать колонии. А там, поверь, никакой романтики. Днём за швейной машинкой горбиться, ночью, до хруста в челюсти, вылизывать вонючие щели сокамерниц.

– А откуда знаешь, что вонючие? – не выдержала я. Хотелось чтобы этот недоумок снова сорвался в крик. Но он держался.

– Ну да, – хмыкнул он, – по наивности думаешь, это не большая цена за борьбу с режимом? В конце концов лесбы тоже люди.

– А кто сказал, что я с кем-то борюсь? Это скучно.

– Такие, как ты, еще до суда ломаются. Думаешь, это игрушки? Нет. Игрушки кончились. Твой Рома собрался прийти с ружьем в университет и пострелять своих …

– Рома?! – я расхохоталось. – Рома Хорёк и ружье? Что-то путайте, товарищ следователь.

Тут я на себя разозлилась. Еще минуту назад поклялась игнорить этого солдафона, теперь же мило с ним беседую. Фу, Маша, ты такая мягкотелая!

– Ты еще не поняла куда попала? – голос его стал строгим. – Наша организация никогда и ничего не путает. Мы за ним давно следим. За контактами, за публикациями. Хочешь сказать ты не знала что он купил ружье?

Я молчала. И плевать, что молчание можно трактовать как угодно. Про ружьё я не имела ни малейшего понятия. И разговаривать с этим качком больше не хотела.

Он достал из кармана телефон. Кинул передо мной:

– Полистай фотки.

Даже не знала, что у Хорька есть аккаунт в ВК. Что за отстой? Телефон следователя трогать и в мыслях не было. Какая мне разница, что выставляет этот придурок Ромка. Я толком его и не знала. Так, пару раз зависали в одной компании. Нес какую-то чушь о насилии государства над личностью. Цитировал каких-то … эээ…. Кропоткиных, Прудонов и прочих Беркманов. Толком ничего и не поняла, даже стараться не стала – скукотища. Помню только, как на «восьмёрке» в парке Хорёк нажрался и привёл каких-то гопников. Представил их как «братьев пролетариев». В итоге все передрались, а его самого перестали звать. В общем, обычный клоун. Так что всё, что он постил, наверняка такой же дебильный гон.

Следователь увеличил фотографию. Я нехотя покосилась на экран. Хорёк, в круглых очках а ля Чехов, с жидкой дьяконской бороденкой, держал в руках какую-то древнюю берданку. На голову накинут худи, по его мнению – «брутальность».

– Вот что он пишет, – голос качка сделался тревожным. – «Следует начать с лицемеров в профессорских кабинетах!» Как тебе? Призыв к насилию!

Я не выдержала – расхохоталась.

– Да у этого идиота каша в голове. Полистайте дальше. Наверняка где-то написал, что профессора – лучшие друзья колхозников.

«Так! – мысленно влепила себе пощёчину. – Ты опять треплешься с этим козлом!»

– Хорошо, – качок пролистнул дальше. Хорек замахивался берданкой на камеру. – Подпись: «Достучатся до справедливости в ворота дворцов можно только прикладами винтовок».

– Ой, – я закатила глаза. – Он всегда нёс чушь…

«Заткнись! – прикрикнула я на себя. – Ни слова больше!»

– Да? – следователь оживился. – И многие его слушали?

Я молчала. На самом деле его никто не слушал. Когда Хорёк включал анархиста, все дружно посылали его. Более скучных речей я в жизни не слышала.

Следователь терпеливо ждал ответа. Не дождался – пролистнул дальше. На фото Рома приставил ствол берданки к подбородку.

– «Убей в себе государство!» – задумчиво прочитал качок. – Странная надпись. Хотя чего тут странного. Сначала застрели всех, потом себе пулю в лоб. Так? Он обсуждал с тобой свои планы?

«Мы с ним вообще не разговаривали. Хомяк и не умеет разговаривать. Треплется сам с собой и никого не слушает» – подумала я, но вслух промолчала. Качок не настаивал. Подождал немного, и листнул следующую фотку.

– Вот это уже интересно!

Хомяк стоял на фоне мэрии. Отдёрнув подол длинной чёрной куртки, показывал прижатую к телу берданку. Подпись гласила: «Не бывает тупых наций, бывают тупые правительства. Россия – лучший этому пример»

– Тут и госизмена, и разжигание межнациональной розни, и призыв к свержению власти. Дело серьезное.

Следак замолчал, явно ожидая моей бурной реакции. Я не издала ни звука. Ну а зачем одному козлу объяснять про другого козла? Смысл?

– Теперь внимательно меня послушай, – качок наклонился ближе. – Вижу ты девушка не глупая …

«Как? – чуть не крикнула я. – Минуту назад называл дурой!»

– … и понимаешь, словами разбрасываться нельзя. Предлагаю один-единственный раз. Больше разговоров не будет.

«Ну конечно, конечно!» – хотела его подстегнуть, но сдержалась.

