Незнакомец в Новый год, или Cудьба и на печке найдет

Перезагрузка природы.

«Умрёшь – начнёшь опять сначала и повторится всё как встарь…»

Улыбнулась и, глянув на датчик топлива, стала высматривать съезд на заправку.

Моя Хари была капризной девочкой. Особенно зимой. Не любит моя машинка холода. Как-то странно работает двигатель на низких оборотах. Нужно выбрать время и заехать на сервис. Ну а шумная печка мне лично не мешает. Главное, что она тёплая и быстро нагревается.

Три часа пролетели незаметно. И если вначале я ещё нервничала и дёргалась, вспоминая последние события, то, подъезжая к городу, окончательно успокоилась.

Предвкушала встречу с родителями.

Я выросла в дружной и любящей семье. В атмосфере любви. Возможно, от этого я и решилась строить себе семью. Мне не хватало любви и тепла, живя одной в Москве.

Родители могли ругаться между собой, могли ссориться и ругаться, но мы с Людмилой точно знали, что они любят друг друга. Это чувствовалось во взглядах, в ежедневной заботе, в миллионе мелочей.

Даже очень обиженная на отца мама всегда следила за его язвой. А отец, возмущённый непониманием женой очень важных политических моментов, обязательно укрывал мамочку шалью, когда она, разгорячённая спором, выскакивала из дома во двор.

Я и не представляла, пока жила в семье с родителями, что отношения между супругами могут быть иными.

И мы с Людой всегда были уверены: что бы ни случилось в жизни, всегда можно прийти к маме за советом. А папа сделает всё, чтобы внешний мир не сильно напрягал его семью.

Не скажу, что нас баловали, но поддержка была всегда.

Я не видела родителей почти три месяца и ужасно соскучилась. Мы приезжали с Женькой на мамин день рождения в начале октября, но очень кратко и бегом. Работа не позволяет часто ездить к родным. Вроде и близко Владимир от Москвы, но всё равно дорога утомляет.

А теперь есть возможность побыть вместе и окунуться в атмосферу родного дома.

Во Владимир мы переехали из северного Казахстана. Мне было пятнадцать лет. После бескрайней и ровной, словно стол, казахской степи с огромным небом от горизонта до горизонта было очень странно оказаться среди лесов и пригорков полей.

Первое время я всё удивлялась: как это деревья могут вырасти выше пятиэтажных домов? А на даче свободно растёт вишня и слива. А какие яблони! А груши!

Мы переехали весной, и вид цветущих садов до сих пор у меня ассоциируется с чудом и безбрежным счастьем.

А ещё Владимир для меня – это русская старина в живом и реальном виде. Память, которую можно пощупать. Если встать на высоком берегу Клязьмы, то при должном воображении можно представить толпы монголов под стенами города. Стенами, от которых остался лишь земляной вал да ворота.

И соборная площадь.

Дмитриевский собор с его резными каменными фасадами.

Наша Людочка, когда мы только переехали, зависала перед ним часами. Разглядывала невиданных животных на уцелевших сквозь века барельефах. Она у нас девочка впечатлительная и, немножко художник. Гуманитарий, что поделать.

Мы с ней сочиняли многосерийные сказки о волшебных птицах и улыбчивых львах с почти человеческими лицами.

Люда и сейчас, не очень афишируя, понемногу пишет фантазийные сказки.

Родители так и жили в пятиэтажке на Октябрьском проспекте. У них была возможность купить более современное жильё, но мама упёрлась и ни в какую не хотела уезжать из этой трёхкомнатной. Говорит, что ей удобно и парк рядом. И вообще, она привыкла, и всё тут.

– Мама! – всхлипнула я, падая в мягкие объятия сразу же, на пороге.

– Тише, тише, моя девочка, ну что ты! – моя маленькая мама гладила меня по спине и по голове, утешая.

– Мать! Говорил я тебе, что выгонит этого хлюпика наша Васька поганой метлой! – прогудел отец, прикрывая входную дверь.

Я всхлипнула в последний раз и засопела.

– Так он вам не понравился? Женька? – нахмурилась и оторвалась от мамочки, вытирая лицо заботливо поданным папой платком.

