Воспоминания. Детство. Юность. Записки об отце

Когда мы приехали с Николаем на Рождество к отцу, вопрос стоял так, что прямо от него мы едем в Англию в школу Редди. Однако по какому-то поводу отец решение свое изменил. Мы вернулись в Москву, но меня из училища Святого Михаила взяли и отправили в школу некоего господина Краузе. Это школа помещалась в доме номер пять по Доброслободскому переулку. Я пробыл там недолго, вероятно месяц с небольшим. Помню, что уроков регулярных в классах не было, были ученики самые разнообразные, в основном мальчики от десяти до шестнадцати лет, но были и девочки. Ученики бегали по всему дому, курили, выпускали дым в печные вытяжки, дрались, особенно с девчонками и ругались матерно. Это была самая возмутительная беспризорщина, однако сам Краузе был человек почтенный и, вероятно, даже извлекал из своего заведения некоторый доход.

Проект отца послать нас в Англию тогда, как я сказал, не осуществился, но осталась мысль послать нас в школу за границу. Вероятно, когда мачеха говорила по этому поводу с кем-либо из наших знакомых, было выдвинуто предложение отправить нас в Германию. К этому делу оказалась привлеченной наша бывшая бонна Амалии Васильевна Биркенштедт, настоящая русская немка в пенсне, немного глуховатая, спокойная, потихоньку от отца кормившая нас недозволенной пищей, исключительная любительница путешествий. Она нашла школу – Реальное и торговое училище в Марктбрейхе на Майне, списалась с директором г-ном Даммом и тот прислал ей подробный проспект с программой, с видом школьного здания – и наша судьба была решена.

Начались сборы, которые проходили мимо нас и против чего мы не возражали. Наконец стало известно, что назначен день отъезда.

Мы с Николаем слонялись по дому, не делая уже решительно ничего и, вероятно, всем надоедали. С утра пришел священник с дьяконом и услужающими и отслужил молебен. Мачеха растрогалась, благословила нас образками, которые мы должны были носить на шее. Тогда кресты носили все и у нас тоже были кресты, но те, что дала мачеха, были особенные.

После молебна были проведены окончательные сборы, то есть снесены вещи в прихожую, взяты извозчике на Смоленский вокзал (так тогда назывался Белорусско-Балтийский вокзал), потом все пошли в зал, там сели на стулья и сидели в молчании около минуты. Потом кто-то, вероятно мачеха, решительно встал, и начали одеваться.

Как мы ехали в поезде до Варшавы, я не помню. Приехав в Варшаву, мы сели на извозчика и поехали на Венский вокзал, где-то около Аллеи Иерусалимской. Извозчик был на нашего вовсе не похож: отличная коляска со скамейкой впереди, пара лошадей и кучер не в армяке и суконной шапке, а в пальто вроде сюртука, в цилиндре и с цирковым хлыстом вместо кнута.

Ехали мы на нем очень долго, мост через Вислу показался мне бесконечным, а когда мы выехали на центральные улицы города, то я был и вовсе поражен – так это было не похоже на наши улицы. На аллее Иерусалимской, по обеим ее сторонам, сплошная цепь магазинов, громадные окна, залитые светом, блестящие выставки товаров в витринах, масса гуляющих и поток экипажей, таких же нарядных как наш. Как мы приехали на Венский вокзал, доехали до Эйдкунена и там пересели в немецкий вагон, я не помню. Это было уже ночью, и спросонок я это не осознал. Но помню, что уже рано утром мы с Николаем ходили по немецкому вагону, совсем не похожему на наш. Купе было такого же размера как наше, но на каждой скамейке по четыре места для сидения, а спальных мест не было, можно было спать только сидя.

Шел поезд очень быстро, останавливаясь, резко замедлял ход, и трогал с места тоже как-то сразу, быстро набирал ход и снова мчался; остановке были редкие. Все это было необычно и интересно, но самым интересным был небольшой шкафчик на стене вагона. В отверстии этого шкафчика можно было опустить монету в двадцать пфеннигов, и тут же на подставку выскакивала коробочка, содержимое которой могло быть самым разнообразным: конфеты, папиросы, одеколон, шитьевой набор для небольшой починки белья, санитарной набор с пластырем и не помню уж что еще. Это было неожиданно, увлекательно и очень удобно. Мы перепробовали все сюрпризы, которые содержались в шкафчике, благо Амалия Васильевна в монетах нам не отказывала. Папиросы нам тогда еще не были нужны, и она, вероятно, отдала их кондуктору. Кондуктор тоже был не такой, как у нас. Выглядел он очень занятым, в обращении был вежлив и приветлив – вроде как хороший хозяин с гостями.