– Закон есть закон. Роман Харченко должен ответить. Да так, чтобы ни ему, ни вашим друзьям больше приключений не захотелось. Это с одной стороны. А с другой, я же тоже человек. Зачем дураку жизнь калечить такими статьями? И не ему одному, а всей вашей гоп компании. Молодые, дурные. Перебеситесь и забудете эту блажь. Теперь ты понимаешь, что я на вашей стороне?

Я скорчила кислую гримасу. Этот недоумок становился все противнее и противнее. Еще немного и я взорвусь по-настоящему.

– Я готов закрыть глаза на эти террористические угрозы. Но отсидеть пару тройку лет он должен. Виноват ведь, как-никак. Хуже не станет, наоборот – мозги на место вернутся. Значит так: ты сейчас подписываешь бумажку, – он достал из папки полстраницы текста, – мы отправляем его на два года поселения. Считай – пионерлагерь. А тебя вообще отпускаю. Идёшь домой и живёшь как жила.

Качек положил передо мной лист и продолжил:

– Такие же подписали все девчонки вашей банды, – он открыл папку и стал демонстративно перебирать бумаги. – Екатерина Белова, София Коробкова, Ксения Долгорукова, Татьяна Карпова… ну и остальные. Ты ведь их знаешь?

«Ну конечно, болван! – хотелось взорваться. – Это мои одноклассницы, подружки, соседки с района. Как я могу их не знать?!»

Чтобы хоть как-то унять ярость, я заглянула в лист. Под словом «Заявление» было напечатано:

«Я, Мария Ярославовна Кроитору, 2008 года рождения, настоящим заявляю, что Харченко Роман Иванович 2004 года рождения, неоднократно склонял меня к сексуальным отношениям. Путем уговоров, угроз и обещаниями денежного вознаграждения предлагал вступить в интимную связь. А 22 сентября с.г. под предлогом проводить до дома, зажал меня в подъезде и насильственно трогал за интимные места. Я была вынуждена закричать и позвать на помощь соседей.

Прошу вас принять меры и изолировать сексуально не уравновешенного Харченко Романа, как представляющего угрозу здоровью и девичьей чести»

– Текст, можешь переписать сама, как тебе нравится, – пожал плечами следователь. – Я его составил по своему пониманию. Не знаю ж что у вас там в голове. Короче, если не нравится, перепиши. Главное, суть. И это, – он кашлянул, почесав шею, – короче, под капот я тебе не заглядывал, но если ты не того… в смысле, не девушка, можешь написать, что он тебя… ну… ты поняла.

Он усмехнулся так, будто предлагал скидку на базаре.

– А с меня грамота и звонок директору школы. Сделаем круглой отличницей.

Я не выдержала и расхохоталась. Смех вышел звонким и искренним. Этот кретин в погонах и правда держал меня за дуру.

– Э …, как вас там? – утирая слёзы от смеха, спросила я.

– Игорь Анатольевич, – подсказал он, моргая растерянно, хотя и пытался сохранить важный вид.

– Ну да, дядечка чекист Игорь Анатольевич, – протянула я, насмешливо выделяя каждое слово. – Я, может, и ребенок, но не лохушка. Можно скажу, что поняла из вашего прикола? Значит, этого придурка Хомяка вам укатать не за что. Его фоточки в нете тянут разве что на справку из дурки. Ружье, быстрее всего, игрушечное, иначе, как там? Ммм, короче, хранение оружия. Даже за перочинный ножик посадили бы без этих … опросов – не допросов. Я верно мыслю?

Рыбьи глаза качка округлились. Моя реплика явно застала его врасплох. Должно быть, подружки, если он с ними и правда говорил, от страха совсем мозг выключали. Хотя Катя курица по жизни. Софе вообще все по барабану. Вот Ксюха вряд ли стала бы раскалываться. У нее отец сидит. Кого он ещё называл? Таню? Ну та такая же, как Катя: слёзы – и на всё согласна.

– А звездочку ж на погон хочется? – прошептала я. – Или медальку? Уж не знаю чем вас тут награждают. А может, просто нравится малолеткам под капот заглядывать, а?

Лицо следователя налилось багрянцем. Он захлопнул папку и прошипел:

– Сука! Я тебе устрою сладкую жизнь.

– Эй, там, в зазеркалье! – меня уже было не остановить. – Вы что на работу по объявлению набираете? Умные к вам не идут? Одни психи безмозглые. Этого дурака, как тебя там? в вахтеры не брали, а в следователи пожалуйста! По сериалам учился. Стыдно, дядечка товарищ чекист! Я и то сериалы внимательнее смотрю. А! Нет! Все ясно! Ты ж ничего, кроме порнушки, не смотришь. Под капоты заглядываешь. В реале такому дебилу никто не дает, да?

– Заткнись! – прошипел он, сжав кулаки.

