Троя

– Ты слышишь, что творится на улице?

Стримона открыла дверь – она еще не знала, что случилось с ее детьми. Поблекшая, располневшая женщина мало напоминала ту красотку, что когда-то покорила сердце молодого Лаомедонта. Жалкие остатки рано растаявшей красоты еще угадывались в чертах лица, но круги под глазами портили его безнадежно. Изобилие украшений лишь подчеркивало морщины. Высокий голос обнажал истеричные ноты, Стримона могла в любой момент и по любому поводу закатить скандал, добиваясь таким образом желанного результата – муж уступал ей всегда, лишь бы наконец установилась тишина и покой.

– В городе что-то случилось. – она вошла, огляделась, и заподозрив неладное, взвизгнула – Что это с вами? Что произошло?

Дети опустили глаза. Ощущение несчастья висело в комнате. Стримона подошла к окну, резким движением распахнула створки.

– Посмотрите, какая толпа. Что вы молчите?

– Скажите ей – отозвался Лаомедонт и отвел глаза.

Гесиона подошла к матери, взяла ее за руки, Тифон обнял мать – они все еще не решались произнести те слова, что заставят страдать эту женщину, дети жалели ее, оттягивая момент, когда сказать все же придется.

– Мама, понимаешь, мама…

Крик сотряс стены и вырвался наружу – Стримона упала без чувств на руки старшего сына. И, вторя этому крику, до несчастной семьи донеслось с улицы:

– Чудовище, чудовище напало на город – спасайся, кто может.

Спустя десять минут запыхавшийся слуга докладывал Лаомедонту, что он видел и слышал на площади. По всему выходило, что этот монстр, расправившийся с детьми царя, успел натворить новых бед. Троянский царь медлил – потрясенный утренней трагедией, он не находил в себе сил выйти к людям, ожидавшим его перед дворцом.

А между тем время шло, оно бежало, ускоряясь с той самой минуты, когда заплаканные дети унесли на руках бесчувственную Стримону, и Лаомедонт остался один.

Вот участь правителя – мои сыновья погибли и вот, вместо того, чтобы оплакивать их, дать волю своему горю, я вынужден думать о том, чтобы спасти город, спасти других людей, которых я, может быть, даже не знаю, но, лишь потому, что они троянцы, я должен сделать это. О, горечь власти. Ты не оставляешь места для личного в угоду общему делу и берешь высокую плату за право обладать тобой. Я не могу оплакать моих сыновей, я не могу сказать – гори все синим пламенем, мне все равно (раз они погибли), что будет со всеми вами – мне должно думать, как спасать других, спасать свою Трою.

10. Гесиона

Над городом сгустились сумерки и окружавшая дворец толпа значительно поредела, а вопрос что делать так и не был решен. Сегодня Лаомедонт не нашел сил выйти к народу. Люди неуверенно топтались на месте – объединенные общей бедой, не имея ни малейшего понятия, как противостоять свалившемуся несчастью, они вспомнили о проклятии холма Ата, о том, что сам Аполлон когда-то предостерегал их отцов и дедов, и что теперь делать им, забывшим эти предостережения.

Народ искал помощи здесь и сейчас, хотя понимал – справиться с чудовищем не под силу ни их не в меру растолстевшему царю, ни спешно набиравшемуся по этому случаю троянскому ополчению. Слишком мало внимания уделялось прежде властями Трои защите города – военные игры светской молодежи больше походили на азартные состязания, чем на планомерную продуманную подготовку отрядов обороны.

Илион изначально задумывался как открытый для всех – мирный торговый город, который к тому же защищают боги, а потому еще недавно был уверен в своей исключительности и неуязвимости. И пусть далеко не все жители Илиона жили богато, зато все верили – уж с ними-то никогда ничего не случится. А когда это все-таки произошло, и богатые, и бедные оказались не готовы противостоять беде.

Троянский царь больше своих подданных был подавлен случившимся. И, тем не менее, нужно было что-то решать, действовать, согласно сложившейся ситуации. Это хорошо сказать, но как действовать, когда руки опускаются, и нет никакой уверенности в успехе? И вообще, не известно, как противостоять этому монстру, что топит корабли и пожирает людей?

Лаомедонт растерянно ходил из угла в угол по рабочему кабинету, что находился на втором этаже дворца. Здесь окна выходили на площадь, царь то и дело бросал растерянный взгляд на толпившихся на улице людей. Усилием воли он, наконец, заставил себя забыть о семейном горе и думал теперь как троянский царь, но ни одной спасительной мысли так и не появилось.

