Полная версия
Красная карма
– Самое важное сегодня, – начала она, – это освободить слово и энергию, которые так долго подавлялись в нашем буржуазном обществе.
Николь гордилась этими вступительными словами. И ждала аплодисментов, одобрительных выкриков. Увы, никакой реакции. Громадный зал оставался немым и холодным, как смерть. Николь набрала в грудь воздуха и начала развивать свою главную, столь дорогую ей идею – о «творческой спонтанности, задавленной веками угнетения». О том, что давно пора «разбудить мысль, мотивировать творчество…».
Из рядов донесся голос:
– Это все измышления буржуазной элиты! Рабочим начхать на такую белиберду, им нужна достойная зарплата!
Николь на лету подхватила эти слова.
– Нет, рабочие достойны большего! – возразила она. – Пора перестать смотреть на них как на неодушевленные орудия производства. Они тоже имеют право свободно мыслить, выражать свое мнение, получать образование!
Свистки, аплодисменты…
– Вот уже три недели, – продолжала она, – стены говорят, улицы сражаются! И нужно продолжать! Нужно уничтожить запреты! Нужно предоставить каждому классу нашего общества свободу слова! Рабочие должны вернуть себе право на свободное волеизъявление!..
– Да плевать им на тебя, этим рабочим!
Николь в ужасе съежилась на своей кафедре. Эта аудитория – заспанные студенты, распоясавшиеся пролетарии и прочие маргиналы – хотела только одного: поразвлечься за ее счет.
– Выслушайте меня! Я сформулировала этот принцип без всякого пренебрежения или жалости по отношению к…
– Да пошла ты!
– Речь не о том, чтобы насильно окультурить рабочего, но чтобы рабочий сам создавал свою собственную культуру!
В ответ раздался звучный пердеж.
Николь почувствовала, что у нее взмокло лицо. И шея. Ей было очень неуютно в сфере, касавшейся пролетариата. Эта примерная девочка с бульвара Инвалидов грезила о новом обществе, построенном на новых (или, напротив, на самых старых) принципах, но в такой вот самой что ни на есть реальной ситуации теряла почву под ногами.
Опустив глаза, она заглянула в свои записи. План выступления был сорван, дрожащие руки теребили измятые листки.
– Нужно задавать себе актуальные вопросы… – пролепетала она наугад.
– Точно! Когда жрать пойдем?
Всеобщий хохот.
Внезапно в поле ее зрения возник тот лохматый парень – ведущий.
– А ну, заткнитесь! – взревел он. – Дайте ей говорить! Иначе я вас вышвырну!
Наступило короткое молчание.
Воспользовавшись этой паузой, Николь продолжила, теперь уже увереннее и спокойнее:
– В настоящее время у нас царит жестокость…
– Точно! Эй, все на улицу!
– Спецназовцы – гестаповцы! Спецназовцы – гестаповцы!
Этот лозунг сопровождался аплодисментами и свистом. Ясно было, что амфитеатр оккупировала шайка разнузданных хулиганов. Николь говорила в пустоту.
– Послушайте меня! – все-таки выкрикнула она. – Жестокость – это тупик, но сейчас она необходима. Так же необходима, как иногда взламывают дверь. А когда пройдет первый шок, возникнет что-то новое, живое и естественное… Повеет новым… чем-то…
– Интеллигентские слюни!
– Вы хотите конкретики? Прекрасно! Наш главный враг – это буржуазный строй и его основные ценности: хозяйство, семья, работа и сексуальное угнетение… Эту модель нужно изменить самым коренным образом. Начав в первую очередь с системы воспитания, основанной на страхе. Угнетение личности начинается со школьного учителя, преподавателя университета, унтер-офицера, кюре, хозяина предприятия и, наконец…
– Она права! Долой институт брака! К черту!
– Да здравствуют групповухи!
– Заткнись!
Николь выпрямилась и провозгласила:
– Социальное неравенство, образование и культура для избранных – со всем этим пора покончить! Креативность – вот подлинная колыбель революции!
Поднялся гомон – непонятно, одобрительный или осуждающий. Его перебивали другие, посторонние разговоры, вплетавшиеся в общую неразбериху. Николь готова была расплакаться.