– Не нам с ним жить. Разве мы можем вмешиваться? Да и представь, если бы мы тебе сказали тогда? Что бы ты ответила? А подумала? Ну и два часа общения мало что говорит о человеке, – улыбнулась мне мама, провожая на кухоньку.

– Он тебя обидел? – нахмурился отец.

– Обидел? Скорее унизил и… Изменил. Я застала его с другой. Это отвратительно, – призналась, усаживаясь за стол у окна.

– Он? Это рыжее недоразумение? – брови папы поползли вверх.

– Василиса! Тебе очень крупно повезло! Счастье ведь, что так рано расчехлился. Паразит! – веско проговорила мама, вручая мне чашку чая.

– Не кляни судьбу и не наговаривай! Хочешь, я сверну ему нос? – спросил папа.

– Я уже сама справилась. Правда, в нос не попала. Но и так неплохо вышло. – ответила я ему, вспоминая бросок.

Как же хорошо дома! Прикрыла на минутку глаза, а когда открыла, то обнаружила на столе уже несколько тарелок.

– Погодите меня закармливать! Я ещё руки с дороги не помыла, а вы уже приступили! Родители! Я не голодная! Честное слово! – притворно возмутилась и, подпрыгнув со стула, побежала в ванную, пряча глаза.

Счастье, что у меня такие родители!

Десятая глава

POV Андрей

В прошлом году отец женился. Чуть больше месяца прошло со смерти мамы, как он привёл к нам в дом свою новую жену.

Аллочку.

Аллочка – стандартизированная блондинка с внешностью двадцатипятилетней красотки и глазами женщины тяжёлой судьбы.

Через неделю после этой свадьбы жена моего отца стала подозрительно часто попадаться мне в неглиже. То на кухне, когда я пью кофе, появится, то около моей комнаты заблудится.

С той поры я перестал ночевать дома и перебрался к себе в квартиру.

К тому моменту Маша, девушка, на которой я собирался жениться, уехала к маме во Францию. На недельку, как обычно.

Как она делала уже не один раз за те два года, которые мы прожили с ней вместе.

Я купил ей билет и проводил до аэропорта, ещё удивляясь количеству багажа. Дурак.

Прошло время, но Машка не вернулась. И даже не позвонила, стерва. Написала мне смс-ку: «Прости».

И всё.

Вышла там замуж за какого-то потрёпанного жизнью француза, с которым, оказывается, состояла в отношениях уже полгода.

А как красиво всё время рассказывала о своей любви ко мне! Пока жила у меня и за мой счёт.

Пикантная пошлость ситуации ещё и в том, что за полтора месяца до последней поездки, Машка попросила оплатить ей ринопластику. Нос у неё не такой, как нужно.

Так и получается, живу я теперь один. С собакой, которую покупал для Машки. И которую она безжалостно бросила. Как и меня, собственно.

Собака бестолковая, мелкая. Меньше кошки размером. И нервная. Не собака, а недоразумение дрожащее. Мальвина.

Манька, короче!

Но не выбросишь же на улицу? Тоже живое существо. Скучает, опять же, без меня. Встречает, радуется. Писается при встрече от счастья, буквально.

Да и я привык к ней. Всё не один. Вот уже скоро два месяца так живу.

А перед Новым годом мне нужно было самому смотаться в командировку в Тверь. В последний момент, так получилось, я нашёл там себе классного инженера и сманил его к себе.

Заманил служебной квартирой.

Нужно было обсудить решающие договорённости, а оба моих зама семейные люди. С детьми.

Вот и мотался я сам за Петром Семёнычем.

Зато привёз его сразу, без проволочек, буквально под Новый год. В квартиру на Борисовском проезде. Пусть обживается, жену перевозит. Да и третьего числа на работу. Что тянуть?

Если он мне линию отладит, я ему такую премию заплачу, что все его неудобства перекроет!

Вышел на улицу и задержался у машины. Канун Нового года. Остались считаные мгновения.

Я запрокинул голову к небу. Не знаю, на что я надеялся? Но когда увидел промелькнувшую в просвете облаков жёлтую, немного расплывчатую в морозном ореоле луну, то, сам не понимая почему, вдруг загадал: «Хочу семью!»

Задолбало одиночество.

Наелся.