Помню, как мы вышли в Берлине с вокзала, и полицейский, стоящий тут же у выхода, дал Амалии Васильевне металлическую бляху с номером извозчика. Полицейский что-то выкрикнул, и к нам подъехал извозчик, внешне такой же великолепный как его собрат в Варшаве. Амалия Васильевна дала ему адрес гостиницы, и он тут же тронулся; при этом выяснилось, что гостиница была рядом с вокзалом за углом.

Гостиница, которую выбрала Амалия Васильевна, была солидная, старомодная, вся в коврах и тяжелых занавесках. Нам дали два номера: один поменьше для Амалии Васильевны и другой с двумя кроватями для нас Николаем. На кроватях лежали громадные перины и подушки, взбитые до отказа. Мы кое-как привели себя в порядок. Амалия Васильевна звонком вызвало кельнера, что-то ему заказала и вскоре он принес наш первый берлинский завтрак: кофе, яйца, масло, ветчину, сыр и хлеб. Это все казалось нам тогда особенным, не похожим на наше и лучше нашего. Дома все это было, но было будничное, поддавалось на стол изо дня в день. Здесь же это было подано на стол со всякими выкрутасами: масло лежал в виде кружков на маленьких блюдечках, ветчина на овальном блюде, сыр на небольшой доске. Еще подавали мед, но я был избалован чудесным медом дядя Володя и этот мед показался как какой-то клейкой патокой, я его не ел.

После завтрака мы, как и полагается туристам, отправились осматривать город. Был взят извозчик, который возил нас по улицам часа два. Амалия Васильевна с ним разговаривала, и он давал нам объяснения. Показал Бранденбургские ворота, улицу Унтер ден Линден и так далее. Около двенадцати часов он привез нас к тому месту, где находится Гауптвахта и где в этот час происходит смена караула у королевского дворца. Происходило это так: сперва послышалась музыка и от дворца показался отряд солдат с ружьями на плечо, офицер впереди. Музыка – барабан и флейта – производят необыкновенно воинственное впечатление. Старый караул выстраивается перед гауптвахтой, а новый останавливается по команде перед гауптвахтой, ружья к ноге. Офицер поднимает шашку и идет к гауптвахте. Ему навстречу идет начальник старого караула, они обмениваются рапортами, старый караул берет ружья на плечо и уходят под такую же музыку, а новый занимает гауптвахту. Словом, все делается как при смене караула в первом действии оперы «Кармен». Солдаты знают, что это «интермедия» является одной из достопримечательностей Берлина, и стараются показать ее как можно лучше.

В тот же день проезжая по Унтер дер Линден, мы увидели открытую коляску, запряженную парой лошадей. Лошади, кучер и коляска были какие-то необычные, особенно богатые: в коляске сидели двое молодых людей в военной форме с касками на голове, руки в перчатках с большими крагами. Они не просто сидели, а как-то совершенно прямо, чуть подавшись вперед, голова высоко поднята, руками уперлись в колени и локти расставили.

За ними в некотором расстоянии ехала вторая коляска, такая же богатая, и в ней с левой стороны в военной шинели с каской на голове сидел Вильгельм II. Он смотрел по сторонам и отдавал честь прохожим, снимавшим переднем перед ним цилиндры и шляпы. Его нельзя было не узнать по рыжим усам, тщательно расчесанным и заложенным так, что они под прямым углом шли вверх к глазам. Это называлось «усы а ля Вильгельм II», так что мы видели самого законодателя моды и самое моду в оригинале. Рядом с ним сидела императрица в пальто и строгой простой шляпке. Она тоже приветливо смотрела по сторонам и наклоняла голову. Прохожие держали себя совершенно спокойно, не останавливались и только снимали шляпы.