– А то что? Ударишь? Давай, дяденька товарищ чекист! Я ведь малолетка, еще и девчонка. Сдачи точно не дам. Не ссы в каблук!

Не знаю что на меня нашло. Это краснощекая, лоснящаяся морда. Надменные жесты. Противный голос. Фу! Я готова была вцепится ногтями в эти рыбьи глаза. Хотя, если честно, ничего такого он мне не сделал. Обычный мужичонка, которому власть подарила уверенность палача. Может, в другой день я бы и подписала это заявление. На Хомяка мне наплевать – придурок каких миллион. Но сегодня, меня бесило все! Гормоны наверно. С ними не совладаешь. Если бы на этом «опросе, не допросе» был папа или хоть кто-то ещё, я бы истерик не устраивала. Но сейчас – всё взорвалось в голове за секунду. На ту секунду, когда мне показалось, что этот дебил реально замахнётся.

Дверь распахнулась, и влетела статусная баба – та самая, что привела меня сюда.

– Игорь, выйди!

– Но, Дарья Михайловна, я …

– Пошел вон!

– Есть, товарищ майор, – пролепетал качок, хватая папку и пятясь к двери.

В проеме женщина скороговоркой прошипела:

– У нее истерика. Такое плевое дело обосрал!

– Товарищ майор, я …

– Головка от хуя! Пошел вон!

Как только дверь закрылась, статусная баба нацепила на лицо маску искреннего участия:

– Может водички?

Я мотнула головой.

– Извини. Действительно, понабирают черти знает кого. Не с кем работать…

– Я без папы говорить не буду, – уверенно заявила я. Нет, дело было не в страхе перед этими «товарищами». Просто я знала себя: снова наговорю лишнего, взорвусь, нахамлю. А эта баба – не дура. С качком не сравнить.

Женщина вздохнула:

– Ты неправильно все поняла. Роман Харченко действительно опасен. Сегодня он ходит с музейной репликой. А завтра? Ты уверена, что завтра он не достанет настоящую? Или гранату? Пострадают люди. Может, даже твои друзья.

– Позовите папу!

– Да, да, конечно. Еще секунду. Ты, наверно, думаешь мы злодеи. Губители свободы. Погоны нам нужны, ордена. Нет, девочка, все не так. Знаешь, чего я хочу больше всего?

Мне было всё равно. Лично я хотела домой.

– Мне нужно, – продолжила она, – приходить вовремя домой. Проверять у сына уроки. Готовить мужу ужин. Смотреть перед сном сериал про допросы. Но нет. Я живу здесь, в управлении. Потому что знаю, кто-то должен вовремя останавливать таких как Рома. И без твоей помощи нам не обойтись.

– Позовите папу! Или … или я сейчас закричу!

Слова мои прозвучали как угроза. На самом деле я не хотела угрожать. Просто хотелось домой. Мне не было дела ни до Хомяка, ни до качка, ни до этой стервы. Я боялась снова сорваться и ещё сильнее всё испортить.

– Хорошо, – сдалась баба. – Только прошу тебя подумать. Что будет с тобой? Таких, как Рома, в твоей жизни будет много. Ты красивая девушка и …

– Ааааа! – заорала я, чувствуя, как рвутся связки. Как еще объяснить, что мне нет дела ни до кого. Мне просто сильно хочется домой!

Женщина медленно встала, открыла дверь:

– Приведите ее отца! – и добавила. – Сначала эту из социалки!

Я перестала кричать. Прокашлялась. В горле першило.

– Можно воды? – попросила я.

– Обойдешься, – гаркнула баба, зло глянув прямо в глаза.

Вошла женщина средних лет, с крашеными рыжими волосами и в очках. В стеклах блестело равнодушие.

– Если что, – приказала ей статусная, – ты все время находилась здесь. Понятно?

Рыжеволосая кивнула, подошла к столу и открыла для убедительности папку. Вскоре привели и отца. Выглядел он растерянным, но, увидев меня, приободрился:

– Доця!? Маша? С тобой все в порядке?

– С ней все хорошо, – ответила за меня рыжеволосая. Роли в подобных спектаклях у них давно отрепетированы.

– В порядке?! – удивился папа. – Я же вижу …

– Пройдите, – перебила его баба. – Сейчас вам принесут стул.

Папа подошёл ближе, посмотрел в глаза:

– Тебя обижали?

Я кивнула.

– Так, гражданин Кроитору, – продолжила статусная. – Вашей дочери, Марии Кроитору, предъявлено обвинение в соучастии в подготовке террористического акта.

Папа в изумлении уставился на меня.

– Пап, это не правда! Они Рому Хомяка хотят посадить, а я не хотела подписывать …

– Учитывая, что подозреваемая несовершеннолетняя, на время следствия, так и быть, оставим ее на свободе. Вам нельзя покидать город, – сухо произнесла следовательница. – Подпишите здесь. Сейчас Марию дактилоскопируют, сфотографируют. Внесут данные в базу ФСБ.