Я не люблю шумные компании. Многолюдные. Где никто никого толком не знает и до тебя никому нет дела. Такие компании – время студенчества.

А в мои тридцать у всех приятелей уже семьи. Дети. У некоторых и не по одному.

Один я, будто пень старый стою тут, словно дурак!

Было непривычно тихо всего мгновение. Затем где-то рядом начали обратный отсчёт.

– Три! – полетело в ночное небо!

– Два – откликнулось эхом между домами!

– Один! Ура-а-а-а! – взорвался криками город. Или фейерверками.

Я отошёл за угол дома и залюбовался, как весело и искренне, совершенно удивительно для меня, играли в снежки дети и девушка в белой шапочке с помпоном в ярком лыжном костюме.

Судя по тому, как ловко она уворачивалась от летящих в неё снарядов целой толпы счастливых детей, барышня костюм носит не для понта.

Я люблю спортивных людей. Я и сам с удовольствием стараюсь держать себя в форме. Если у человека есть такое совершенное тело, то отчего не использовать его, по возможности. В конце концов – это красиво!

Мне некуда было торопиться, и я с удовольствием наблюдал за барышней. Как она смеётся, как она падает, как она ловко отклоняется. Как она грамотно и ловко бросает снежки. Аккуратно, чтобы не попасть детям в лицо.

Я зазевался и не отреагировал, когда она подошла ближе? Или это я подобрался к ним, чтобы лучше видеть?

Ужасно хотелось увидеть лицо этой девушки.

И тут мне прилетел снежок за шиворот.

Бр-р-р…

– Простите! Давайте я отряхну! – вдруг подскочила ко мне девушка.

Румяная, улыбчивая, с сияющими глазами.

До невозможности захотелось узнать, какого цвета эти глаза…

Барышня тем временем что-то прощебетала про подарок, притащила меня на буксире к подъезду и велела стоять на месте и ждать.

Смешная.

Милая.

И убежала…

Я постоял минутку и, тряхнув головой, подогнал машину к подъезду.

Понимал, что глупо стоять здесь, как дурак, но всё равно тянул время и ждал. Не уезжал. Зачем-то полез править треснутый козырёк над багажником.

Значительно позднее, когда между поцелуями я выпытывал её имя и услышал протяжное «Ася-я-я-а-а», я понял, что не хочу отпускать от себя эту девушку просто так. Хочу узнать её лучше.

Потому что ни с кем я ещё так весело не ел салат из одной огромной миски. Реально – тазик оливье в подарок на Новый год.

Потому что она подхватывала цитаты, которые я вечно сую в свою речь, когда волнуюсь.

А как она заливисто и откровенно смеётся! Не хихикает льстиво, не гогочет грубо, не давится смехом, пытаясь казаться утончённой. Она смеётся легко и весело, потому что ей реально смешно то, что я рассказываю.

У нас похожее чувство юмора!

Утром позвонила Аллочка – жена отца, и устроила истерику, что мне срочно нужно забрать Маньку. Потому что моя собака её укусила! И если я прямо немедленно не приеду, то несчастное животное выкинут на улицу.

Вот тварь!

Манечка не отравились бы!

В огромном доме отца не нашлось, видите ли, места для крошки-собаки на денёк!

Я подоткнул одеяло сладко спящей Асе. Жалко было будить! Написал записку и положил на тумбочку у кровати, придавив книгой.

Полюбовался немного тенями от ресниц на бархатных щеках красавицы и, вздохнув, побежал к машине. За час-полтора успею обернуться туда-обратно!

Одиннадцатая глава

Два дня я ела, спала, обложенная котами, и снова ела. Ещё немножко помогала по ерунде всякой.

К примеру, мама по какой-то древней непонятной причине, скорее всего, отдавая дань привычке, перебирала купленную гречку. Высыпает на стол и ловко разгребает пальцем колючие крупинки в разные стороны.

Или сама прядёт вычесанный с трёх котов пух. Вначале начёсывает, аккуратно, чтобы волосинки лежали желательно в одну сторону, небольшие скрутки из пуха. А затем вытягивает из них нить на веретено, запуская его характерным движением, словно волчок.

Это похоже на волшебство.

Такая женская магия. Зимняя.