Еще осталось у меня в памяти посещение цирка Буша. В тот же первый день мы проезжали мимо цирка и видели, как возле него чистили громадный круглый кокосовой ковер. Вечером на представлении мы увидали, что этот ковер лежит на манеже вместо земли и опилок, как у нас было принято. Под ковром был дощатый пол, который раскрылся, через щели проступила вода, манеж превратился в круглой бассейн и начались прыжки в воду людей, лошадей, потом началась битва белых с индейцами и погоня. Помню, что мы все трое смеялись до упаду над клоуном, выдававшим себя за Бетховена.

Осталось впечатление от уличного транспорта. Конный транспорт был на железном ходу, но мостовые были гладкие, и шума от транспорта особого не было. На улицах было много небольших тележек, в которые были впряжены собаки – сенбернары или ньюфаундленды. Таким способом развозили хлеб, молоко, всякую небольшую кладь. Когда хозяину надо было отлучиться, собака ложилась около тележки и превращалась в сторожа.

После Берлина, где мы пробыли дня три, мы отправились в Мюнхен – столицу Баварии. Помню, что дорога была длинная, приехали мы туда поздно вечером, остановились в гостинице, названия которой не помню. На другое утро мы спустились в зал, и этот зал я помню до сих пор. В зале все было приготовлено для приема гостей, но народу совсем мало – рано. Столы накрыты, стоят вазы с цветами, тарелки, чашки, салфетки чисто накрахмаленные, вдали буфет с какими-то сооружениями и над всем этим – великолепный чудесный аромат только что заваренного кофе. Мы сели за стол, и я увидел в окно, как в Мюнхене убирают улицы: на тротуаре и мостовой здоровые деревенские бабы в национальных баварских нарядах усердно мыли камни и асфальт водой и терли их щетками – мыли ничуть не хуже, чем хозяйки моют полы в своих квартирах.

В Мюнхене мы пробыли, вероятно, дней пять. В самом городе есть какая-то церковь с очень высокой колокольней, мы туда забрались и где-то далеко на юге увидели протянутую над горизонтом розовую цепь как будто облаков – это были швейцарские Альпы.

Были мы и за городом, где стояла громадная чугунная статуя «Бавария», в которую мы залезли и даже поднялись в голову; во лбу статуи сделано отверстие, в которое можно было видеть людей внизу, казавшихся совсем маленькими, и помахать им ручкой.

Были в оперном театре, слушали «Фиделио» Бетховена. В театре меня удивило, что цена всего партера одинакова, прохода по середине не было, а от оркестра по спинкам кресел шла толстая веревка, которая отделяла правую сторону от левой. Оперу и музыку я не помню, осталась в памяти фигуры мужа Фиделио, его поза в последнем акте.

Ходили по музеям, но в голове у меня ничего не осталось.

В Мюнхене запомнилась поездка на озеро, где выстроены дворцы баварского короля Людвига, подражавшего Людовику XIV. До озера поезд шел из Мюнхена около часа, подошел к пароходной пристани, и там туристов ждал пароход с большой палубой, частью под тентом, и с буфетом. Пароход шел по берегу озера, заходил во всех достопримечательные места и наконец подошел к тому месту, где Людвиг утонул. Дворцы и парки содержались в отличном состоянии, видно было, что над устройством этого уголка много и со вкусом потрудились.

В Мюнхене мы посетили также специальный ресторан, где были сводчатые потолки, стены расписаны охотничьими эпизодами, столы и скамейки простые дубовые. Пиво подавали в глиняных кружка с оловянными крышками и прислуживали здоровенные бабы, одетые в баварские национальные наряды и с толстыми ручищами, в каждый из которых они несут по четыре-пять кружек сразу. В этом ресторане пили главным образом темные баварское пиво и ели сосиски – горячие, сочные и не переваренные. Пиво вкусное, но там есть алкоголь и у меня от одного стакана кружилась голова, поэтому я его не любил, но все же в малом количестве пил, поощряемый тем, что пьют все.

Школа в Марктбрейхе

Из Мюнхена поехали в Марктбрейх, где находилась наша школа. В то время там было две гостиницы: «Золотого льва» и «Золотого орла». Амалия Васильевна почему-то выбрала «Льва», мы там остановились, наскоро напились кофе и отправились заводить знакомство с новой школой. Выйдя из гостиницы, мы увидели Майн. Там это порядочная река, берега ровные, в ниточку. В разных местах у берега выкопаны большие бассейны, выложенной камнем и соединенный с рекой протоками длиной в четыре – пять метров и шириной в два – три метра. В таком бассейне можно купаться безопасно.