– Что я им скажу? Что я не знаю, как защитить их? А кто должен знать? Кто, если не я? Как стану оправдываться? И кто примет мои оправдания? Там, где надо действовать, нет места долгим объяснениям. Ну почему у меня не было достаточно времени, чтобы организовать хоть сколько-нибудь серьезное войско и кому это теперь докажешь? Еще отцу стоило позаботиться обо этом, вместо того, чтобы надеяться на богов. Хорошо еще, что теперь Трою защищают стены, а то не известно, может чудище уже разгуливало по улицам, если бы не эти укрепления.

Лицо Лаомедонта мрачнело все больше. Он вспотел от беспрестанного хождения, диадема съехала на бок, руки бесцельно теребили края одежды. Царь вздрагивал от каждого стука в дверь – этот стук означал лишь одно – новый гонец принес плохие вести. Опять чудовище проглотило живьем подвернувшихся людей или потопило торговые суда.

– Отец.

Лаомедонт повернулся в сторону приоткрытой двери. Два сына, не ожидая приглашения, вошли в комнату и теперь молчали, договорившись заранее, кто из них обратиться с речью к отцу. Старший Тифон, двадцатилетний юноша, выступил вперед.

– Отец, – он сделал паузу, стараясь справиться с волнением

Все заготовленные слова выскочили из головы. Юноша оглянулся на брата и, получив молчаливую поддержку, продолжал

– Выслушай нас, отец. Мы решили сразиться с чудовищем. Ты можешь рассчитывать на нас.

– Неужели мне суждено потерять и вас, мои дорогие. Вы еще дети.

– Мы не дети, отец. Каждый из нас одинаково хорошо владеет копьем и мечом, мы столько времени посвятили военным упражнениям, что теперь, когда пришла беда, нам по силам противостоять ей.

– Вы так считаете?

Лаомедонт с удовольствием смотрел на этих отважных мальчиков, юных, смелых, готовых защитить родной город и понимал – благословить сейчас их на подвиг, все равно, что послать на верную смерть. Он сам, своими руками убьет собственных детей.

– И думать забудьте. Это вам не игрушки. Одно дело устраивать спортивные турниры и совсем другое – настоящее сражение. Чудовище проглотит вас по очереди одного за другим и даже не поперхнется.

– Но мы должны отомстить за смерть братьев.

– Вы слишком юны. Такое под силу лишь опытному воину, а еще лучше – целому войску. – (которого у меня нет, у меня нет, у меня нет – отчаянно застучало в мозгу. Лаомедонт сник, мрачное настроение вернулось, отразившись на лице)

– Ступайте ребятки. И не пугайте мать. А ты что здесь делаешь?

Гесиона стояла на пороге кабинета, всматриваясь в лица братьев. Фигурка в сиреневом хитоне прислонилась к косяку, волна волос закрывала узкое плечо, девушка наклонила голову набок, вслушиваясь в разговор. Она отступила назад, пропуская братьев, проводила их взглядом, и, как облачко, вплыла в кабинет. В присутствии дочери Лаомедонт был не способен хранить мрачный вид.

– Ну что, девочка моя? Что ты хочешь? Ты видишь, я занят. – ворчал царь, счастливый тем, что ему докучают.

– Ты правильно поступил. – сказала дочь, отвечая скорее на собственные мысли, чем на вопросы отца.

– Если и они погибнут – это будет несправедливо. Мы даже не знаем, почему это чудовище обосновалось здесь и что оно хочет.

Гесиона подошла к креслу, куда после долгих хождений опустился троянский царь, и уселась на подлокотник. Она обняла отца, прижалась щечкой к его лицу.

– Я знаю, ты спасешь всех нас. Ты самый добрый, самый сильный. Я так люблю тебя, папочка – щебетала девушка.

Лаомедонт ощутил блаженство. Ах, если бы можно было так сидеть бесконечно долго – нет больше никаких чудовищ и бед, вообще ничего нет, только он и эта чудесная девушка, его дочь, совершенство, посланное богами. И все же тень последних событий витала здесь, в этой комнате, не позволяя расслабиться.

– Обещай мне больше не покидать пределы города.

– Что ты, папочка, я и так до смерти напугана.

– Вот-вот. А еще лучше, посиди дома. Теперь даже я не знаю, что ждет Трою завтра.

– Зато я знаю – завтра мы с тобой отправимся в храм просить Зевса о защите. Так когда-то обращался к нему дед – ты сам мне рассказывал, помнишь? Боги должны помочь тебе.

Она поднялась, прошлась по кабинету, выглянула в окно.

– Смотри, люди до сих пор стоят. Разве может Зевс отвернуться от тебя, когда так много людей ожидают помощи?

– Ты права, принцесса. Ступай, уже поздно – завершил беседу Лаомедонт.

Проводив дочь, он вновь принялся в раздумье ходить по кабинету.

