Другая сторона стены

Я замотала головой.

- Ну вот, - он закивал. – Можешь передать батюшке, что я, как и обещал, на днях заеду к вам домой – он приглашал меня обсудить городские дела и манил вашим постным столом, что, конечно, хорошее дело, но не первое. И скажи еще ему, что новый его помощник – золото какое-то, чистый ангел! Намедни заходил к нам в церковь и пожертвовал большие средства, хотя его никто ни о чем и не просил. Попросил только записать в помянник несколько имен – друзей, которые погибли, подавляя мятеж.

Из церкви я поехала прямиком в контору отца – так мне вдруг захотелось увидеть Залесского. Быть может, подействовали слова отца Евстафия или же я просто слишком часто думала о Михаиле. Я не знала, что буду ему говорить, да и увижу ли там его – быть может, отец отправил его в инспекцию в какую-нибудь деревню, а может, он по какой-то причине сегодня остался дома, но мне страшно хотелось, чтобы он был там.

- И чего это вы удумали, барышня, в контору-то ехать в такой мороз – мало вам забав дома? – занудно вопрошал Федот, кутаясь в свой темно-синий крытый тулуп и ерзая по облучку. Слова его, впрочем, были обращены даже не ко мне, а куда-то в воздух – казалось, его не очень интересовало, буду ли я ему отвечать.

- Что вам там, девице-то, в мужском доме? Там накурено, недотоплено и эти…нехристи шляются.

- Нехристи – это ты про кого? – удивленно спросила я.

- Да известное дело – он махнул рукой, описав в воздухе дугу, а потом перекрестился, - про ссыльных этих.

- Так почему же нехристи, если они тоже Христа Богом почитают? – спросила я.

- Да потому что колдуны! – воскликнул Федот и крякнул, - мы, барышня, люди простые, знаете ли. Может, чего и прямо не понимаем, но ухо востро держим. А то в городе вот что сказывают: будто одна торговка на ярмарке продала поляку булку, а монета, что он дал, через мгновение взяла да и испарилась – прямо у нее перед глазами.

- Так то, может, почудилось ей? – пробормотала я. – Или выронила, а всем сказала, будто ее заколдовали.

- Так-то оно и может быть, - согласился Федот, - Но народ-то не дурак. Даже если торговка с ума сдурела, то другое совсем хорошо видать – слишком уж тут их пригрели, этих ваших ссыльных. Провинились ведь, а все туда же – ведут себя, как баре, словно бы и не было ничего, да еще и так, словно нас чему-то научить хотят.

Я вспомнила Маргариту и ее отца – спокойного, вытянутого в струну, по сути, не поляка даже, а ополяченного западнорусского шляхтича. Сложно представить, что такой достойный и, очевидно, довольно скромный человек опустится до обмана торговки.

Затем перед глазами предстало усмехающееся лицо Маховского – вот этот уж точно мог и обмануть попытаться и еще что-нибудь сделать. Пусть торговка скажет спасибо, что не зарезал! Однако совесть заставила меня вспомнить о том, что пару недель назад я, оказавшись в безвыходном положении, все же получила от него помощь, хотя он и умудрился после этого оплевать имена моих государей. Словом, отчасти впечатления, которыми щедро делился Федот, могли иметь под собой твердую почву, но были совершенно категоричны сразу ко всем.

Я хотела еще послушать рассуждения Федота, но мы уже подъехали к зданию управы, где занимался своими запутанными и сложными обязанностями отец.

- Ждать вас, барышня, или во сколько-то вернуться прикажете? – спросил Федот.

- Может, через час вернешься? – спросила я, глядя на то, как яркий солнечный луч пронизывает голые ветви деревьев, переплетающиеся наш крышей управы.

- Отчего бы и не вернуться, - Федот пожал плечами, зевнул, крякнул и взмахнул поводьями.

***

Я иногда бывала в управе – конечно, скорее, от скуки, нежели по каким-то важным вопросам. Делать мне там было нечего, хотя отец не был против того, чтобы я узнавала уездные и губернские новости для того, чтобы составить свое мнение о каких-то событиях. Чиновником, конечно, мне стать не грозило – да, впрочем, этого уж я точно хотела бы меньше всего. Каким-нибудь врачом, как Розанов, быть может, я бы стала – впрочем, я не знала, смогла бы я выдержать то, что нужно резать людей. Кровь сама по себе меня никогда не пугала, и мне приходилось обрабатывать раны, но вот резать…! Если уж даже Розанов называл бистурии жуткими, то что было говорить обо мне?