Наша гостиница выходила на улицу параллельную Майну, и примерно в пяти минутах ходьбы на другой стороне этой улицы оказалась наша школа, распространявшая светоч знания.

На улицу выходил каменный забор, над ним возвышались два здания в три или четыре этажа, одно из них с окнами на улицу. За зданиями небольшой сад, двор для рекреации и гимнастики. Все это с виду было довольно неуютно. Зелени мало – несколько деревьев, травы не было вовсе, а грунт засыпан мелким камнем с острыми краями, ходить по которым неудобно, а упасть и вовсе неприятно.

В первом корпусе были подсобные помещения, в подвале кухня, на первом этаже столовая и большой зал для приготовления уроков, на втором и третьем этажах спальни для живущих учеников. Во втором корпусе были классные комнаты средней величины, светлые, оборудованные картами.

Учеников было порядочно: человек двести живущих и около ста приходящих, возраст учеников от двенадцати до девятнадцати лет. Организована эта масса была умно: каждый живущий при поступлении получал номер, под которым в дальнейшем значился сам и все то, что к нему относилось: кровать, парта, шкаф для вещей, одежда, белье и так далее. Мой номер был 49 Николая – 74.

Первые дни мы жили в «Золотом льве», приводя свой внешний вид в соответствие с новым окружением. Местный деревенский портной сшил нам по штатскому костюму «как большим»: длинные брюки, жилетки и пиджаки, чем мы несказанно гордились. Были куплены рубашки с крахмальными воротничками и галстуками, чем мы гордились еще больше. Потом нас постригли, и меня удивило, что у местного «Фигаро» не было машинки для стрижки волос и он довольно неискусно управлялся ножницами. С этими приготовлениями окончились нашей счастливые дни у «Золотого льва», и мы были отведены в школу под мудрое руководство господина директора доктора Дамма.

О нас герр ректор знал, что мы слушать уроки на немецком языке не можем, так как для этого знаем его недостаточно, и проэкзаменовать нас по-русски не мог, так как не знал русского. Поэтому решено было нас оставить живущими, чтобы мы в немецком окружении быстрее освоили немецкий язык. Также решено было, что мы будем слушать кое-какие уроки в разных классах, но уроков нам задавать не будут: пускай ребята пока осмотрятся, а там будет видно. Конечно, это было неправильно, надо было нас включить в общее обучение сразу, а так мы оказались в глупейшем положении, то есть ничего не делали, как и в училище Святого Михаила. Однако мы жили в школе, где был установлен режим, рассчитанный на учеников, несущих полную нагрузку. Режим был следующий: ложились рано, и ровно в 9 часов вечера во всех комнатах гасили свет и зажигалась небольшая синяя лампочка над дверью комнаты. Спали на перине и под периной хорошо, но в пять часов утра начиналось мучение, звонил звонок, надо было вставать.

Полчаса было отведено на умывание, одевание, приведение в порядок постели, после чего в 5. 30 каждый должен был быть за своей партой в зале на первом этаже для приготовления уроков. За этим наблюдал господин Томпсон – бородатый немец, довольно бодрый старик, имевший у учеников репутацию почтенного и справедливого человека. Здесь его обязанности были несложны: он должен был сидеть за столом на небольшом возвышении и следить, чтобы все двести человек сидели смирно, по возможности уткнув носы в книгу, и главное не спали. В принципе за те два часа, что отводились на приготовление уроков, можно было сделать много, но тут оказывалась вот что: засыпали мы не раньше 10 часов, а будили нас в 5, времени для сна оставалось не более семи часов, а это было явно мало. Решительно все недосыпали, и в этом проклятом зале клевали носами и ничего не делали. Сидеть эти два часа было подлинным проклятием: спать хотелось до того, что кажется уснул бы в любой позе. Но если кто-либо из учеников забывался и начинал храпеть или свистеть носом, благочестивой господин Томпсон сейчас же его будил.

Так мы и сидели: некоторые пытались читать, некоторые занимались уборкой своей парты. Каждая парта запиралась, и получалось что-то вроде сундучка с личным имуществом. Немцы на уборку таких сундучков были великие мастера: они оклеивали стенки картинками, приделывали к стенкам и крышке коробочки разного размера для хранения ручек, карандашей, перьев, резинки и даже монет различного достоинства. Над этим занятием немец мог сидеть очень долго, но, когда уже все было сделано и переделано, он опускал крышку и начиналось томленье.

