Валя-Валентина: побег в никуда

«Ладненько, – говорили они потом, – ошибки бывают всякие. Будем думать. Возможности громадные у нас. Случае чего, центр поможет».

«Но почему у нас в провинции, производительность низка? Надо срочно выравнивать с центром. Продать заводы. Немедленно! Заставить этот челядь, проживающий на этой территории, работать по «Стахановский». Шестьдесят часов в неделю, с одним выходным. КЗоТ выправим. Люди, спасибо нам скажут»

И пошла эта кота – Васи, по провинции лавинами. Заводы, объекты, отданы «дядям – кастратам». Начальство не понимал, объекты проданные, «дядям» пришлым, после них, почему – то не обновлялись. Что тогда будет провинцией, с её населением. Также, как и со страной, проданные или арендованные иностранцами земли, с богатыми полезными ископаемыми. Яна, когда видела с экрана телевизора рекламу: «Газпром – это национальное достояние», начинала хохотать, что её мама терялась, призывала мужа к помощи, чтобы родную дочь урезонить.

– Вот, с такими рекламами, скоро мы прикрыть срам не сможем. Папа, – обращалась она к нему, – ты же там чуть поближе… Намекнул бы нашему губернатору, корректировать чуть нашу конституцию». Там ведь четко прописано: «Земля и другие природные ресурсы используются в Российской Федерации как основа жизни и деятельности народов». Народов, папа, проживающих на соответствующей территории».

–Ты, дочь, – мягко перебивал её тогда отец, – ты плохо, видимо, изучила нашу конституцию. Там продолжение еще есть, в дополнительной статье: «Земля и другие природные ресурсы могут находиться в частной, государственной, муниципальной и иных формах собственности». Ты это понимаешь, дочь? – Вскоре стальные нотки посыпаться, и папа тогда совсем тогда разойдется, а мама, как всегда усядется где – то в сторонке, а лучше всего на кухне, начнет лить в стакан свои капли из пузырька.

Почему и она, после окончания этого кулька, да и института, перебралась в Москву, а затем и вовсе укатила к этой неаполитанке, к этой тетке, которая по переписке с нею обещала, что её она не обидит. Но как же Яна тогда опростоволосилась, обещанием этой парализованной тетки. Когда она впервые у нее в доме объявилась, Яна была восторге за себя, что она, наконец, вырвалась за границу, почувствовала себя раскрепощенной, и она думала, что эта её работа за границей, будет такой легкой, как прогулка. Но с первой минутой она, в глазах этой тетки, увидела не то, что восторг, а какое-то болезненное любопытство – это как в зоопарке, посетители глядят на диковинную мартышку, розовый зад. Также и эта неаполитанка, глядела на нее настороженно, с любопытством. В глазах её, тетка все хотела увидеть, наконец, эту загадочную душу, этой русской. Ведь за границей, народ, живущий там, не понимает, откуда приехала Яна. Есть там и другие национальности, живущие среди русских. Но там, по их понятием, раз человек приехал из России, то, получается, там живут только «Руссо Иваны». Поэтому, она Яну звала, подзывая её к себе: «Руссо, Руссо». Этого Яна могла еще вытерпеть, но вот, когда она принимала душ, или переодевалась, эта болезненная старушка, доходила до того, что без зазрения совести, заглядывала даже под нижнее белье, проверяя, чиста ли надеванное Яной платье. Тогда, Яна кричала на нее, объясняя: «Не мы ведь с годами не мылись?! Помои сливали из окон. Что историю свою забыли? А у нас, даже тупые крестьяне в деревнях, моются в каждую неделю в бане, с березовыми вениками. Показала бы я тебе, умрешь ведь от нашей русской бани. Вскоре, Яна так насытилась с этой заграничной жизнью. Да и спасибо неаполитанке, освободила она её от ежедневного унижения: утку под нее совать, выслушивать от нее всякую ерунду, о русской загадочной душе, сильно заболела, родные её увезли на лечение в больницу. А Яна, оставшись без дела, без этой неаполитанке, заторопилась Москву. Языковым барьером, она сильно преуспела и поняла, в Москве она без работы не останется. Так и получилось. Нанялась в ново русской семье, учительницей их чада. А эти свои,» русские», с ума, видимо, стали сходить от этих шальных денег. Живя в России, зарабатывая эти шальные деньги тут, они, а и правда, не любили «эту» страну, обычаи, язык, подавай только им все нерусское, заграничное. Яну страшно даже забавляло, когда она слышала их «русскую», коверкающую речь. Как говорится, тут без переводчика нельзя было не обойтись. В речах их, сплошной восторг запада. Иногда Яна, устало говорила себе, удивленно слушая их овечью речь: «И эта наша элита, выходит? Об этом мечтала веками, наша за долбанная Русь?» Но долго грустить Яна не умела. Платили ей эти ново русские прилично. В Москве с такими деньгами, можно было жить не плохо. Вот, открылось «окно», ново русские укатили на некоторое время за границу со своим чадом, а ей, что, ждать их, когда они объявятся снова в Москве? Раз уж так получилось, представилось побыть на своей исторической родине, то почему бы ей этим не воспользоваться. Обязательно воспользуется она этим «окном». Денег у нее теперь свободных, предостаточно. Зачем ей копить, дрожать за них. Жалко, вот, замуж никто её не звал. За плохих мужиков ей не хочется терять время, а достойные, будто, все заняты. Даже переспать с кем попало, ей тоже не очень хочется. А пора ей уже завести детей. Ведь ей уже немало лет, а познать истинную любовь, ей так до сих пор не довелось. Может, она сама была виновата в этом? Кто с нею хотел, она его сама отшивала, как только в нем распознавала, временщика. И Кирилла своего, провинциала, пришлось ей забраковать.