Путь странствующей учительницы меня не прельщал – хотя это было достойное занятие, но у меня в нем не было такой необходимости, каковая бросила на эту опасную дорогу девицу из английского романа – Дженни Эйр[4]. История о ней хранилась у меня в книжном шкафу в нескольких томах «Отечественных записок» и, конечно, когда-то впечатлила меня – в особенности те ее части, где злая тетка запирает несчастную Дженни в жуткой комнате с красными обоями. Отец тоже прочел этот роман и многого в нем не одобрял, однако, мне читать не запретил.

Словом, доктором я себя не видела, чиновницей тоже, а о том, чтобы наняться гувернанткой к воспитаннице угрюмого помещика, и говорить не стоило. Монахиней меня не желал видеть отец, на купчиху я никак не походила. Оставалось одно – тайно начать писать романы и печатать их сначала под псевдонимом, а потом и под своим именем. То были смелые мысли, однако, я не стала бы первой женщиной на этом пути, к тому же, меня в стремлении найти себе занятие никогда не вела за собой революция, и став писательницей, я бы говорила о нашей жизни и прославляла Отечество.

Такие честолюбивые мысли роились в моем сознании, когда я шла по коридорам управы. Подходя к кабинету отца, я увидела двух молодых мужчин – по виду явно ссыльных, и стоявшего рядом с ними полицейского надзирателя. По виду поляков нельзя было понять, провинились они в чем-то или оказались здесь по каким-то другим вопросам. Я кивнула знакомому надзирателю и открыла дверь отцовского кабинета.

Отца в нем не было, зато так кстати обнаружился Залесский. Я тут же поняла, что он, должно быть, теперь занимает второй огромный стол в довольно просторном обиталище моего батюшки. Залесский что-то внимательно читал, а напротив него на стуле спиной ко мне сидела неизвестная фигура в расстегнутой черной собольей шубе. В тот момент, когда я вошла и скрипнула дверью, и Ангел, и фигура воззрились на дверной проем.

Неизвестный оказался молодым крепким мужчиной, которому на вид было не больше двадцати пяти лет. Когда он встал, то оказался куда ниже Залесского, но все же повыше меня, не стройный и подтянутый, как Залесский, который обладал сложением античного божества, а скорее, коренастый, как дуб, который выдерживает все ветра и бури. Выглядел он, как коренной сибиряк, чьи предки осваивали этот край, пока мои ставили подписи за Михаила Романова в душных палатах во время Земского собора. Черные глаза глядели с интересом, а темно-русая борода была подстрижена аккуратно и не без некоего легкого щегольства.

Залесский при виде меня, кажется, оторопел и потому даже не успел поприветствовать, когда неизвестный уже отвесил глубокий поклон и прогремел:

- Доброго дня!

Залесский в этот момент все же подобрался ко мне, слегка поклониться и поцеловать руку. Неизвестный же повернулся к Михаилу и, вскинув руки, сказал:

- Как бы кто сказал, что в вашем Пореченске прячут такие адаманты[5], то я, может, и сюда бы снарядился служить, а не в Омск!

Залесский, вытянувшийся в струну, слегка кашлянул, выдержал паузу и, улыбнувшись, ответил:

- Может быть, адаманты никто не прячет, а они сами выбирают, кому показываться.

Пока я, еще не отошедшая от мороза, раздумывала, могу ли принять это за комплимент, Михаил, указав мне на собеседника, представил его:

- Сергей Петрович Быстряев, чиновник главного управления Западной Сибирью. Сам я, правда, вижу Сергея Петровича так же, как и вы, впервые. Приехал к нам по важному делу, в том числе, с донесениями, а батюшка ваш отбыл ненадолго. И вы, Сергей Петрович, знакомьтесь. Софья Николаевна Кологривова – дочь Николая Михайловича.

Сергей Петрович снова отвесил мне поклон, затем, при всей своей комплекции, умудрился ловко подобраться ближе и завладеть моей рукой для поцелуя. Я же не отрывала глаз от Залесского, который с таким напряжением в лице уставился на мою ладонь, словно отсчитывал доли секунды, которые Быстряев посвятил соблюдению этикета.

Когда весь церемониал был довершен, и мы с Ангелом выдохнули, Быстряев распрямился и продолжил задавать вопросы:

- А что, быть может, мне остаться в Пореченске на пару дней? Авось и мне захочет показаться какой-нибудь брильянт!