Сядешь с ней рядом, и пока руки делают простую и монотонную работу, можно проговорить все свои печали и проблемы. И боль отступает. Наматывается в клубочек, чтобы стать варежками или поясом для папиной спины.

– Не спеши, дочь. Не гонись за призраками. – тихо приговаривала мама, скручивая в одну спрядённую нить с двух веретён, пока я их придерживала, чтобы не путались между собой.

– Мам, мне почти тридцать! – в сердцах воскликнула, не ожидая сама от себя, что прорвётся наружу моё отчаяние.

– Василиса, я пока ещё помню, когда тебя родила! Не выдумывай! Тоже мне, возраст – двадцать пять лет! Совсем девчонка! – усмехнулась мамочка.

– Скажешь тоже… – я смутилась от своего порыва и отвернулась бы, но нужно держать внимательно эти вёрткие штуки.

– Самое время жить. В двадцать пять ещё горит задор и авантюризм в крови, но уже пробиваются зачатки разума и осторожности! Оглянись вокруг! – тепло взглянула на меня, будто погладила мама.

– Ма, я чувствую себя на тридцать пять… И мне хочется закуклится. – тяжело призналась, опуская глаза.

– Ну и дура! А я чувствую себя на тридцать пять, и мне хочется летать! – усмехнулась мама, и завершив свой клубочек ловко закрепила конец нити.

Она встала и аккуратно собрала образовавшийся вокруг нас мусор. А затем, приподняв руки, сделала несколько танцевальных движений из латины, подпевая тоненьким голосом.

– Ты нянчилась со своим мальчиком Женечкой, вот и придавило тебя материнским инстинктом, – вышел на звуки маминого пения папа и, подхватив мамочку, завершил движение и чмокнул её в щеку, удерживая в объятиях.

– И что мне делать? – я так и сидела на стуле с веретёнами в руках.

– Наслаждаться каждым днём своих юных двадцати с хвостиком лет! И делать глупости! – улыбнулась мне мама.

– Не дёргайся, судьба и на печке найдёт, или делай, что должно, а там будь, что будет – вторил ей папа.

– Ох, мам-пап! По глупостям я крупный специалист, не сомневайтесь! – закатила я глаза, вспоминая свой новогодний загул и невольно краснея.

– Это же прекрасно! – подмигнула мне мама из-под папиной руки и немного поелозила затылком о его плечо.

А на третий день мне неудержимо захотелось домой. В Москву! Раз уж так случилось, что у меня образовалось свободное время, то в самый раз найти себе подработку!

Ипотека сама себя не выплатит. Нужно дёргать лапами, работать!

Мама посмотрела на мои метания по дому, в попытке сделать всё запланированное за один день, и к вечеру, за ужином, предложила собираться домой.

– Поезжай, милая. Но на майские ждём. Приезжай помогать с огородом.

Рано с утра, нагрузившись домашними заготовками, я ехала среди заснеженных полей в Москву.

С абсолютно другим настроением. Спокойная. Обласканная родительским теплом. Умиротворённая.

Низкие тучи висели над миром. Тёмные. Беременные снегом. Ветер кружил позёмкой по дороге. Свистел, пугая вьюгой. Вдали темнел суровый зимний лес.

Зима выпивает силы. Холодом, снегом, просторами, пургой и метелью. Страшное время выживания, суровая пляска холода по древним русским землям.

Но зима – это и время домашнего уюта и тепла. Семейных посиделок и долгих вечерних разговоров за чаем. Время, когда человек особенно нуждается в другом человеке рядом с собой. Время делиться душевным теплом.

Да, мама права. Я слишком суетилась в поиске своей половинки. И за этой суетой в суррогате будней забыла, как оно ощущается, это настоящее тепло.

В конце концов, и одной жить неплохо. Есть время на новую работу, или можно, например, поучиться.

Сертификацию пора пройти. Сдать экзамены на главного бухгалтера.

А то работаю под честное слово… А так и зарплата будет выше. Да и можно поискать место получше.

Я работала в конторе, которая занималась строительством и ремонтом производственных помещений. Устроилась бухгалтером и проработала два года, когда наша главный бухгалтер от нас уволилась. Директор попросил её заменить. Временно. И я заменяю. Уже больше полугода.