«Какой он муж – говорила она. – Очкарик, да и невзрачный еще».

А девушка она была видная. Высокий рост, груди торчком торчат. Зад у нее – мужики просто падают. А какая она еще продвинуто умная была. Нет, все же она ошибочку тогда совершила, когда она поступала после этого кулька, в этот иняз. Надо было ей послушать отца, который почти кричал ей в лицо, чтобы она пошла юрфак. Кто теперь прав, никто ведь не знает. Итальянский она теперь, в совершенстве знает, русский язык – это её почти родной язык, а мокшан скую, мама сама не захотела, чтобы она совершенстве знала. Сказала, как отрезала:

«Ты в городе живешь. Нечего голову забивать. Мы среди русских живем. Изъяснятся, умеешь, ну и, ладно».

***

А тогда, если бы Яна послушала отца, пошла по другой стезе. Возможно даже, она бы стала, как и её папа, политиком. Пусть даже, по региональной стезе. Там тоже такая была политика, как и везде. Но, видимо, не судьба ей было служить в политике.

– Валь, что молчишь? Задала тебе вопрос. Кто он у тебя теперь?

– Яна, забыла? Он же у меня журналист.

– Да знаю, Валентина. Знаю. Он, что так и остался в таком качестве? Помнишь, как было тогда интересно жить. Перестройка, становление той демократии. Концерты с экрана политиков. Драчки, кулачные бои, в Государственной думе. Сегодня, вон, просмотрела наши местные газеты, что отец выписывает. Там, одной мертвечиной пахнет. Чуть от скуки не умерла. Ни одной живой строки в газете не увидела. Все серо, хвалебно, лизоблюд, но. Больше половины страничек в газете, запиханы рекламы и программы телевидения. Помнишь? Как твой и эти его дружки, газету свою выпускали? «Семь дней», назывался. Умопомрачительно было интересно читать. Какая была борьба за первенство. Жить хотелось. А в итоге? Пшик. Всех раскидали потом, кого куда. Главный редактор теперь, слышала, в книжном издательстве отшивается, газету прикрыли, а зама его, слышала, вышвырнули из нашей провинции. Теперь он, говорят в Москве. Будто бы пристроили его советником по культуре, в администрации мэра. А твоему мужу, выходит, везде отворот? Не отыскали тепленькое место у нас. Извини, он же у тебя, как и ты, из русских. А тут, сама знаешь, из своих только местных, назначают на такие серьёзные должности. Удивлена?.. Да, ладно. Все это знают, только делают вид. Вон по телевизору. Одни евреи, деньги зарабатывают. И что удивительно. Все они политологи и олигархи. И ни одного рабочего. Как он сейчас? Пишет также свои хлесткие статьи? Помню, хорошо он писал.

– Пишет, Яна. А что, толку. Не дают ему, как есть она жизнь, писать. После потому, прикрыли их газету. Табу пока там, на такие открытые темы. Не совсем, видимо, еще обокрали Россию.

– Ладно, потом поговорим. А, привет мальчики. Вы долго нас ждали? Сидите. Мы сейчас домой забежим. Постойте пока.

Оставив парней на скамейке у подъезда, не обращая на их ворчливое недовольство, Яна с Валентиной скрываются за стальной дверью подъезда.