- Что-то уж вы слишком быстро, Сергей Петрович, перешли с разговоров о ссыльных на брильянты, - Залесский подвел меня к еще одному креслу, стоявшему напротив его стола, поставил его поближе к себе и предложил мне сесть.

- Ай уж мне эти ссыльные! – Быстряев махнул рукой, - сколько еще о них можно говорить! А ведь они даже в мое ведение не входят, а все туда же – приходится и ими заниматься. Но вы все эти слухи проверьте, - он ткнул пальцем в какую-то бумагу, лежавшую на столе у Михаила, - моя бы воля – я бы особо вредных сослал в совсем уж дальний край.

- Так может, среди них тоже адаманты имеются, - усмехнулся Залесский и тайком подмигнул мне. Я едва сдержалась, чтобы не засмеяться.

- Какое уж там – адаманты! – громко воскликнул Быстряев. Так-то оно так – может, и есть красавицы, не спорю, все мы люди грамотные – Гоголя читали. Ну а до чего та красота Андрия довела, позвольте узнать? То-то же. Вот потому я с дамами ссыльными осторожничаю – никаких поисков адамантов среди них не произвожу, и вам не советую, хотя вы, кажется, и не в поиске, - прогрохотал Сергей Петрович. Ангел улыбнулся и приготовился к продолжению тирады, а довольный тем, что его слушают, Быстряев продолжал:

- Оно ведь как бывает: давеча слышал я одну историю, случилась она прямо у нас под носом – в Тюкалинске[6]. Сыну почтмейстера вздумалось влюбиться в девицу из ссыльных. А ссыльная она была не потому, что вместе с отцом и всей семьей поехала, а, говорят, сама участвовала в мятеже. У нас ведь как повелось – есть такие поляки, которые женились на наших русских крестьянках, и церковь, и даже власти это в иных местах одобрили. Может, конечно, они хитрят и хотят благосклонности властей, а может, и правда здешняя жизнь им пришлась по нраву, и наши девицы сделают их поспокойнее. А вот чтобы польские женщины за наши русских выходили – это случай редкий. А все почему? Я думаю, что они ведьмарки, и весь тут сказ.

- Так что же с сыном почтмейстера, позвольте узнать? – заинтересовался Залесский.

- А что с ним? Девица вскружила ему голову, околдовала, он захотел жениться. Родители его были против. Он поругался с отцом, тот вспылил и приказал забыть ссыльную, а сын ни в какую – уйду, говорит, к ней жить в ее избушку. Ушел – а она его не приняла. Что ей надо было – одному Богу известно. Вот он взял – и утопился в полынье. Заморочила ему голову, стало быть.

- Трагедия, - Залесский кивнул, - но случилась от недосказанности. Людям стоит больше говорить друг с другом, чтобы до таких грехов не доводить. А вы что думаете, Софья Николаевна?

- Я с вами согласна. Родителей, конечно, понять можно. Но можно понять и сына. Девицу ту я, правда, ни осудить, ни поддержать не могу, поскольку не знаю всей правды истории. А недосказанность, как вы выразились, до добра не доводит. Но вы, Сергей Петрович, кажется, что-то говорили о слухах, которые надо проверить? – я взглянула на бумаги, лежавшие на столе Михаила.

- Ах, эти! – Быстряев посмотрел на них, потом на Залесского, - впрочем, барышне тоже следует поостеречься. Ходят по Сибири слухи… я бы назвал это «шапочным заговором» и посмеялся, кабы не было все так серьезно. Так вот, в нескольких городах кое-что заметили и прислали бумагу. Поговаривают, что ссыльные составили целую заговорную сеть, мол, даже какие-то комитеты организовали и измыслили осуществить месть за то, что мы подавили мятеж. По слухам, они собираются поджигать дома и управы, а затем начнут охоту на представителей власти. Конечно, к этому заговору принадлежат не все, и кто-то выяснил, что ссыльные-де, которые под него подписались, носят шапки с пуговицами, на которых выгравирован орел – но это те, которые сами во время восстания были в инсургентских отрядах. Те же, которые их поддерживают, но военными не были, а были, к примеру, какими-нибудь сочувствующими, они носят шапку с козырьком, к которому пришита белая полоса[7].

Я задумалась, силясь вспомнить, видела ли я на Маховском хоть какой-то головной убор, но, как назло, все два раза, что я его лицезрела, он щеголял без шапки.