Люди, люди ожидают помощи, но, что я могу? Вот и дети вызвались спасти город, они только ждут моего приказа, чтобы пойти на смерть, а дочь, как большинство троянцев, отправится завтра в храм. Как дед… Обратиться к Зевсу, как дед… Почему я сам не сообразил? Ведь отец мой Ил дерзал задавать вопросы богам, так что же я медлю? Нужно немедленно отправиться в храм. Нельзя ждать до завтра. Нельзя ждать больше ни минуты.

Лаомедонт спустился по мраморной лестнице, в ту самую залу, что несколько месяцев назад так неприятно поразила роскошью наказанных богов, и приказал подать носилки.

***

– Как спасти Трою от невиданной беды? Скажи, как избавиться от чудовища, всемогущий Зевс?

Слова прозвучали гулко в пустоте центрального зала. Лаомедонт преклонил калено пред изваянием Зевса и, смиренно склонив голову, ожидал ответа. Мрак спустившейся ночи проник в помещение, окутав колоннаду и статуи богов, жрецы закрепили факелы на стенах – их пламя неверным светом освещало зал, скрывая в темноте за колоннами любопытных служителей.

Скупо освещенное пространство создавало иллюзию одиночества. Лаомедонт едва бросил взгляд на утративший силу (как ему казалось сейчас) Палладий – скромная статуя находилась слева от фигуры Зевса – главный небожитель восседал на золоченом троне в строгой торжественной позе.

– Неужели проклятие холма Ата не утратило силу?

Царь едва выдерживал тишину – она казалась зловещей, предвестие недоброго исхода ощущалось в полумраке. Факел вспыхнул, затрещал, рассыпая искры, и, в последний раз осветив изваяние, погас. Лаомедонт вздрогнул, причудливые тени скользившие по стенам напугали его.

– Чем Троя навлекла на себя гнев богов?

Голос дрожал, мысли путались – Лаомедонт ждал ответа и в то же время боялся услышать его. Напряжение достигло того предела, когда слышны удары сердца, а дыхание прерывается от недостатка воздуха и страх сковывает тело. Следующий факел погас, за ним другой – тьма заполняла зал, пока не завладела пространством. Тогда, в кромешной темноте прогремел ответ – он звучал со всех сторон, словно не имел определенного источника. Звуки громоподобного голоса отражали стены, наполняли воздух, внушая ужас. Лаомедонт рухнул на пол.

– Правитель Трои виновен сам. Ты оскорбил богов, помогавших тебе – боги мстят за это. Ты должен принести в жертву старшую дочь – только так можно спасти город.

Эхо повторяло звуки. Жуткая какофония пропитала страхом сердце – Лаомедонт все лежал на полу в неудобной позе, совершенно без сил.

Жрец приблизился к царю, склонился над ним, и, решив, что тот без сознания, подозвал других. Служители вынесли его на воздух, на ступени. Кто-то сбегал за водой, но даже после всех хлопот Лаомедонт хотя и открыл глаза, но выражение лица было бессмысленным и жалким.

Старшую дочь… старшую дочь. Подумать только – отдать красавицу Гесиону, его любимицу – на растерзание чудовищу. Это невозможно. Совершенно невозможно. Перед ним возникал силуэт нежной девушки, ее личико улыбалось – я так люблю тебя, отец. Я тоже, тоже люблю тебя, дорогая. Больше жизни, больше всего на свете.

Лаомедонт вернулся во дворец, заперся в кабинете – лишь бы никого не видеть, ничего не слышать. Царь наблюдал, как наступало утро – небо становилось все светлее, зачирикали птицы, еще несколько часов покоя, а затем, затем… Страшно подумать, что последует затем. Лаомедонт представил себе Гесиону, его девочку, ведомую на закланье… Нет, ни за что. Пусть все гибнет. Пусть чудовище сожрет весь город – какое мне до этого дело? Но отдать дочь – это уж слишком. Нет, нет и еще раз нет. Эта бессонная ночь оказалась для царя слишком тяжелой – оплывшее лицо с ввалившимися глазами, полностью поседевшая голова, проступившие морщины, дрожащие руки, сжимающие погнутую диадему, и взгляд, беспокойный, бегающий взгляд серых глаз – таким нашла Гесиона своего отца наступившим утром.

– Что еще случилось, отец? – она чмокнула его в щеку, посмотрела ему в глаза – Лаомедонт опустил их, стараясь избежать взгляда дочери –Ты весь седой. – воскликнула она и, помедлив, спросила – Мы идем в храм?

– Мне не здоровиться что-то. Не ходи никуда. Побудь со мной.

Нельзя, чтобы она покидала дворец. Она в опасности. Серьезной опасности. Только не напугать ее. Только не напугать. Гесиона присела на краешек, улыбнулась отцу.

– Хорошо, папочка. Как хочешь. Я останусь с тобой.