Чувствуя, что ей грозит провал, она сделала последнюю попытку завладеть аудиторией:
– Проснитесь, товарищи! Мы переживаем исторический момент! Отныне студенты – хозяева Сорбонны, а рабочие занимают фабрики – значит наша судьба в наших руках!
В воздух взлетел сэндвич, потом кусок багета и шкурки от ветчины… Началась «битва жратвой» – точь-в-точь как в школьной столовке. Эти «революционеры», которым еще предстояла военная служба, были попросту детишками…
– Не будем мечтать о нашей жизни! – выкрикнула Николь. – Давайте жить нашей мечтой!
Она вдруг осознала, что перефразировала один из самых популярных плакатов месяца мая.
– Сек-са! Сек-са! Сек-са!
Ударив кулаком по столу, Николь закричала:
– Секс – это всего лишь один из освободительных векторов, который…
– Груп-по-ву-ху!
– Любое освобождение происходит естественным образом…
– Долой!
– Заткнитесь!
Эти вопли неслись со всех сторон, сливаясь в нестройный хор, которому аккомпанировали хлебные корки и колбасные огрызки, летевшие во все стороны, как конфетти.
Революция – это праздник.
– Доло-о-ой!
Николь без сил рухнула на стул, листки конспекта рассыпались у ее ног. Она сидела, обхватив голову руками, а шум вокруг нее все нарастал, как морской прибой, грозя захлестнуть, поглотить, уничтожить. Она была всего лишь жалкой, ненужной свидетельницей этой великой весны, которая грозила вымести ее со сцены истории.
13«Маленький швейцарец» упрямо открывался каждое утро.
Несмотря на развороченное шоссе, обрушенные баррикады, гомон бригад по уборке улиц, это бистро, расположенное на перекрестке улиц Корнеля и Вожирар, по-прежнему принимало посетителей.
Усевшись на террасе, Николь, с покрасневшими от слез глазами, смотрела, как уборочные машины разгребают остатки баррикад, а путевые рабочие с грохотом забрасывают в кузова мусор и обломки. Какое позорное фиаско!
Ей следовало бы подготовиться к этой нежданной дискуссии и научиться давать отпор противникам, даже если они из ее среды. Революция пожирает своих детей – это уже давно известно.
– Да ладно, не расстраивайся, – шепнула ей Сесиль, болтая ложечкой в чашке с кофе. – Они просто безмозглые идиоты.
Николь не ответила; она сидела, нервно кусая губы.
– И все это потому, что мы девчонки! – убежденно добавила Сесиль. – Верно сказала Симона де Бовуар: «Человечество – это понятие мужского рода, и мужчина оценивает женщину не безотносительно, а в сравнении с собой». Мужское превосходство не готово услышать женщин.
Она была права. Сегодня утром Николь ушла с поля боя побежденной. Даже в разгар мятежа ей пришлось смириться с этим видом предрассудков…
Она подумала о вьетнамских женщинах, которые умели стрелять из пулеметов на рисовых полях; о советских крестьянках, которые возглавляли колхозы в СССР… Да, революция освободила женщин, однако Франция как была, так и осталась страной мелкой буржуазии, державшейся реакционных убеждений.
И вот теперь она, считавшая студенческий мятеж благородным освободительным движением в духе соцреализма, была вынуждена признать, что его участники – всего лишь банда вульгарных тупых юнцов. А если бы ей пришлось выступать перед рабочей аудиторией? Наверно, было бы еще хуже.
Значит, прав был ее отец, который обожал комментировать события со свойственным ему едким сарказмом. Когда она излагала ему социально-политическую программу их движения, он попросту отвечал: «Ну да, все прекрасно, и завтра нас будут брить бесплатно!» А когда она заводила речь о необходимости улучшить жизнь рабочих и пробудить в них творческое начало, бросал с легкой усмешкой:
– Сколько песок ни поливай, ничего не вырастет!
Сколько песок ни поливай… Вот она и обрела убедительное доказательство бесполезности – если не бессмысленности – своих возвышенных политических надежд.
Николь, которая давно ждала «Великого вечера»[28] и питала радужные надежды на будущее, получила хороший урок… Она взяла из пепельницы свою «голуазку» и так свирепо затянулась, словно хотела сжечь фильтр вместе с табаком.
– Давай больше не будем об этом, ладно? – попросила Сесиль.