- Вот новая напасть! – вздохнула я. – И что же, слухи эти хоть чем-то уже подтверждаются, или нам стоит ждать их проявлений?

- Пока ничем, кроме того, что в Кургане заметили, что ссыльные по каким-то своим делам производили собрания. Но в разных городах замечали на них такие отличительные знаки на шапках. Так что и вам в Пореченске следует быть внимательнее, так-то.

- Постараемся, будьте покойны, - Залесский нахмурился и снова стал читать бумаги с донесениями. Я же, стараясь остаться незамеченной, смотрела на его напряженный взгляд, на то, как слегка потемнели прекрасные глаза.

Из мира мечты меня выхватил скрип открываемой двери – в проеме показалась подтянутая фигура моего батюшки. Михаил и Сергей Петрович тут же вскочили со своих мест.

- У нас гости, как я погляжу, - улыбнувшись, сказал отец, - Сергей Петрович, кажется, - он подошел к Быстряеву и протянул ему руку, и тот пожал ее.

- Он самый, ваше высокоблагородие! Привез срочные донесения по вопросам ссыльных.

- Весьма рад вас видеть здесь. И что же, - он обратился к Залесскому, - требуют донесения нашего с вами беспокойства?

- Как мне кажется, требуют. Но много надобно обсудить, - кивнул Михаил.

- Что ж, сделаем. А как сюда попала пташка, которая должна находиться дома? – батюшка оборотился, наконец, ко мне, но у меня имелся весомый аргумент.

- Сегодня Андреев день, - резонно заметила я.

- И то верно…- сказал отец, - а в Андреев день гадают на женихов, так ведь?

- Может, кто-то и гадает, кто со своим сердцем договориться не может, - я пожала плечами.

- Так может, ради такого дня соберем постный стол? – предложил вдруг отец, - у Варвары там наготовлено до греческих календ, она сегодня утром интересовалась, будут ли у нас гости. Вы, Сергей Петрович, надеюсь, не торопитесь сегодня же уехать? Хотелось бы, чтобы вы смогли побыть еще немного. А когда так, то приглашаю вас на обед в моем доме.

- Почту за честь, - Быстряев приложил руку к сердцу.

- А вы, Михаил Федорович, надеюсь, сегодня также сможете присутствовать. И вообще, я в дальнейшем намерен видеть вас в своем доме каждый день – пусть все эти пореченские прохиндеи, которые всю неделю зазывали вас в свои дома отужинать, забудут об этом. Я их истинные намерения знаю: или к чиновнику подольститься или дочку замуж выдать.

Что сказать, подольщаться отцу в Пореченске было не к кому, разве что, к самому себе, а вот дочь у него имелась, и, между прочим, не самая плохая. В этом смысле намерения отца были прозрачны, как горное озеро где-нибудь на Алтае, однако, теперь меня совсем не пугали. Я подумала, что если уж он вознамерился выдать меня замуж за Залесского, то я, так и быть, склоню голову в порыве великой покорности.

- Я непременно буду, - Залесский кивнул и улыбнулся, - ваш дом – уютнейшее место, и мне в нем очень нравится бывать.

- Отрадно слышать, - закивал отец, - что ж, сегодня после службы жду обоих у себя. Весь день сегодня посвятим вопросам наших слухов и другим проблемам, а Софьюшка пока, как хозяйка моего дома, распорядится об обеде.

- Все будет готово к вашему приезду, - я улыбнулась обведя взглядом всех троих и на одну секунду дольше посмотрела в глаза Ангелу, но едва выдержала его взгляд, потому что он смотрел на меня с такой нежностью, какой я прежде не видела никогда и нигде.

- Вот и прекрасно! – произнес отец, прервав мой секундный волшебный сон, - А тон беседе будет задавать сегодня наш любезный Сергей Петрович. Вы, может, не успели еще узнать, но он замечательный рассказчик страшных историй – наверное, первый в этом деле из всех людей, что я знаю.

- Неужели лучше вас, батюшка? - удивленно спросила я.

- Уж поверь! – ответил он.

Из управы я вышла в приподнятом настроении и, хотя мне было сложно себе в этом признаться, я понимала, что причиной моей радости стал Михаил.