Я пробовал считать до тысячи; оказалось, что на это уходило полчаса, можно было повторить операцию четыре раза и дело с концом, но скоро я обалдевал окончательно. На почве вынужденного безделья вспыхивали страсти, но драться было нельзя, ограничивались руганью и угрозами. Теперь прочитавшему эти строки будет понятно чувство, которое я испытывал, когда в пять часов утра раздавался звонок.

После двухчасового сидения был небольшой перерыв, и около восьми мы были уже в столовой на завтраке. На завтрак кофе подавали готовым, то есть с молоком и сахаром, причем кофе был жидкий, молока и особенно сахара было мало. Ребята пытались подслащивать кофе сахарином, я тоже пробовал, но оказалось, что сахарин сахара заменить не может – быстро приедается. После завтрака шли в классы, но насколько я помню, занятия велись спустя рукава. Из учителей я помню только Томсона, других не помню вовсе. Уроки шли два часа, затем был маленький перерыв, и мы шли в столовую, где получали по серой тминный булочке; кто как мог сдабривал ее сыром или колбасой из своих запасов. Потом опять шли уроки, и в два часа был обед, по объему вполне достаточный.

Раз в две недели в пятницу полагался обед особенный: супа не было, каждому поддавалась настоящее свиная отбивная с картофелем и на второе компот из чернослива с белой булкой. Качество обеда в глазах учеников стояло высоко: пятницу ждали, о ней говорили дня за два и потом еще долго обсуждали достоинства котлет и особенно компота.

Однако этот обед имел и свою теневую сторону. Миска с компотом переходила из рук в руки, начиная с сидевших у края стола. Немцы при этом проявляли необыкновенную жадность и полное пренебрежение интересами тех, к кому переходила миска, и накладывали себе компота, сколько влезет. В результате компота обычно не хватало. Начальство в это не вмешивалась, ученики не протестовали, но зато, когда в следующий раз миска шла в обратном направлении, обойденный ранее себя вознаграждал и наливал себе компота столько, что хватило бы на троих.

После обеда опять были уроки до четырех часов, потом перерыв до шести, когда каждый мог делать, что угодно. Мы с Николаем этим шансом не пользовались, так как делать нам было решительно нечего. Хотя мне было двенадцать лет, я не читал, вероятно потому, что русских книг у нас не было, а чтобы читать немецкие, надо было сначала запастись терпением и преодолеть первоначальные трудности. Поэтому я слонялся по комнатам, говорил с ребятами и проводил время в праздности. Впоследствии мы с Николаем пристрастились к прогулкам, но в начале нашего обучения никого из учеников в неположенное время не выпускали.

В семь часов был ужин, который состоял из одного второго блюда и пива. В столовую приносили бочонок пива, ученики сами выбивали пробку и разливали по кружкам согласно расписанию, кому сколько полагалось.

Мне сначала определили на глазок пол литра, но мне это показалось много, и мою порцию снизили до одной четверти литра. Разливали пиво сами ученики и строго соблюдали неписанное правила наполнения кружки до черты на ее стенке. При недоливе кружку молча возвращали, и ошибка беспрекословно исправлялось, при хорошем же наполнении с одобрением говорили: «Хорошо налито!»

В субботу вечером ужин был специально пивной: три куска хорошего швейцарского сыра и порядочный кусок свежей редиски, что к пиву очень подходит. В этот день ученикам разрешалось за свой счет купить еще одну такую же порцию пива, какую им отпускали каждый день. Таким образом кто в обычные дни получал литр пива, в субботу получал два литра, то есть по-нашему четыре бутылки.

Недаром в то время говорили, что из всех европейских стран Германия по потреблению алкоголя стоит на первом месте. Говорили, что немецкое пиво слабее нашего, так как содержит всего 3% спирта. Однако и это давало 30 граммов спирта на литр, что составляло 75 граммов водки. Выходило, что с пивом парень получал ежедневно порцию водки от одной средней рюмки до порядочной стопки, а в субботу это порция удваивалось.