***

Лучше бы она сейчас, не торопилась попасть в дом. Да еще с Валентиной. Но как бы там не было, они уже вошли в квартиру. К удивлению Яны, папа у нее, в такой час, когда он должен еще находиться у себя на работе, сидел на кухне один, да еще распивал водку, в одиночестве. Такого отца, Яна никогда не знала. Обычно он по утрам, уходил из дома, и пропадал почти до самой ночи на своей работе. А тут, что же могло такое с ним произойти? Обычно, он всегда был: непьющим и не курящим, – с нашего президента пример брал, соли дарил с ним, – а тут, что он вытворяет? Да и где еще её мама? Яне так неудобно, что Валентина видит её отца в таком не пристойном виде, с бутылкой водки. В их семье, не было принято, чтобы кто-то из посторонних видел, как они ведут у себя дома, да еще такое, папа её пьет, как какой-то заправский алкаш, стаканами водку. Это было не свойственно, дико. Яна, хотя и прогрессивно образована, но такого она отца, видела, а и правда, впервые.

– Папа, – обращается она, подойдя к нему. – Что стряслось? Где мама?

– А-а, это ты что ли, Янка, – расплывается в пьяной улыбке он, корпусом повернувшись к ней. Под его тяжестью жалко скрипит кухонная табуретка. Вот – вот развалится под его тяжестью. – Это я, того, дочь… Праздную свое увольнение.

– Увольнение? Ты, папа, уволен? Чего я такое упустила? – Яна всерьез, мучительно трет свой высокий лоб, а затем переглядывается с Валентиной, которая стоит с нею рядом, и нерешительно переминает ноги, не зная, что ей в данную секунду делать: спуститься вниз к ребятам, или извиниться перед Яной и заторопиться домой. Ведь даденное слово мужу, что она вернется домой через полчаса, давно уже истекли. Можно было и позвонить мужу, сказать, чуть она еще задержится, но тут её отвлек Янины папа, который, как бы увидев в доме незнакомую девушку, хотел было привстать с табуретки, но не рассчитал свои возможности, рухнул под своей тяжестью на пол. Тут, действительно, надо было подъемный кран, чтобы его такого приподнять с пола. Вначале Яна так и хотела сделать. Подбежала к нему, взяла его за руку, дернула, чтобы помочь ему подняться с пола. Ну, куда там, с её возможностями? Силы были не равные. Он там, на полу, тихо матюгаясь, кряхтел, помогая себя сначала встать, хотя бы на четвереньки. В конце – концов, понял, видимо, свою беспомощность. Вырвал руку от Яны. Беспомощно, расслабленно уселся на полу, прикрыв руками свое с жиром наплывшее лицо, а после, как малый ребенок, расплакался. Такого отца Яна, а и, правда, никогда не видела. Обычно он, в повседневной своей трудовой административной жизни, вел себя совсем по – иному. Яна, когда еще несмышленая была, видела папу в доме, собранного, целеустремленного, хотя и, с хитринкой на глазах. Но эта его вид, предназначался там у него, на административной работе. Такая специфика была у него, перед своими подчиненными, держать себя значимой. Но что же произошло тогда с ним? Почему он такой теперь жалкий, беспомощный, что даже у него сил нет, чтобы себя поднять с пола. Но как же она забыла, вылетело у нее из головы слова, сказанные отцом еще минуты три назад, что его с работы уволили, и он сейчас праздновал на кухне это событие, в одиночестве, с бутылкой водкой. Яна еще вспомнила, когда с Валентиной поднимались по лестнице, к своей квартире, на площадке она, да и Валентина, обратили на большой упакованный картонный ящик.

– Папа, успокоился ты? Давай помогу тебя подняться, да и объясни мне, что за ящик там за дверью у нас на площадке?

***

– Это, дочурка, там, стоит мое унижение, за мою усердную работу в администрации города. Там мотоблок. Это они мне подарили. Как кость в горло кинули, отправляя меня на бессрочный отдых. Теперь я, по их увещеванию, должен работать на своем огороде. Примером своим наращивать продовольственную программу.

– Папа, ты пьян? Что ты болтаешь? Ты же заслуженный человек? Тебя ценили. Сам же нам говорил? Теперь что, там, они у тебя, сума стали сходит, с приходом новой этой главы во власть?