– Ладно.
– Забудь ты все это. Подумаешь, какие-то полоумные…
– Это наши товарищи по борьбе!
– Ага, как же… сопляки и лоботрясы!
Николь слышала о другом протестном движении – в США, а конкретнее – в Сан-Франциско, где люди повели себя совсем иначе. Никаких демонстраций, никаких насильственных действий. В прошлом году, с наступлением лета, двести тысяч молодых людей, съехавшихся со всего света, захватили квартал Хейт-Эшбери[29] и провозгласили там новый образ жизни: музыка, любовь, наркота…
В течение нескольких месяцев все необходимое – еда, жилье и медобслуживание – было бесплатным. Молодежь посвятила себя главному – свободе, любви, дружбе… А песня Скотта Маккензи обессмертила этот волшебный период:
If you’re going to San Francisco,Be sure to wear some flowers in your hair.If you’re going to San Francisco,Summertime will be a love-in there[30].Эти молодые люди не пытались свергнуть официальную власть – они просто дали «расцвести любви».
– О чем размышляешь? – спросила Сесиль.
Николь стряхнула с себя задумчивость.
– О движении хиппи; тебе это что-нибудь говорит?
– Ты имеешь в виду ребят из Вер-Галана?[31]
Нужно изменить человека. Взяться за проблему с самых истоков. Провести тайную, глубокую мутацию внутри себя. Она, Николь, должна серьезнее исследовать пацифистское движение – прочесть книги и статьи, изучить свидетельства очевидцев. Вот он – другой способ совершить революцию.
Эти парни не занимались политикой? Что ж, тем лучше!
14– Чем займемся? Двинем к забастовщикам или к молодым коммунистам?
– Ой нет, терпеть не могу троцкистов!
– Ну тогда, может, к маоистам?
– К маоистам?! Еще того хуже!
Тривар в своем пухлом «дутике» воздел руки:
– Ты вообще за кого?!
Демортье скорчил задумчивую гримасу:
– Ну… скорее, за социалистов – они, по крайней мере, хоть что-то делают реально. Это тебе не теоретики, которые только и умеют, что сотрясать воздух.
Эрве смотрел на своих дружков и думал о том, что нынешнее утро не располагает к судьбоносным решениям. Накануне встреча кончилась тем, что они вернулись в родные пенаты – пешком, конечно.
У Эрве было достаточно времени, чтобы переварить свои страхи, тем более что по дороге его несколько раз одолевали мускульные судороги и приходилось время от времени присаживаться на бульварные скамейки.
Жуткие воспоминания о дворце Броньяра подействовали на него так угнетающе, что дома он буквально рухнул на кровать, не в силах размышлять хоть о чем-то.
А нынче утром, когда он выпил кофе с молоком, сваренный бабушкой, и выкурил свою первую «голуаз», на него снова нахлынули эти видения.
Жестокие схватки, тусклые сполохи огня, окровавленные лица и – как апогей всего этого ужаса – Биржа. Конец был уже близок, сомневаться не приходилось.
Ему очень хотелось поваляться в постели, но чувство долга (а вернее, баранья покорность) заставило его натянуть английские туфли и погнало к Сорбонне.
– Ну а ты-то сам что об этом думаешь?
Как всегда, Тривар обращался с этим к Эрве, желая услышать его выводы.
– Думайте что хотите, – сказал тот. – Все равно делу хана.
– Это еще почему? – спросил Демортье, напружив свою мощную боксерскую шею.
– Вы что – газет не читаете? Парижанам уже осточертели наши идиотские игры!
Ни Демортье, ни Тривар не ожидали от Эрве такого предательства. Они буквально рухнули на скамью рядом с ним. Разговор происходил на бульваре Сен-Мишель, поблизости от улицы Руайе Коллара. Ее вид не внушал оптимизма: поваленные деревья, перевернутые машины, вывороченные из мостовой булыжники… И только атланты и кариатиды на фасадах зданий бесстрастно взирали на эти жалкие человеческие потуги разрушения. Завтра все это будет уже забыто.
– Если революция затихнет в Париже, – объявил Демортье, – я поеду сражаться в деревни!
– Ишь ты! И как же ты за это возьмешься?