Ещё по удалёнке веду три мелких предприятия. Но это, так… На прокорм.

– Людочка? Ты дома? Я подъеду в течении часа. Помоги мне разгрузить мой грузовичок. – попросила я сестру, дозвонившись со второго раза.

–Ой! Ты уже едешь? – удивилась она и продолжила, зевая, – хорошо, как подъедешь, звякни!

Я усмехнулась. Время почти девять, а наша Людмила ещё в постели.

Москва встретила пробками и вечной суетой. Всё как всегда в вечном городе.

Пока мы с сестрой затащили к лифтам перебежками сумки с мамиными баночками и обязательным мешком картошки, то и устали и растрепались. Тяжело и неудобно тащить, зато потом будет вкусно есть!

И, как всегда, именно в этот момент нам посчастливилось встретиться.

Элочка выплыла из приехавшего лифта в сопровождении Женечки.

Элка злая, а Женька – заискивающе смотрящий ей в глаза.

Стоило меня увидеть, как выражение их лиц стало одинаковым. Высокомерно-идиотским.

Какая гармоничная пара!

Двенадцатая глава

Людмила за три дня в моей квартире умудрилась вылизать её до блеска. Она что? Совсем не выходила на улицу?

– Мне очень некомфортно одной в Москве, хорошо, что ты быстро вернулась, – призналась сестра, когда мы, разобрав сумки, сидели с чаем и крыжовенным янтарным вареньем на кухне.

Прозрачные золотисто-зелёные тягучие капли падали вязко обратно в вазочку. Я держала над ней ложечку с крупной ягодой, начиненной четвертинкой грецкого ореха, ждала и слушала Людочку.

Сестра сидела, сгорбившись, обхватив ладонями чашку, и пила чай маленькими глоточками.

– Я размечталась, что смогу и хочу жить одна, а получается, что мне одной невыносимо. Я выхожу в город, где совершенно никому нет до меня дела, и миллионы чужих людей просто проходят мимо, как сквозь пустое место, и мне очень некомфортно. Эта безликая толпа народа меня пугает, – говорила Люсенька.

– Люсь, прошло всего-то три дня…

– Почти пять! Вась, я думала, что с ума тут сойду одна. Я поехала в центр города на следующий день, как ты уехала. Прошлялась там до вечера. Заблудилась, замёрзла, у меня украли кошелёк, и я с трудом добралась до дома. Хорошо, что проездной просто в карман сунула и телефон тоже. От постоянного городского шума у меня всё время болит голова. – жаловалась сестрёнка, – и продукты у вас отвратительные!

– Всё плохо? – улыбнулась я.

– Всё ужасно. Когда мы с тобой вдвоём, то меня город не пугает. А одной – ужасно! – повторила Люся и решительно сказала, – нет, в Москве жить я точно не хочу! Мне не нравится эта прорва народа!

Слушала сестру и соглашалась с ней. Люся совсем в другом ритме живёт. В другой плоскости. Если для меня неторопливая домашняя женская работа – это разовое развлечение, то Людочка существует в этом. Зуб даю, что орехи в гигантский крыжовник запихивала она по своей инициативе, раскопав предварительно рецепт.

Ей бы замуж, а не города покорять…

– Кстати, к тебе в квартиру ломился какой-то мужик! Искал Асю! Я в окно твою машину проводила и тут звонок в дверь. Я ему открыла, думала, что ты вернулась. А он стоит и зыркает зло на меня! Асю ему надо! Ну я и пригрозила, что вызову полицию! Представляешь? Только ты уехала, а у меня уже приключения начались! – Люся взмахнула руками от негодования.

– Прямо в двери? Без домофона? – удивилась я

– В дверь! Прикинь? Испугал меня! – Люська дёрнула плечиком.

Я смотрела на растерянную сестру и видела, какая огромная разница между нами двумя.

– Вась, правду говорит Лялька, моя одногруппница. Я несовременная неудачница со странными привычками и манерами. У меня несовременный, отличный от других вкус и не менее дикие привычки. – бубнила поникшая Люда.

– Собирайся, поедем Москву смотреть! В Рождественский сочельник она прекрасна! – сказала, и, спохватившись, что доела всё выложенное в вазочку варенье, поспешно встала из–за стола.