– Новое веяние, дочка. Новое веяние, по словам «уважаемого» нашего губернатора. Помнишь? Сколько лет прошло. Ты говоришь, я пьян. А я помню, как ты мне зачитывала наизусть, для Ельцина написанную конституцию. Слово – слово помню. Как ты там говорила. «Земля и другие природные ресурсы используются в Российской Федерации как основа жизни и деятельности народов, проживающих на соответствующей территории». Обрати, доченька. Основа жизни и деятельности народов. Народов! Все же. А я тебе еще с иронией посоветовал прочесть дальше, что было предписано дополнительно там в конституции. «Земля и другие природные ресурсы могут находиться в частной, государственной, муниципальной и иных формах собственности». Разницу улавливаешь, доченька? Сыр – бор получается так. Вот и наш провинциальный губернатор, «в кавычках» доченька, почуяв это веяние, присвоил своей семьёй, всю эту территорию. Все там теперь, как по конституции. Даже знаменитое озеро, что недалеко от города, под высокий забор припрятал, чтобы его челядь не загрязнил своим грязным телом эту воду. Вот, доченька, к чему мы пришли от этого веяния.

– Папа, я ведь не глупая девочка. Почему же ты, когда в паре с ним был, молчал? Ты это можешь мне, да и Валентина тут не посторонняя, сказать нам, почему ты, как рыба молчал, до сегодняшнего дня?

Отвечать же надо дочери, но слов он не находил. Да и не было у него этих слов, потому что, что не скажи дочери сейчас, она бы его все равно не поняла. То, что происходило здесь, да и всей России, он понимал, виноваты в этом все. И дочь, и эта девушка, заставший его, в таком неудобном месте, когда он, как еще недавно, удачливо был счастлив, гордился своей должностью, смотрел из окна своей машины, на свой город, а сегодня он, получается, просто никто. Вон, дожил, даже дочь его брезгливостью поглядывает свысока на него и не понимает. То, что происходит сейчас, здесь в стране, виновны, конечно же, все: и она, и эта девушка, да и люди этой страны. Ведь, вся здоровая, образованная молодежь, бежит из этой провинции: то в Москву, то, в другие области. У себя, они не уверены были реализовать себя, да и перспективы они не видели никакой.

«Служить бы рады, да некому служить, кроме этой несчастной, поруганной Родины», – говорили они своим знакомым, отправляясь на вокзал, чтобы уехать из этого места, куда-то навсегда. Также, когда-то так, поступила и его собственная дочь. Что ж тогда винить других? Конечно, дочь вправе было знать, почему он, до этого его увольнения, молчал, как рыба воде, что происходит здесь, и там, в стране. И почему бежит, из этой конкретной территории, молодежь, в другие районы страны – этому ему было не в силах ответить дочери сейчас. Как-то все было ретушировано, смыто грани понимания происходящего. Люди, молча роптали, ругались грязными словами, как и в старину, во времена парткомов, в своих кухнях. А конкретно они, никак не могли изменить для облегчения себе жизнь. Страх, не страх, но в воздухе все время, как смог, висел безразличие ко всему здравому. Почему? Да потому – ограбили же эти «засранцы», у нации богатства, бесплатной приватизацией. Поэтому, надежды на скорую счастливую жизнь, они давно утратили, а жить ведь всем хотелось сегодня. Сегодня! А не во времена парткомов. Вот и крутились они, как белка в колесе, безостановочно изо дня в день, из месяца в месяц, из года в год. От такой жизни, конечно, люди не становились лучше. А куда было им деваться? Он это видел, знал, но тогда он, когда еще при власти еще был, не очень и задумывался, как этот, так называемый народ – электорат, превращенный после выборов, в массу, управляется своими недугами в повседневной жизни. Главное, у них была задача, чтобы этот усталый «электорат», живущий на территории провинции, и в стране, не довести их до полного отупения, чтобы потом не хвататься за головы, что им с ними тогда делать. И вот, результат. Сам теперь оказался в положении этой массы. И не удержался, эту свою мысль, вслух сказать дочери.

– Какая она круглая земля, но круг этот замкнется, дочь, так как либералы от экономики, нас доведут до срама, – хрипнул он, давясь водкой, которую он с трудом проглотил.

– Ладно, папа, – говорит она ему, отбирая у него стакан и ставя его на стол. – Ты сиди. Ты так и не сказал мне, где мама. Где она?

– Сидит в переднем. Пьет свои капельки из пузырька. Не трогай ты её сейчас. Если тебе нечего делать. Ты иди, иди! Прогуляйся на улице, со своей подругой. Не смущай меня сейчас своим присутствием. Иди!

