Полная версия
Рассказы в стиле Дзен – 2. Останови войну в себе
В этот момент госпожа Шилган не выдержала и зарыдала. И господин Шилган и ещё один мужчина взяли её под руки и вывели из зала.
Тут уже не выдержал адвокат семьи Шилган:
– Ваша честь, стоит ли продолжать этот цирк?
На что судья отреагировал крайне решительно:
– Господин Поган, отправляйтесь ка за своими нанимателями, ибо я удаляю вас по причине неуважения к суду.
Адвокат Поган показательно усмехнулся и пошагал к выходу. Перед тем как выйти, он, не оборачиваясь, сказал: – Циркачи!
– Уважаемые коллеги, – сказал судья, обращаясь к прочим адвокатам, – кто-нибудь ещё имеет желание последовать за господином Поганом? Не забывайте, что этот, как выразился господин Поган – «цирк» – является не просто местом вашей ответственной работы, но ещё и местом рекламы ваших услуг. Не думаю, что из-за усталости и чрезмерной чувствительности стоит рисковать своей репутацией.
В ответ последовало согласное молчание.
– Отлично, – сказал судья и далее обратился к подсудимому: – А вы, господин Кнедлик, намерены подробно рассказать нам обо всех своих жертвах?
– Да, Ваша честь. Я понимаю, что это может быть утомительным. И стараюсь быть максимально кратким. Поймите меня правильно. Меня ожидает – впрочем, вполне справедливо – смертная казнь. Я признаю себя виновным согласно с законами общества. Но я никак не могу признать себя виновным, исходя из законов кармических. Я должен ответить за свои деяния перед обществом, но при этом я должен простить общество за то, что оно сделает со мной. Это крайне важно, Ваша честь. Тот, кто верит в кармические тенденции, знает, что нельзя умирать со злым сердцем, но очень важно простить всех. Смогут ли простить меня родственники жертв – это вне моей власти. И в этом нет моей цели. Их отношение ко мне – это их карма. Моя же карма – в моём отношении к обществу. И рассказываю я всё это лишь для того, чтобы очистить мои помыслы от мстительных и злобных мыслей, чтобы примириться со своей судьбой.
– В рай, значит, хочешь попасть?! – злорадно выкрикнул мужской голос, за что получил судебным молотком по мыслям.
– Чёрт с вами! – устало и раздосадовано сказал судья Кнедлику. – Говорите что хотите.
– Благодарю, Ваша честь. И также благодарю за вопрос, заданный мне неизвестным господином, про якобы моё желание попасть в рай. Ибо в конце моей речи он получит ответ на свой вопрос.
А пока завершу рассказ о Зденеке. Мы сблизились. Иногда встречались, разделяя бутылку вина или портвейна. И однажды он пригласил меня в свою квартиру. Если, конечно, можно назвать квартирой ту убогую маленькую комнатушку, которую он снимал на чердаке дома по улице Жатецка. В тот вечер он изрядно напился и хвастался мне своей дедовской двустволкой. Нацелился на меня, словно показывая, что у него всё под контролем. Мне это крайне не понравилось. И я выхватил ружьё у него из рук со словами: «Когда ты случайно совершишь непоправимое, твоя совесть уже не сможет найти оправданий и спрятаться за смертью Элишки. Ты останешься один на один со своей совестью. Твои страдания будут невыносимыми, и этим ты усугубишь свою карму».
На эти мои слова Зденек откровенно и злорадно засмеялся. Он смеялся долго. А когда закончил, посмотрел на меня таким взглядом, при этом ничего не сказав, но в этом взгляде я отчётливо прочёл: «Мне плевать на свою карму, я лишь хочу добиться справедливости в этой жизни».
Человек с таким вектором мысли не способен избавиться от страданий. Тогда я вдруг осознал, что ружьё находится в моих руках и цель – вот она. Я направил ружьё на Зденека. Он усмехнулся, видимо, подумав, что я шучу. Тогда я сказал:
«А что, если я тебе скажу, что во всей твоей истории я поддерживаю отца Элишки?»
«Не верю», – вновь сквозь усмешку сказал он.
«Не веришь? Ты всё время был так занят жалостью к себе, что даже не удосужился спросить меня, кто я и почему терплю все твои романтические слюни?»
«И кто ты?» – уже без усмешки и с настороженностью спросил Зденек.