– Буду агитировать крестьянское население. Объяснять им преимущества коллективизации земель.
– Чем же ты их убедишь?
– Да есть у меня некоторые материалы… И диапозитивы.
– Интересно какие?
– Снимки народных коммун в Албании.
Эрве с Триваром расхохотались, и Демортье, заразившись весельем приятелей, последовал их примеру.
В этот момент мимо них проехали грузовики с открытыми кузовами, битком набитыми спецназовцами. Парни примолкли. Обычно появление противника вызывало заметную реакцию у обеих сторон: люди втягивали голову в плечи, принимали грозный вид, сжимали кулаки. Но сегодня они предельно устали, и всем все было безразлично.
– Скоро небось вернутся домой, – шепнул Эрве.
– Домой? – удивился Тривар. – Что ты имеешь в виду?
– Этих парней привезли сюда из Страсбурга или из Монпелье. Послали в Париж, чтоб им тут морды расквасили. Так что ребятам не терпится вернуться в родимую провинцию и забыть про нас навсегда.
Демортье вскочил с места и встал перед Эрве, приняв угрожающую позу. Военная куртка придавала ему вид партизана, готового совершить подвиг.
– Ты что же, теперь на стороне спецназа? – спросил он так яростно, словно готовился откусить и выплюнуть ухо врага.
Эрве раскурил погасшую было сигарету.
– Я ни на чьей стороне. Просто сказал, что эти люди выполняют свою работу, а их работа состоит в том, чтобы набить морды юным бездельникам, которые прогуливают лекции в ожидании наследства от своих папаш.
– Я смотрю, ты ни черта не понял в нашей борьбе!
– Ну еще бы: получать жалкие гроши, подставлять голову под град камней и жить в казарме где-нибудь в окрестностях Лиможа – это, конечно, не так увлекательно, как выставлять себя ленинцем или маоистом. Но ты хоть немного напряги мозги и пойми, что угнетенными – во всяком случае, жертвами ситуации – являются не всегда те, кого мы таковыми считаем.
Демортье ненавидел такие туманные словеса. Что касается Тривара, у него и вовсе не было своего мнения на сей счет. Он хотел только одного – избежать ссоры.
– Давайте вернемся в Сорбонну! – взмолился он, желая примирить товарищей. – Там и найдем либо забастовщиков, либо какие-нибудь дебаты!
– Да идите куда хотите, – ответил Эрве, вставая. – У меня другие дела.
– Какие еще дела?
– Личные.
Тривар и Демортье переглянулись: сейчас, когда шла революция, это слово звучало более чем странно. Но Эрве был занудой и терпеть не мог бесплодных рассуждений. А потому, желая избежать всяческих вопросов, распрощался с приятелями на манер Счастливчика Лакки Лайка[32] – иными словами, приложив палец к виску, – и ушел восвояси.
Эрве не соврал приятелям: у него и впрямь были нынче утром другие дела. Во время той лекции в главном амфитеатре он получил наконец подтверждение своей гипотезе: одной из трех «баррикадных фей» была именно Николь Бернар, которую он предпочитал остальным.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.
Примечания
1
Парижская Лионская улица находится около Лионского вокзала. –Здесь и далее примеч. перев.
2
«Это конец, любезный друг…»(англ.) – первая строка из песни «The End» группы The Doors, завершающей их последний альбом «The Doors» (1967).
3
AG (Action Generale) – букв. всеобщая акция, «Аксьон Женераль». Зд.: протестные выступления в 1968 году студентов и забастовки трудящихся, требовавших смены правительства и улучшения условий труда.
4
UNEF (Union Nationale des Etudiants de France) – Национальный союз французских студентов.
5
Даниэль Кон-Бендит (р. 1945) – студент факультета Нантер-Х (отделения Сорбонны), анархист, возглавивший протестное движение студентов в 1968 году; происходил из еврейской семьи, бежавшей из Германии во Францию, где получил вид на жительство, который был затем аннулирован французскими властями.
6
Часовая башня (Tour de l’Horloge du palais de la Cité) – самая старая часовая башня королевской резиденции на острове Сите.
7
Ситуационисты – представители художественно-политического радикального движения, выросшего из троцкизма и сблизившегося с анархизмом в 1960-х; движение было сформировано Ги Дебором в 1957 году под названием «Ситуационистский интернационал».