И они вновь оказываются в окружении парней, которые, как только увидели их в дверном проеме подъезда, кинулись на них с упреками.

– Ну, ты, Яна! Даешь. Совсем ты, что ли. Тебя только за смертью посылать надо. Забыла, куда мы собрались?

– Нет, почему же. Помню. Но мальчики. Прокол получается. Обстоятельства изменились.

– Отцу что плохо? Да знаем мы. Его сегодня «сняли» с должности. Весь город об этом говорит и удивляется. Мы ведь, Яна, договорились? Раз решили, надо ехать. Сама же уговаривала нас.

– Да, уговаривала. Я это помню. Вон и Валентину собою прихватила. Хотела и её вывести на природу. Теперь, я не знаю. Все так неожиданно. Ладно. Все. Валь, ты уж прости меня? Я тебя обманом вывела из дома. Я хотела, чтобы ты хоть раз в жизни почувствовала себя свободной, от уз семейной жизни. Дочь у тебя уже большая. Ничего с нею не сделается. Посидит муж с нею. Пожалуйста? Только отключи совсем, сотовый свой телефон, чтобы он, твой Максим, отдохнул день без тебя. Да еще, мальчики. На природе не приставать. А сейчас я сбегаю домой, прихвачу собранный мною рюкзак, с нашими женскими вещами. Валь, не беспокойся. Там у меня в рюкзаке все есть: и для меня, и для тебя. Едем мальчики в это знаменитое озеро. Я быстро.

И убежала, скрывшись в дверях подъезда.

Когда она обратно с рюкзаком выбежала, Валентина сделала преферанс, сделала шаг в сторону дома. Да она сейчас, а и, правда, всерьез обиделась на Яну. Даже от возмущения, у нее ноздри зашевелились. Представить она не могла, чтобы с нею такое может произойти. Без её спроса, без её согласия, Яна решила все за нее. И не подумала, что о ней подумает сам, муж Максим. И как она, бессовестными глазами, потом будет глядеть на него, и что она ему еще скажет: где она была?

– Валь? Ты куда?! Ты хочешь меня обидеть? У меня такой тяжелый день. Неужели ты этого не понимаешь?

Как же слаб человек, и зависим от других, в своем жизненном пространстве. Если бы Валентина не помнила добро, полученное в начале приезда в город, от Яны, она бы точно сейчас, не стала терять попусту время, заторопилась бы домой, к дочурке, к мужу. Но она видела, Яне сейчас плохо, и ей не следовало оставлять сейчас одной, с её горем. Тогда, что же ей сказать потом мужу? Какое оправдание она может для мужа придумать. Ну, не скажет она, что она с уговора Яны, поехала с нею на отдых с незнакомыми мужиками на это озеро. Когда она ведь сейчас не свободная, замужняя женщина. И у нее есть на руках еще, маленькая дочурка. Дилемма была не простая, и её надо было быстро решать, без споров, до выяснения, кто кому должен.

***

У вещевого рынка, когда он, наконец, сел на маршрутку – теперь ему пришлось ехать в салоне. Но тут ему, зачем – то вновь вспомнились, как он дождался, после трех суточного отсутствия, пропавшую свою жену. Явилась она домой, на трети только сутки. Тихо открыла дверь, встала, застыв у порога, увидев выбежавшей в коридор мужа. Хотя она, специально, вроде, подгадала время, что, когда она явиться, мужа дома уже не будет, и у нее достаточно будет тогда времени, привести себя: принять душ, переодеться и подготовиться к предстоящему объяснению с мужем. Но, а теперь, что ей делать было? Стоять все время у порога – это глупо, но и объясняться ведь ей с мужем, вроде надо. Ну, конечно, она растерялась, что муж дома в это время дня. Она никак не предполагала, что, когда она откроет дверь своей квартиры, застанет мужа дома. Поэтому она и приросла у входной двери, не могла сдвинуться с места, да и сказать мужу, что он хотел от нее услышать, не могла. Да и расщепить, обветренные на природе губы, не смогла. Они, будто, намертво приклеились друг к другу. Когда она, наконец, с трудом разлепила губы, чтобы сказать что-то мужу, он, её опередил, приказал.

– Иди, приведи в себя порядок, затем поговорим?

И ушел в зал, оставив её все еще у порога. А там он, в напряжении, с усилием сдерживая вырывающий из горла рык, после зала, забежал на балкон, и трясущейся пальцами вытянув из пачки сигарету, прикурил из спички, и обессилено прислонился косяку балкона грудью, у открытого балконного окна.