Я сказал: «Я писатель, – это я соврал, сам не знаю, откуда эта мысль пришла в мою голову, – и слушаю твою историю лишь для того, чтобы собрать материал для очередного рассказа. Ты для меня – всего лишь персонаж. Литература хоть и воспевает жизнь, является жизнью лишь в процессе написания, но когда история уже написана – для автора она становится мёртвой, автора уже манят иные истории. Вот и получается, что ты для меня интересен лишь здесь и сейчас. Но завтра ты будешь для меня мёртвым. Следовательно, я тоже, как и отец Элишки, ставлю смерть выше любви. Любовь – ничто по сравнению со смертью. Смерть мотивирует к созданию чего-то великого. Любовь, по крайней мере, та романтическая, которой ты грезишь, приводит лишь к великим разрушениям. О, если бы Элишка осталась жива и вы бы сочетались с ней узами брака, позже ты бы узнал всё её несовершенство и совершенство смерти. Отец Элишки был прав, ты не достоин смерти».
Зденек словно протрезвел и смотрел на меня уже совершенно другим взглядом. Это был тот взгляд, который и был мне нужен. Именно этого взгляда я ждал, спровоцировав его своей ложью. В этот момент он уже не видел во мне меня, а видел во мне отца Элишки. И этот взгляд однозначно говорил мне: «Стреляй!» И я должен был освободить этого человека именно в момент его благородной мысли.
Остальные подробности вы уже слышали из заключения судмедэксперта, – заключил свою историю Кнедлик и замолчал, словно ожидая реакции зала.
3
Но зал молчал, заворожённый словами подсудимого, словно проповедью.
– М-да, – прервал молчание судья, – вас послушаешь, так вы – спаситель душ! Но как показывает мой опыт, так думают почти все маньяки. Поэтому, как бы прискорбно для вас это ни звучало, – вы типичный серийный убийца, я бы даже сказал – заурядный.
– Абсолютно верно, Ваша честь, – сказал Кнедлик. – С точки зрения гуманистического общества и законов, созданных на основе гуманизма, я действительно серийный убийца. Вот только это гуманистическое общество сначала само казнило всех своих пророков, которые, собственно, и основали законы гуманности, а теперь, прикрываясь словами этих пророков, общество казнит всех прочих. Вы кладёте руки на библию, прежде чем сказать слово. Библия для вас – лишь прикрытие для совершения новых убийств. Да, я серийный убийца. Но, думается мне, за всю историю человечества правосудие лишило жизни куда больше людей, чем все серийные убийцы вместе взятые. Таким образом, правосудие – самый главный серийный убийца.
В зале поднялся шум негодования. Судья несколько раз ударил молотком и призвал публику к спокойствию.
– И это мы уже много раз слышали, – спокойно, чуть ли не зевая, сказал судья. – Были здесь уже и пророки, и великие проклинатели судебной системы. Заканчивайте уже вашу речь, Кнедлик. И хоть приговоренный здесь вы, однако время ко смерти движется для всех.
– Вот это вы очень верно сказали, Ваша честь, – сказал Кнедлик. – Поэтому да, я продолжу. На очереди моя третья жертва – мой начальник Мартин Градец.
Я понимаю, и в ходе этого процесса об этом в шутку намекали неоднократно, что многие в сердцах мечтали убить своего начальника, поэтому важно сказать, что эта история совсем не о том, как одному рабу удалось осуществить свою тайную мечту. Более того, я вынужден сказать, что доказательства, представленные суду детективом Лански по поводу того, что я якобы имел крупный денежный долг перед своим начальником и в связи с этим испытывал к нему ненависть, не соответствуют действительности. Никакого долга я перед ним не имел и никакой ненависти к нему не испытывал. Более того, Мартин Градец был моим лучшим другом и, возможно, даже единственным настоящим другом.
Судья усмехнулся со словами: – Ох, Кнедлик! Ну вы и заливаете!
– Я понимаю, – ответил Кнедлик на усмешку судьи, – что это звучит как абсурд. Но звучит это как абсурд только потому, что мнение о Мартине Градеце у суда сформировалось благодаря косвенным показаниям свидетелей, которые не знали Мартина так близко, как знал его я.