***

Город просыпался в большой тревоге. Ранним утром троянцы, затаив дыхание, наблюдали, как еще одно судно пыталось подойти к их речному порту. Тяжелогруженый корабль шел медленно, глубоко зарываясь носом в зеленоватую воду; матросы суетились на палубе, готовя крюки и канаты – вдруг мощный удар сотряс судно, раздался жуткий треск – в реку посыпались стеллажи с пузатыми пифонами, ящики и тюки. Судно накренилось на левый борт, зачерпнув воды, качнулось вправо, пытаясь занять исходное положение, но страшная лапа задержала его. Корабль так и остался повернутым набок, чудовище высунулось из воды и, одной лапой придерживая левый борт, другой начала снимать зацепившихся за снасти людей. Жалкая кучка очевидцев из числа самых отчаянных троянцев, что рискнули этим утром оказаться в речном порту, ахнули – они ясно различали повисших на правом борту людей.

Парень в белом хитоне изо всех сил пытался подтянуться, чтобы перелезть за борт, рядом за обрывок снасти уцепился другой, совсем еще мальчик, и теперь раскачивался, стараясь увернуться от зубастой пасти, грузный старик с криком сорвался вниз – он был подхвачен когтистой лапой. Чудовище дотянулось до ладного парня с косынкой вокруг головы – в следующее мгновенье он исчез в разинутой пасти. Так торопливо чудище опускало каждого себе в рот, пережевывая добычу, затем снимала следующего – моряки в ужасе пытались забиться в какую-нибудь щель или спрятаться за выступ, другие прыгали в воду, стараясь спастись вплавь – благо берег недалеко, но удары хвоста глушили их. Насытившись, чудовище принялось шутки ради громить остатки корабля, отчего поднялись волны, и каждая следующая была выше предыдущей.

Портовые постройки, в общем, выдержали удар – волны смыли лишь останки, выброшенные на берег. Затем мерзкая тварь вышла на сушу, гремя чешуей и стряхивая водоросли с лап. Никто не рискнул узнать, что будет дальше – наблюдавшие утреннюю трагедию троянцы со всех ног бросились за спасительные городские укрепления.

– Спасайтесь. Чудище на берегу, оно рядом. – кричал босоногий мальчишка, несясь впереди всех. Гордый от сознания того, что видел все своими глазами, он орал во всю глотку, явно не понимая, какой опасности подвергался только что.

– Опять потоплен корабль. – вторил ему пожилой рыбак, по многолетней привычке спозаранку спешивший в порт, хотя его суденышко одним из первых было расколото в щепы еще вчера.

– Оно пожирает людей. Спасайтесь. – бродяга, перебрав накануне, заснул в порту под открытым небом и пробудился от треска рушившегося судна, моментально протрезвев.

И без того напуганные горожане вскакивали в холодном поту, разбуженные этим криком – хозяйки закрывали ставни, матери прижимали к себе детей, строго настрого запрещая им выходить на улицу, отцы семейств, после недолгих раздумий, покидали дома, обняв жен, словно напоследок и, зайдя за соседом, спешили ко дворцу или в храмы, по дороге привычно обсуждая, что принесет сегодняшний день и когда этот ужас закончится.

Итак, народ разделялся – кто надеялся на действия властей шли на дворцовую площадь, те же, кто верил в чудо, направлялись в храм.

***

Грандиозный храм Зевса, как известно, размещался на вершине холма Ата, и был первым зданием, возведенным когда-то основателем Илиона. Оно строилось с размахом и сочетало в себе помпезность и строгий классический стиль одновременно. Снаружи прямоугольник храма был окружен торжественной колоннадой без видимых излишеств, но кованые двери, к коим поднимался посетитель по мраморной лестнице, украшались затейливым орнаментом и позолотой.

Центральный зал, рассчитанный на большое количество народа, был огромен – потолочные балки опирались на бесчисленные колонны вдоль стен, оставляя пространство зала свободным. Мраморный пол сиял белизной, что являлось заслугой жрецов, служивших здесь, узкие окна пропускали мало света, поэтому даже днем в зале возле каждой колонны горел огонь, стены украшались мозаикой, мозаику сменяли фрески, все блестело позолотой, и было столь насыщенно, богато, что глаз скоро уставал от этой чрезмерной роскоши.

Алтарь возвышался возле противоположной от входа стены правее, а Палладий – чуть левее от изваяния Зевса, величаво сидевшего на золотом троне. Гордо поднятая голова бога посылала взгляд поверх пришедших сюда просителей, лишний раз показывая им, как ничтожны их беды и просьбы. Руки божества покоились на подлокотниках, одежды золотыми складками спускалась с сомкнутых коленей до самых ступней – Зевс сидел прямо, расправив плечи, с надменным выражением лица.