Любовь расширяет вселенную

– Не мечтай о глупостях, дорогая, – сказала Отанга, выпуская ее. – Ты очень красива и притягательна, говорю тебе искренне. А царь или князь ничем не лучше простого воина или горожанина – если смотрит на тебя с восхищением и любовью.

– Ты так говоришь, потому что была и с теми и с другими, – упрямо возразила Лиена.

– Ну все, достаточно спорить, – Отанга слегка повысила голос, хотя ее взгляд смеялся. – Иди, отдай нужные распоряжения. И не беспокойте меня до ночи. Я сама приду в верхний зал.

– Как нам подготовить его? – спросила Лиена.

– В углах – чаши с горящим маслом. И постелите на постаменте шкуру горного гиганта.

– Слушаюсь, госпожа.

Лиена удалилась, а Отанга, оставшись одна, прошла в собственную спальню. Там в напольном канделябре горели свечи, стояла посреди покоя искусно убранная постель и светился закатным сиянием хрустальный оконный проем в потолке. Скинув тогу и оставшись обнаженной, Отанга подошла к громадному, во всю стену, кристальному зеркалу, что было укреплено позади кровати. Свечи освещали ее тело сзади, обрисовывая и подчеркивая линии фигуры, а отраженные в зеркале закатные лучи мягко подсвечивали кожу.

– Все властители мира… – прошептала Отанга, глядя на свое отражение. – Неужели правда?…

Она попыталась найти в своей внешности что-то неправильное, что-то лишнее или недостающее, какой-то изъян или неверную форму, способную испортить общее впечатление. Но все было безупречно. Пышные темные волосы спадали на плечи и спину, выделяя длинную шею и открывая идеально симметричную грудь, узкая талия и ровная упругость живота, чувственные линии бедер и стройные ноги… Крупные чуть раскосые глаза поблескивали в отраженном свете льдистой голубизной, прямой нос придавал лицу оттенок решимости и царственной гордости, изгиб полных губ мог с одинаковой силой выражать страсть и надменность, иронию или радость. Отанга была прекрасна, и возраст – уже не юный, но полный в накопленной жизненной силе – только подчеркивал ее красоту.

– Я помню как в детстве я была простой худенькой девочкой, жительницей крестьянских предлесий, – чуть улыбнувшись, сказала Отанга. – Тогда я не могла даже представить собственное богатство и роскошь, гордую осанку и привычку повелевать рабами.

Ее улыбка погасла, и Отанга теперь серьезно смотрела сама себе в прекрасные глаза.

«Самая известная и желанная Дарительница, первая в своей касте… Великая, как меня теперь называют… Но есть ли величие в том, чтобы принимать богатства от тех, кто жаждет моего тела и моей компании? Пусть я не требую наград, а сама дарю им свет красоты и гармонии, как говорят Наставницы… Так тот, кого я полюбила, осознает, что в каждом достижении есть жертва… Могу ли я действительно дарить свет красоты?… Столько мужчин состязались друг с другом за одну встречу со мной… И я принимала это как должное, потому что такова была вековая традиция моей касты… да и честолюбие мое почти всегда было удовлетворено. Но изменила ли моя красота и моя страсть хоть одного из них к лучшему?»…