Дело в том, что свидетели, давшие характеристику на господина Градеца, так же, как и я, являлись его подчинёнными. Но не являлись его друзьями. Они характеризовали его как чёрствого, алчного и злопамятного человека, какого якобы не грех и убить. Но таким он в сущности не был. Но такое отношение мне понятно. Так неуспешные люди часто относятся к более успешным, зависть буквально ослепляет их, и в более успешном человеке они всегда найдут то, что расходится с их нравственными представлениями.
И так как суд опрашивал свидетелей из одного круга, а именно – из круга неуспешных людей, то и абсолютно логично, что образ Мартина Градеца сложился для него в виде ублюдка, который заслуживал смерти. Забавно, кстати, было наблюдать, как у присутствующих зрело чувство ненависти, которого бы, пожалуй, хватило на несколько убийств. Тогда как мой истинный мотив убить этого человека был не в ненависти к нему, а в любви к нему.
– С меня хватит этого фарса! – вскочил со своего места какой-то мужчина и вышел из зала.
Судья проводил этого мужчину многозначительным взглядом, после чего сказал в зал:
– Кто-нибудь ещё желает последовать примеру этого господина?
Никто не ответил. Тогда судья театрально провозгласил:
– Ну тогда продолжим этот удивительный сериал под названием «Кнедлик и его благородные деяния», – что вызвало смех в зале.
Кнедлик спокойно продолжил:
– Мы с Мартином воевали в Косово, бок о бок, как говорят в таком случае, под одной шинелькой ночевать приходилось. И вот в одну из таких ночей Мартин как бы в шутку попросил меня: «Юрата, друг, когда всё это закончится… и если нам с тобой удастся выжить в этом аду… если окажется, что идеалы, за которые мы здесь боремся, окажутся фальшью, пожалуйста, застрели меня из своего охотничьего ружья». Он знал о моём увлечении охотой и знал о наличии у меня такого ружья. Тогда я ему так же как бы в шутку ответил: «Конечно, брат, никаких проблем!»
После этого якобы шутливого разговора минуло много лет. Мой друг стал успешным предпринимателем, открыл свой магазин. Но за этой успешностью крылась его глубокая депрессия. Все его идеалы, за которые он боролся, оказались лишь политическими играми, из-за которых погибло много его друзей. Не говоря уже о том, что и себя он чувствовал мёртвым. Он не мог найти себя в этом новом мире, хоть внешне и казалось, что он счастлив.
И однажды, когда мы пьянствовали с ним, он напомнил мне о своей просьбе. Я тогда опешил: «Ты чего, Мартин, – говорю, – совсем с катушек съехал?»
А он: «И вовсе нет. Просто я уже не могу так. Когда я в окопе вот этими руками душил совсем юного пацана, которому, кажется, не было даже восемнадцати, я свято верил, что делаю это во имя истины. Но теперь я понимаю, что я прервал эту, по сути, ещё даже не начавшуюся жизнь только из-за того, что какие-то там политики решили, что этот мир должен быть не ТАКИМ, а ЧЕРЕЗ – МАТЬ ЕГО – ТАКИМ. И я больше не могу жить с этой мыслью. – Он немного помолчал, а потом сказал: – Но я не хочу вешаться, как какой-нибудь романтик. Я хочу умереть как солдат. Ты не переживай, Юрата, я уже давно всё придумал, как сделать так, чтобы ты остался чист. Я оставлю тебя в магазине за главного, а сам объявлю, что отправляюсь на охоту. А на охоте, сам знаешь, всякое случается: кто-нибудь случайно во что-нибудь стрельнёт, и потом ищи-свищи этого горе-стрелка. Ты же закроешься в моём кабинете, ну, собственно, будешь вести себя так, как я обычно веду себя на работе последние полгода. Так у тебя будет железное алиби. На самом же деле ты выйдешь через чёрный ход и отправишься за мной. Я буду ждать тебя на пересечении Лужицкого Семинаре и Цигельна, как тогда, помнишь, я ждал тебя на развилке дорог у Преоце, и мы отправились с тобой в увольнительную». – «Да, помню», – ответил я, улыбнувшись, вспомнив то чувство свободы, которое было у меня в тот день.
Мы сделали всё так, как условились с Мартином. Когда мы углубились в лес достаточно, я немного дал ему время, чтобы он побыл наедине с собой. Помню, как он стоял, держась за ствол дерева и смотря вверх на его крону, как будто разговаривал с ним. Потом он повернулся ко мне и уверенно сказал: «Я готов», – и поднял правую ладонь вверх.