Даже по прошествии недели мне казалось, что такое совершенство не могло быть правдой, и я вспомнила о том, что при первом взгляде на него подумала, что умерла. Быть может, вся эта неделя с того случая с чаерезами в ночном лесу и правда сон – сон в посмертии, в которое я попала до судя над моей душой. Как может он быть правдой – только если вдруг всех нас нечаянно унесло в волшебную страну из сказки – в такую, в которой есть лесное королевство, а в нем, в мраморном дворце на резном дубовом троне восседает Михаил. Даже фамилия его – и та об этом говорила. Я не могла вспомнить, в какой книге мне встречался подобный герой, но где-то он точно был. Но все, что происходило со мной, не сошло с книжных страниц – он был здесь, говорил со мной и целовал мне руку. Выходит, для того, чтобы быть рядом с таким человеком, совсем не обязательно умирать!

В таком волнении я добралась до дома – не заметив, что в этом жутком холоде я ехала в санях, забыв укрыть руки муфтой, и они едва не заледенели. Татьяна, увидавшая меня, с порога бросилась растирать мои ладони, а я сидела, совершенно забыв обо всем.

Чтобы не впасть в забытье и не дать никому из домашних пищи для размышлений о моем состоянии, я взялась помогать Варваре на кухне. Она всегда возмущалась, когда кто-то вторгался в ее царство, однако, мне такой грех прощался, и иногда мы готовили вдвоем. Назвать меня великим кухмистром язык не поворачивался, однако я умела готовить многие блюда, причем, Варвара отмечала их важное свойство:

- У вашей, барышня, пищи имеется вкус. Я знавала многих деревенских, у которых вкуса не было никакого – что они только ни приготовят: хоть щи, хоть коврижку, а еда пустая.

Так мы и провели остаток дня: Татьяна прибиралась в гостиной и столовой и готовила мой вечерний туалет, а мы с Варварой трудились в кухне. Ранние сизые сумерки опустились на город в пятом часу пополудни, ненадолго поднялась белая метель – повьюжила, побеспокоила и отпустила.

***

Отец с Залесским и Быстряевым приехали, когда за окнами уже совсем стемнело. Я выбралась из своей комнаты, шурша огромной юбкой светло-розового платья как раз в тот момент, когда Татьяна открывала двери. Когда все церемонии с приветствиями и раздеваниями были кончены, мы устремились в столовую, на ходу показывая Быстряеву наш дом. Сергей Петрович, со свойственной ему громкостью, восхищался каждой занавеской и каждым подсвечником.

Варя и Татьяна не отставали от нас – когда бы я на них ни посмотрела, они глядели на Залесского, еле слышно перешептывались, улыбались и подавали друг другу знаки. Не знаю, видели ли она в нем так же, как и я, лесного короля из волшебной страны, но он их, безусловно, восхищал.

Я же, увидев его, поняла, что лицо мое сливается с цветом платья, и все то время, что мы шли в столовую, я старалась на него не смотреть, хотя именно этого мне так отчаянно хотелось. Иногда я все же поднимала на него глаза и тогда сразу же сталкивалась с его ясным и чистым взглядом. Как мне хотелось в те мгновения убежать из дома в морозную метельную стынь, и как в ту же минуту хотелось стоять рядом с ним и, держа его за руку, смотреть в эти голубые омуты глаз. Мне виделось, что мы с Ангелом стоим в густом зеленом лесу, что он держит меня за руки, где-то в темной дали деревьев мелькают золотые и серебряные огни, льются птичьи трели и журчит вода в родниках. Он смотрит на меня – и свет далеких звезд отражается в его глазах.

- … Да-да, вот этот самый гобелен, портретный, как видите. Один из моих предков – двоюродный брат деда, - донесся до меня голос отца. Я словно вырвалась из серебристого тумана, из леса, из своей такой близкой и все же далекой мечты.

- При Петре Федоровиче делали, никак? – поинтересовался Быстряев, - хотя сколько там того царствования Петра Федоровича было… - он махнул рукой.

- При матушке Екатерине такие портреты еще в ходу были, - ответил отец.

- Занятное мастерство и как тонко сработано! – Быстряев закивал головой, - сейчас уже такого и не встретишь!

В столовой все сверкало и блестело: и огоньки свечей, и начищенные канделябры, и посуда, и, конечно, улыбка Варвары, которая с неимоверной гордостью готовилась представить на наш суд свой очередной постный стол. Сегодня видов грибов было еще больше, что для поста всегда было лучшим выходом из положения – чем еще так наешься, как не грибами!

