Денис Владимирович Морозов
Черная книга Дикого леса. Рассказы о земле и космосе


– Игоня, лучше друга, чем ты, у меня еще не было!

– Ладно, ладно, ты только лизаться не вздумай, – отмахнулся Игоня, хотя по его довольной роже было заметно, что ему приятно.

– Ты-то хоть веришь, что я не крал книги?

– Я-то верю. Да что толку?

– Как могла наша братва решить, будто я – тать? Такая тоска – аж выть хочется. Прямо как в полнолуние. В лепешку разобьюсь, а пропажу найду.

– Куда тебе? Прячься в яругах и не выползай.

– Нет, ты деревенских жадюг лучше моего знаешь. Они и впрямь дуб подкопают, и конец тогда нашему лесу.

Горихвост поднял голову к ворону и с почтением спросил:

– Ворон Воронович, тебе с высоты все видать. Не заметил ли, кто вынес книгу?

Черная птица горделиво приподняла клюв и выпятила грудь.

– Ой, прям раздулся от собственной важности, – неодобрительно буркнул Игоня.

Не обращая на злыдня внимания, ворон прокаркал несколько обрывистых фраз.

– Чего? Чего он сказал-то? – запрыгал от нетерпенья Игоня.

– А то ты не знаешь?

– Откуда? Я ж деревенский, я к тутошним лесным повадкам не приноровился.

– Говорит, будто никто книги не выносил, – с досадой сказал Горихвост. – Эх, ворон, хоть ты и глазастый, а самого важного не углядел.

Он подобрал драный лапоть, валяющийся перед входом в пещеру, и внимательно осмотрел его.

– Кто спер книгу – тот его и подбросил, – глубокомысленно заявил Горихвост, воздев кверху палец с нестриженым ногтем. – Найду хозяина этой рванины – найду и татя. Подскажи-ка мне, кто у нас носит лапти?

– Знамо кто: Распут-леший, – отозвался Игоня. – Он с утра до ночи только и делает, что плетет лыко. Если, конечно, в лесу не плутает и мужиков за нос не водит.

– Вот-вот, – просиял Горихвост. – Когда чужаки забираются в чащу, леший их первым встречает. Если кто с селянами и знается – так именно он. Ты, дружище, сиди тут, сторожи вход в пещеру, чтоб еще что-нибудь не уволокли. Ну а я побегу за Распутом и заставлю во всем повиниться!

Игоня расправил серую, в бурых подпалинах волчью шкуру, и заботливо набросил ее на плечи приятелю. Едва тертый кафтан вурдалака коснулся шерстяного покрова, как Горихвост преобразился. Миг – и он уже стоит на четырех лапах, скалит клыкастую пасть и помахивает хвостом.

– Не попадись мужикам! – крикнул ему на прощанье Игоня. – Вертаться не торопись, тут тебя хлебом-солью не встретят!

Добраться до лешего оказалось не так-то просто. В дебрях, где он обитает, сам черт ногу сломит. А уж волчья лапа то и дело попадает то в яму, то в лужу талого снега, то скользит по сырому глиняному склону, то натыкается на бурелом. А колючки-то, колючки так и виснут на шкуре со всех сторон, и попробуй их счисти, когда вместо рук – лишняя пара ног, а вместо пальцев – когти.

Деревянная изба лешего выглядела жалко даже по сравнению с логовом вурдалака. Она пряталась в самой чащобе, и только едкий дымок над дырой в крыше давал знать, что тут кто-то есть. Самого лешего не застать – где его только носит?

Горихвост сел на задние лапы и принюхался к ветру. Дикий лес жил своей жизнью: скрипели старые древесные стволы, колыхались засохшие сучья, голосили ошалевшие от предвкушения весны птицы, шумели заросли густого кустарника. Кряжистые стволы лесных старожилов угрюмо взирали на гостя, забравшегося в чужие владения.

Вурдалак подозрительно уставился на одну из осин, тщательно обнюхал ее и гавкнул:

– Распут, хватит в прятки играть! Разговор есть.

Осина судорожно взмахнула ветвями, сдвинулась с места и приняла облик высокого дикаря в грубом рубище и дырявой шапке.

– Кочедык тебе в ухо! Как ты меня распознал? – спросил леший.

– Все вокруг на ветру колышутся, ты один застыл, будто столб. И навозом от тебя несет так, что за версту можно почуять.

– А от тебя несет псиной, – обиделся леший.

– Это от того, что жизнь собачья. Но я явился не лаяться.

– Не до тебя мне сейчас. Деревенские мужики идут лес жечь. Если я их не запутаю, они, чего доброго, до самого Мироствола дойдут и его подпалят.

– Я тебе помогу.

– Ты уже помог, когда Черную книгу стащил.

– Да не брал я ее!

– Упырю сказки сказывай.

Вурдалак разозлился и прыгнул. Его зубы щелкнули у крючковатого носа лешего. Вблизи тот оказался не таким высоким, как выглядел издали – всего на голову выше обычного человека.

– Ага, вот ты и попался! – возликовал Горихвост. – Лапти-то на тебе совсем новенькие, из свежего лыка. А куда старые дел? Покажи-ка их. Живо!

– Сначала поймай меня! – проскрипел леший и с неожиданным проворством отступил в чащу.

Горихвост бросился за ним. Поначалу ему чудилось, что догнать неуклюжего дикаря, продирающегося сквозь подлесок – плевое дело. Однако как вурдалак ни стремился вперед, как ни обдирал шкуру о густые кусты – леший ближе не становился.

Распут двигался не спеша, перешагивая через овраги и бережно раздвигая заросли. Но при всей его внешней неспешности угнаться за ним оказалось никак невозможно.

– Что за наважденье? – высунув язык из пасти, остановился Горихвост.

Он едва успевал отдышаться. Леший оглянулся и хитренько подмигнул ему. Вурдалак зарычал, вскочил с места и резко скакнул, и снова не смог достать даже до пятки лесного хозяина.

Аццкое пекло! Хитришь? Ничего. Я тоже хитрить умею. У лешего все шиворот-навыворот и задом наперед. И вонючее свое рубище он носит на левую сторону. Вот и выходит, что у него одна сторона, а у меня – другая, оттого мы и не встретимся.

Горихвост скинул с плеч волчью длаку и принял людской вид. В человеческом облике продираться сквозь чащу оказалось совсем неудобно. Да ему и не этого было надо. Сбросив с себя тертый кафтан, он ловко вывернул его наизнанку и одел исподней стороной вверх. Правый сапог обул на левую ногу, а левый – на правую. Пояс рубахи завернул пряжкой за спину. Мир вокруг преобразился. Кусты перестали цеплять и запутывать, а деревья – хлестать ветвями. В три шага он добрался до лешего, ухватил за рубище и резко дернул назад:

– Нет, ты во всем мне сознаешься, или я тебя в щепку сотру!

– Ох, и настырная же ты псина! – глухо ухнул чащобник.

– За псину ты еще поплатишься! – пообещал вурдалак. – А пока отвечай: твой это лапоть?

И он вынул из-за пазухи улику, подобранную на поляне. Леший расхохотался:
this