Этот жест у нас на фронте означал, что только что ты убил врага, отомстив, как у нас говорили, «за пацана». Таким образом Мартин отомстил сам себе за того невинного пацана.
4
– Вам бы романы писать, – сказал судья, – ей-богу, душераздирающие. Жаль только, что времени у вас осталось мало.
– Времени у меня было более чем достаточно, – сказал Кнедлик, – чтобы подумать. И если честно, я бы даже сократил это время. Слишком много времени для раздумья над жизнью, это утомляет.
– А нас утомили ваши истории, – сказал судья. – Без обид, Кнедлик. Прочитай я их где-нибудь в художественной книге, вероятно, они бы меня даже заняли. Но, учитывая обстоятельства, эти истории весьма утомительные.
– Это, кстати, забавно, – сказал Кнедлик. – Всюду эти обстоятельства. Мы всю жизнь являемся рабами обстоятельств. Как же мало в мире людей, которые выше обстоятельств. И вот я говорил о том, что многие завидовали Мартину. Со стороны его судьба выглядела действительно счастливой: выжил на войне, преуспел в делах. Это правда, он действительно был счастливчиком. Ему даже посчастливилось обмануть саму матушку-судьбу! Он не стал ждать от неё решений, а сам распорядился своей смертью, сам её выбрал, сам спланировал и сам привёл приговор в исполнение. Это ли не высшая свобода? И если бы вы, Ваша честь, спросили меня, какой судьбе я больше завидую, вашей или Мартина, то не задумываясь я бы ответил, что я искренне завидую судьбе друга. Вы – раб обстоятельств, а по сути – раб судьбы. Он же – подчинил судьбу себе.
– Звучит высокопарно, – сказал судья, – по-книжному. Но что же по поводу вашей предпоследней жертвы? Об этом человеке явно не скажешь, что он был баловнем судьбы или стал выше обстоятельств.
– Совершенно верно, Ваша честь. Не скажешь. Но я – не Мартин Градец, я, скорее, такой же раб обстоятельств, и не мог выбирать себе жертв. Исходя из моих выводов, все жертвы выбрали меня сами. Так случилось и с этим человеком.
Его имя и фамилию я узнал только здесь, в ходе этого заседания. А сейчас – простите меня, пожалуйста, – уже вновь забыл.
– Этого человека звали Игнац Гесс, – строго сказал судья.
– Да, бедняга, – с грустью сказал Кнедлик. – Он был бездомным. И вряд ли кому пожелаешь такой судьбы. И такой ужасной смерти…
– Но ведь это вы толкнули его под трамвай, – сказал судья.
– Да, – сказал Кнедлик. – Правда, я в этот момент находился в другом месте.
– В каком ещё другом месте?! – возмутился судья. – Что за фантастика?!
– Натурально в другом месте. Не знаю, как уж там свидетели показали, что это именно я стоял на трамвайной остановке. Но это исключено.
– Ничего не понимаю! – был обескуражен судья. – Толкнули вы?
– Да.
– Но вас там не было?
– Совершенно верно.
– Что за чудеса?! – воскликнул судья, взмахнув руками вверх, и в зале вновь раздался смех.
– Сейчас я всё поясню, Ваша честь. Дело в том, что встретил я этого беднягу на вокзале в тот же день, когда застрелил Мартина. Надо ли говорить, что состояние моё было удручённым? Я был сам не свой. Этот человек подошёл ко мне с безобидной просьбой, свойственной всем бродягам. Он сказал: «Господин, подайте ради Христа».
Я ещё раз повторюсь, что был в состоянии крайнего напряжения. Обыкновенно я не оскорбляю чувств верующих. Но тогда я ответил этому бедняге, что не верю в Христа.
«Ну тогда просто… – замешкался он, – ради всего святого».
Я раздражённо ответил словами Бодхидхармы: «Нет никакой святости. Всё это выдумки человеческого ума. С точки зрения вселенной, нет ни святости, ни греха».
Бродяга смотрел на меня как оторопелый. Мне, разумеется, не стоило лезть в его христианский ум со своими антирелигиозными ценностями. Мне, как и подобает любому доброму человеку, стоило бы просто ему подать. Тем более, что в кармане у меня имелось денег более чем достаточно для подаяния.