- Ну что ж, Сергей Петрович, помнится мне, когда мы с вами познакомились несколько месяцев назад, вы увлекли меня одним из ваших страшных рассказов. Дело было перед аудиенцией у губернатора. Так не изволите ли побаловать нас одной из ваших историй и сегодня? – спросил отец, глядя на нас с Залесским, который сидел по правую руку от меня. Это соседство, как и следовало ожидать, окончательно лишило меня покоя – мне казалось, что все валится у меня из рук, что я сейчас опрокину бокал на платье или что свеча упадет со стола от моего нечаянного движения рукой.

Быстряева не нужно было долго просить. Прокашлявшись и приосанившись, он слегка одернул лацканы сюртука:

- Ну что ж, извольте. Только уж не знаю, насколько история страшная, а все же… Семья моя обосновалась в Сибири в одно время с Ремезовым[8], и жили тоже в Тобольских краях. Звались они тогда «детьми боярскими»[9], но позже были переведены в городовые казаки – ну да, разговор не про это, не про бунташный[10]век, а про следующий. Дед мой в молодости жил там же – в Тобольске, и нес там казачью службу. Места суровые – такие же, как наши, зимой холодно, летом жарко, комары, мошкара, слепни. Кусала вас когда-нибудь наша сибирская мошкара? Вам, Софья Николаевна, дорогой наш адамант, настоятельно рекомендую летом ваше прекрасное лицо прикрывать вуалью, а то до греха недалеко. И девицам вашим тоже посоветовал бы, - он с улыбкой взглянул на Варвару и Татьяну, обе слегка порозовели и потупили взгляды.

- Дед мой рассказывал, да и со мной случалось. Пошел в лес, а там мошкара вьется – целым роем, черная, как чертова туча. Укусили несколько раз – да так, легонько, словно несколько иголочек укололи. И что же дальше? Утром просыпаюсь – глаза опухли, веки не поднимаются, все красные. В зеркало гляжусь – а там еще один персонаж Гоголя, не к ночи будь помянут.

- Так что же там с вашим дедом? – напомнил отец, очевидно, уже зная способность Быстряева перепрыгивать с одной истории на другую.

- А что с моим дедом?... Ах, да! – он хлопнул рукой по столу, - Его тоже мошкара покусала.

- Нет, вы, дорогой Сергей Петрович, говорили о какой-то истории, произошедшей в Тобольске. Мошкара – это, безусловно, очень страшно, но мне думалось, у вас в запасах имеется какая-нибудь сибирская гоголевщина.

- Ах это! – он порывисто взмахнул рукой, - конечно. Только это не с моим дедом произошло, а с отцом. Вернее, не с ним, но ему рассказывали соседи. Много в Тобольске деревянных домов, в одном таком доме жил по молодости мой отец – был он тогда молод и еще не женат. И было на его улице множество похожих домов. И жил там, немного в стороне от всех мужичок один – земли у него много было, и он за несколько лет до всей этой истории неожиданно для всех начал заниматься пчеловодством. Это сейчас кажется, что дело это более или менее простое, а тогда в Сибири мало где удавалось пчел укоренить. В конце восемнадцатого века пробовали – да пока бедные пчелы до Алтая доехали – померли… Кормов не было. Ну, так вот, занялся этот мужичок пчелами. Все ходил за ними, холил, лелеял, корма им какие-то дорогие и тайные добывал. И стали пчелы, наконец, приносить мед. Конечно, тут к мужику соседи повалили – мед мало того что был сам по себе, так еще и вкусный получился. И все шло хорошо, пока однажды не начали происходить странные вещи. У мужика этого была на его земле некая постройка – что-то вроде кладовой, в которой он держал собранный мед, и в какой-то момент он стал понимать, что мед оттуда понемногу пропадает. Ну, что делать? Решил он ночью пойти в дозор. Притаился неподалеку от кладовой, в руках ружье – на случай, если там какие-то лихие люди окажутся. Ночь была ясная, лунная, звезды светили – и тишина. И вдруг, видит мужик, как по небу перед глазами р-раз – и в одну сторону что-то черное пролетело. Он подумал: может, почудилось? Стал дальше ждать, и тут – р-раз – и снова что-то по небу пролетает, словно тень черная, только в другую сторону. Через несколько мгновений и в третий раз пролетело. Тут мужик сначала дернулся, думал выстрелить – и дело с концом, но помедлил, а вместо выстрела стал молитву читать. И только он прочел до конца девяностый псалом, как видит: что-то темное рухнуло на землю. Тут он решился, встал, подбегает, а там лежит его сосед – а в руках у него две крынки с медом.