По субботам немцы долго сидели за столом, потягивали пиво и рассказывали об обычаях, которые соблюдались за пивным столом. Кружка в одну четверть литра называлась «шопен», одну вторую литра – «гласс», в литр – «масс». Знатоки пили пиво не понемногу, а залпом; считалось заслугой выпить залпом «глас» и сказать «доктор» без передышки, но еще лучше было выпить «масс» и сказать «профессор». Когда кружки были с крышками, их надо было ставить на стол закрытыми; если же кто по забывчивости оставлял свою кружку открытый, то сидевшие за столом ставили на нее свои кружки одну на другую, и первый должен был за все это пиво заплатить.

Наши воскресные развлечения в Марктбрейхе

По воскресеньям А.В. забирала нас к себе. Она занимала небольшой номер в «Золотом льве», и было ей, конечно, скучно. Я думаю, что наше появление у нее по воскресеньям был интересно и для нее, и для нас. В Марктбрейхе мы оставались редко, обычно с утра уезжали чаще всего в Вюрцбург – город побольше Марктбрейха. Езды по железной дороге до Вюрцбурга было около получаса. Стоял он на высоком холме, обнесенный высокой стеной, за которой видны были шпили церквей и замка, а кругом ров. Достопримечательностей Вюрцбурга, за исключением кондитерской, не помню. Кондитерский магазин был интересен разнообразием изделий и дешевизной. Было много изделий совершенно неожиданных: зубная щетка и градусник из марципана, берестяная тавлинка с деревянным дном и крышкой и с каким-то сладким порошком внутри. Все эти изделия были всего по десять пфеннигов, то есть по пять копеек на наши деньги.

Как-то раз наш школьный бадемейстер организовал экскурсию на лодке вверх по Майну. Он же нанял мальчишек, которые тащили лодку против течения. Интересного ничего не запомнил.

Один раз от школы была организована экскурсия в Нюрнберг. Ехали на скромных началах – всего по двенадцать или пятнадцать марок с человека включая дорогу и все содержание. Ехали в поезде несколько часов, остановились в гостинице. На другой день долго ходили по городу осматривали улицы, площади, старые дома и замок на вершине крутого холма. Во дворе замка показывали каменную ограду высотой в 1,5 метра, в одном месте которой было два глубоких следа конских подков. Рассказывали, что много лет тому назад был взят в плен в некий рыцарь, и он стоял со своим конем на этом дворе под надежной охраной. Те, что взяли его в плен, были так уверены, что он не сможет уйти, что предложили ему изыскать способ побега. Он в ответ вскочил на коня, дал ему шпоры, конь одним прыжком очутился на ограде, ударил в нее задними копытами, бросился в ров, переплыл его, и рыцарь оказался на свободе. Верить в подлинность событий никто не заставлял, но следы были налицо. Там же был интересный круглый колодец, должно быть очень глубокий. Показывали его так: сначала брали миску воды и плескали эту воду в колодец небольшими порциями через одинаковые интервалы, примерно в одну секунду. Когда таких порций набиралось шесть, то из колодца доносился всплеск воды – это упала первая порция. За ней мы слышали падения каждой следующей порции с таким же интервалами. Словом, наглядно доказывалось, что глубина колодца равна пути прохождения предметов в свободном падении за шесть секунд.

Для нас самым интересным в замке был музей старинного оружия и орудий пыток. Кольчуги, латы, шлемы, броня для лошадей, длиннейшие тяжелые копья с железным острием на конце, двуручные мечи – такие тяжелые и прочные, что одним ударом можно было пробить любую броню и то, что за ней спрятано. Надписи уточняли историю того или иного оружия.

Еще конкретнее и страшней были орудия пыток. Был меч, котором отрублено свыше двух тысяч голов, была подземная камера, в которой пытали преступников, но венцом всего была «железная дева». Это женская фигура, довольно высокая, в капоре и в плаще, который состоит из двух половин и раскрывается как шкаф с правой стороны. Дверцы шкафа с внутренней стороны унизаны толстыми, в палец, острыми гвоздями такой длины, что если в шкаф поставить человека, а потом дверцу закрыть, то человек будет проткнут гвоздями насквозь. Расположение гвоздей сделано с учетом фигуры человека, и каждый гвоздь имеет свое назначение: для колен, бедер, желудка, глаз, сердца и так далее – не забыто ничего. Тут же нам рассказали, что дверцы захлопывалась не сразу, а постепенно, чтобы дать возможность участникам поразмыслить и хорошенько обдумать происходящее.