Но моё состояние взяло надо мной верх. И я принялся доказывать ему, что его спасение не во Христе и не в ком бы то ни было другом, а только в нём самом. Что ему, вместо того, чтобы испытывать жалость к себе, стоило бы попытаться сделать хоть что-нибудь, чтобы быть достойным своего существования.
С моей стороны было глупо надеяться, что этот человек, имея многолетний опыт жалости к себе, вдруг за несколько минут обретёт мужество. Поэтому его реакция была абсолютно логична.
«Да пошёл ты на хер! – сказал он. – Не хочешь давать денег – так бы и сказал! Тоже мне, философ хуев!»
Меня тогда оскорбило не столько его ругательство, сколько его слепость к искреннему желанию помочь. И тогда я не выдержал и ответил: «Ну тогда тебе нет никакого смысла продолжать это убогое существование! Иди, вон, бросься под трамвай!»
Поэтому, Ваша честь, никаких чудес. Я действительно подтолкнул этого человека к смерти. Но в момент его последнего шага я действительно уже был далеко.
– Хотите сказать, – спросил судья, – что он покончил с собой?
– Я не берусь утверждать этого однозначно. Меня там не было. Может быть, он просто на мгновение потерял бдительность, оступился. Но коли уж произошло такое совпадение, то я имею основание полагать, что мои слова сильно задели этого человека. Поэтому я не намерен снимать с себя ответственности. Слова – это продолжение мыслей и начало действий, поэтому нам нужно быть крайне внимательными к тому, что мы говорим.
5
– М-да, – сказал судья, – пожалуй, я не буду комментировать эту историю, дабы не давать вам более поводов для вашей дальнейшей демагогии. Предложу лишь вам перейти к заключению вашей душещипательной речи.
– Справедливо, Ваша честь, – сказал Кнедлик и приступил к рассказу о последней жертве: – Её звали Катарина. Присутствующим она более известна как Бронислава Цибулка, но я буду называть её так, как она представилась мне в день нашего знакомства – Катарина. Для вас – она проститутка, падшая женщина. Для меня – возлюбленная.
Мы познакомились на Святого Вацлава, возле костёла Штепана. Это ближайший от моего дома храм. В тот день на меня навалилась депрессия. Угрызения совести мучили меня. И я чуть было не совершил глупейший поступок, решив отправиться на исповедь. Большинство людей считает, что самое сильное желание убийцы – скрыть свои преступления. Но это не так. Самое сильное желание убийцы – хоть кому-нибудь рассказать о своих деяниях, облегчить душу, так сказать. Так я стоял возле входа в храм. Долго стоял, не решаясь войти. Всё думал. И вот ведь до чего додумался: а с какого это чёрта я должен исповедоваться перед человеком, который поклоняется Церкви – той самой Церкви, на совести которой столько крови, что ей вовек не отмыться?
Тогда у меня родилась смешная мысль: если уж кому исповедоваться, так лучше самой распоследней шалаве, чем церковнику. Ох, – задумчиво сказал Кнедлик, – я убеждён, что все проститутки мира слышали куда больше откровений, чем все священники мира.
В зале раздались смешки. Кнедлик продолжил:
– И в момент этой мысли ко мне подошла девушка. Совершенно бесцеремонно она осмотрела меня оценивающим взглядом и после сказала: «Господин не желает ли развлечься?»
Я же, будучи воспитан человеком весьма практическим, спросил: «А какие нынче расценки?»
«Орально – тысяча крон, – как на базаре выдала она, – классика – две пятьсот».
«Мне бы просто поговорить…» – сам от себя не ожидая, как закомплексованный мальчишка проговорил я.
«Просто поговорить – это как классика», – заявила она.
«Ничего себе у вас расценочки! – возмутился я. – За простой разговор, как за классику?!»
На что девушка с усмешкой ответила: «Ну это для вас – это простой разговор. Для меня же это означает, что вы будете трахать мои мозги! А я трахаюсь за две пятьсот!»
В зале раздался откровенный смех.
– Но я был бы не я, – продолжил Кнедлик, – если бы всё же не сторговался до двух тысяч.
Некоторые мужики в зале откровенно ржали, а один не выдержал и выкрикнул:
– Я знал эту Катарину! Она мне за полторы давала!
Судья уже неустанно молотил своим молотком, впрочем, сам еле сдерживаясь от смеха.
Кнедлик выждал, пока все успокоятся, и продолжил:
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.