С улицы дыхнуло на него свежаком. Перед его окном, весело шелестели с пожухлыми уже листьями, высоко вымахавшие стройные березы. А впереди, за дорогой, за сквером, на него серо, с мордовскими орнаментами в подъездах, глядели безлико, высотные девяти этажные дома, и небо будто там, прилегла к крышам на этих высотных домов. Затем, к его вниманию привлек пожилая пара, которые шли мимо его дома, по тротуару, взявшись за руки, будто, как молодые годы. Эту пожилую пару, он и раньше, часто возле своего дома, из балкона видел. И его иногда, до слез умиляло отношение их друг друга. Как они между собою общаются, и как они рады ходить, взявши за руки, так на виду у всех с открытыми лицами.

«А мы, почему не можем так жить, как эта пара? – бормочет он, с обидой в голосе. – Почему нет у нее уважения ко мне? Неужели это, а и правда, связана с той средой воспитанием, где она выросла? И где эта грань её ошибок? Да и где она была в эти сутки?»

Сколько вопросов. И где ж они эти ответы? Ответа нет. Да и вряд ли он сейчас, что – то существенное от нее получит ответ. Прислушиваясь к звукам в комнате, он слышит шум, стекающей ванну из крана воды. Затем ванной дверь, сильно хлопается. Это его настораживает. Желание первое было, бежать к ней, но он с усилием сдерживает себя, чтобы не натворить какую – то беду. Так она никогда не поступала, чтобы сильно хлопать с дверью ванной.

«Что это с нею? Да и зачем она так?»

Но ответа нет. От этой непонятной тишины, у него уже в ушах звон. Звон этот его в ушах, сбивает его мыслящего процесса. Мысли его уже, хаотично насаждаются друг на друга. Он растерян от этого, потому не знает, что ему в данную минуту делать. По времени еще мало. Было бы сейчас пять вечера, он бы ни одной минуты, здесь не трясся на балконе. Обулся, вылетел бы из дома. А там, на улице оказавшись, он знал куда пойти. Побежал бы в садик за дочерью, которую, за эти три дня отсутствие жены, успел её там пристроить. Забрал бы её сейчас и гулял хоть до самой ночи. Право, и погода позволяла гулять допоздна. Дни стояли еще теплые. Он, когда утром отводил её в садик, обещал же дочери пораньше её взять. Не привыкла она еще к садику, и потому плакала, от новых перемен в её жизни. Дочь уже умела четко выговаривать слова, слагать слова логически, и для нее сейчас наступили веселые дни, когда ей хочется говорить, и говорить безостановочно.

«И она, этого ребенка, бросила на трое суток. Господи!»

Как наплывают пузырьками слезы на глазах. Он крепко сжал зубы, чтобы не заныть. Нервно дрожа всем телом, утерся, эти скатывающие по щекам слезы рукавом рубашки. Затем кинулся в коридор, чтобы там обуться и вылететь вон из квартиры. Он уже успел обуться, когда из ванны, торопливо вышла его жена и попросила, чтобы он немного подождал, пока она ему объяснит, где она была и что она там делала.

«Некогда, потом», – хотел он ей выкрикнуть, но сдержал себя, повернулся к ней, чтобы её выслушать.

– Я слушаю тебя.

– Я была с Яной. Её отца уволили из администрации города, и я осталась с нею, чтобы поддержать её в эту трудную минуту. И это еще не все. Мы потом поехали с её друзьями на озеро.

– Зачем?

– Дома ей нельзя было оставаться. Отец её, водкой начал баловаться. Она и решила, пока папа её оклемается, побыть немного вне дома. Пока он придет в себя.

– Пришел?

– Не знаю. Они меня до дома подбросили, а сами поехали домой.

– И кто же эти её друзья? Только правду – не врать мне.

– Снами были двое её знакомые, которые учились вместе с нею в университете.

– И один из них за тобою, выходит, ухаживал? Да?! Получается.

– Что ты на меня кричишь! Хотел он, а я не захотела… – Тут Валентине, невольно, все же пришлось сказать ему не правду. Правду, она не смогла сказать, как бы он не требовал от неё сейчас. – Я тебя, Максим люблю, – замямлила она, собираясь уронить из глаз слезы. – Не веришь? Ну, не верь! Я тебе правду говорю. Захотела бы, я бы сейчас перед тобою не стояла? Я все сказала, Максим. Извини. Так получилось. Яна мне столько добра, в начале моей городской жизни сделала. Я не могла бросить её в такую минуту.