– А помнишь, как мы гадали с зеркалами в бане на даче под Рождество? – чуть улыбнулась Люда.

– Это когда тебе привиделось что-то в тени Зазеркалья, и ты визгом отца напугала? Помню, конечно! Как заскочил батя в трусах и в куртке, но с ружьём наперевес! – ответила ей, приобнимая за плечи. – Одевайся теплее. Хочу показать тебе плоды настоящих чудачеств.

Мы с сестрой, всё ещё хихикая от воспоминаний, вышли из подъезда и наткнулись на тётушку, вроде старшей по дому, или что-то в этом роде. Общественница-энтузиаст Баб Лена.

Она что-то говорила несчастному заарканенному соседу, держа его за рукав, о несанкционированных объявлениях, которые какой-то злостный нарушитель развесил в нашем лифте.

Уже бумажку в лифте нельзя повесить без её разрешения, фыркнула я и ловко прошмыгнула мимо, выдёргивая за собой сестру.

Мы поехали на метро. Тащиться в праздничный центр на машине может только фанат-автомобилист. Любитель помучится с парковкой.

Выскочили на Театральной, сразу оказавшись в плотном потоке зевак, туристов, отдыхающих и праздно шатающихся.

Город сиял. Переливался огнями и мишурой.

Я не хотела переходить на Площадь революции под землёй специально. Мне хотелось провести Людочку среди праздничного и весёлого народа. В захватывающих дух декорациях праздника.

Глупости какие надумала! Бояться толпы. Со мной никакая толпа не страшна!

Мы обошли Театральную по большой дуге и, нырнули вновь в метро к сияющему бронзовому носу служебной овчарки.

Ещё немного и вот мы на Воздвиженке напротив странного дома псевдомавританского стиля. Дитя модерна.

– Смотри. Видишь этот дом с ракушками на стенах? Дом – жемчужина.

Его построил очень странный чудак. Племянник того Саввы Морозова со сложной репутацией и подозрительными знакомствами.

Мама Арсения купила на этом месте участок земли после пожара и подарила сыну, как знак признания. В надежде на то, что сын остепенится. А сыночек, к этому моменту воодушевлённый мавританской Испанией и португальским замком, решил всё иначе. Когда он строил этот дом, над ним потешалась вся Москва. Не было просвещённого человека, который бы не прошёлся язвительно по проекту и не высказал бы своё «фи».

Однако прошло чуть больше века и посмотри, сейчас это здание – украшение города. Перчинка, оттеняющая стиль Москвы.

А где злопыхатели? Что они оставили после себя?

Мы топали уже по Никитскому бульвару. И его чугунные столбы характерных и узнаваемых фонарей с лавровым венком, оттеняли чернотой и монументальностью весёлые огонёчки и замотанные гирляндами деревья.

Гудели машины. Звенел, прорывался праздник из открытых окон, из смеха встречных детей.

Затем я утащила Люсеньку в переулки. И мы петляли по гулким и пустым зимним улочкам, выруливая на Никитские. Здесь сохранилось много особняков старого города, которые отданы под посольства. Поэтому в морозной свежести преддверия Рождества этот кусочек Москвы был тих и безлюден.

На углу Спиридоновки притаилось чудесное здание в стиле модерн. Стилизованное Шехтелем на итальянский манер.

Немного пропетляв, мы вышли в соседний Гранатный переулок. Здесь стоит знаменитый особняк Леман. Сейчас это Центральный дом архитектора. И его можно рассматривать часами. Моя мечта – побывать в нём на экскурсии.

Пройдя дальше на Малую Никитскую, мы пролетели мимо городской усадьбы Долгоруковых-Бобринских, известной как дом Ростовых из кино; мимо строгого особняка посольства Испании, где раньше, как говорят, жил режиссёр Немирович-Данченко.

Ещё немного вперёд среди стылой позёмки, и вновь вокруг нас шумная и деловая Москва. Подземный переход и тепло кофейни напротив метро.

Людочка, разрумянившаяся, немного ошалевшая, но с весёлым блеском в глазах рассказывала мне о своих планах. А я охрипла от разговоров на морозе, и теперь с удовольствием отогревалась с горячим какао в обнимку.