8
Нантер – небольшой город близ Парижа, где были расположены некоторые факультеты Сорбонны (в частности, литературы и правоведения).
9
Бульвар Сен-Мишель в Париже.
10
Большой Дюдюш – персонаж серии юмористических комиксов, созданный французским карикатуристом Кабю (1938–2015), сотрудником сатирического журнала Charlie Hebdo.
11
Джордж Брайан Браммел (1778–1840) – знаменитый английский денди эпохи Регентства.
12
CRS (Compagnies républicaines de sécurité) – мобильные отряды полиции, созданные в 1945 году и подчиненные Министерству внутренних дел Франции.
13
Отель-Дьё – больница для бедных в центре Парижа.
14
Имеется в виду Карл Маркс; Граучо Маркс (1890–1977) – американский актер-комик, член труппы братьев Маркс.
15
UNEF (Union Nationale des Etudiants de France) – Национальный союз французских студентов. PSU (Parti Socialiste Unifié) – Объединенная партия социалистов.
16
Теодор Броньяр (1739–1813) – французский архитектор и декоратор.
17
Кабилы – народ группы берберов на севере Африки.
18
Алжирская война (1954–1962) – военный конфликт между французской колониальной администрацией в Алжире и алжирскими сторонниками независимости. Алжирские повстанцы потерпели военное поражение, однако в итоге конфликт завершился их победой и Франция признала независимость Алжира. Война стала причиной падения Четвертой республики, двух армейских путчей и создания тайной ультранационалистической организации ОАС(Organisation de l’armée secrète), которая действовала на территории Франции, Алжира и Испании и пыталась террором заставить французское правительство отказаться от признания независимости Алжира.
19
Вади – пересыхающее русло реки в Африке.
20
Пьер Мендес-Франс (1907–1982) – французский политический деятель, радикал-социалист.
21
Франсуа Миттеран (1916–1996) – генеральный секретарь французской социалистической партии, дважды президент Франции (1981–1988 и 1988–1993).
22
Макизары, они же маки́ – французские партизаны, в годы Второй мировой войны сражавшиеся с фашистами в основном в сельских местностях на юге Франции; название происходит от густого колючего кустарника (тж. маквис), который обильно там растет.
23
Ena (Ecole Nationale d’Administration) – Государственная школа администрации, кузница французского правящего класса.
24
Жак Мари Эмиль Лакан (1901–1981) – французский психиатр и психоаналитик, философ-структуралист и постструктуралист, одна из ключевых фигур психоанализа.
25
Цитата из стихотворения Виктора Гюго «Puisque j’ai mis ma levre a ta coupe encore pleine…» («Когда я губы омочил в твоем непочатом кубке…», 1835).
26
РКМ – троцкистская организация «Революционная коммунистическая молодежь».
27
Пьер-Сесиль Пюви де Шаванн (1824–1898) – французский символист, художник и график.
28
«Великий вечер» – в понимании социалистов и анархо-синдикалистов конца XIX – начала XX века эти слова означали момент, когда наступит великая социальная революция, открывающая дорогу освобождению рабочего класса и всех эксплуатируемых. В дальнейшем этот термин вошел в систему ценностей французских антикапиталистических левых.
29
Хейт-Эшбери – район в Сан-Франциско, к 1950-м бедный и с дешевым жильем, отчего к 1960-м стал очагом контркультуры, одним из центров движения хиппи; в 1967 году там было знаменитое «Лето любви».
30
Зд.: Если поедете в Сан-Франциско,
Украсьте голову цветами.
Если поедете в Сан-Франциско,
Встретитесь с любящими друзьями(англ.) – цитата из песни «Сан-Франциско (Украсьте голову цветами)» («San Francisco (Be Sure to Wear Flowers in Your Hair)») Джона Филлипса, спетая Скоттом Маккензи в 1967 году; выпущенный в мае сингл послужил рекламой музыкального фестиваля в Монтерее (июнь 1967 года).
31
Вер-Галан (фр. «Пылкий кавалер») – сквер в центре Парижа, названный так в честь короля Генриха IV, известного дамского угодника.
32
Имеется в виду персонаж серии комиксов Мориса де Бевере (1923–2001) о бесстрашном ковбое Лакки Лайке.
