Он не твой. От Ада до Рая

– Пошёл ты! – рыкнул Гора, скосившись от фантомной боли. Это было больной точкой для Горозии, слишком остро он реагировал на продажных, и не только в бизнесе, людей, потому что на своей шкуре испытал это гадкое человеческое качество.

– Вооот… Ты-то уже должен был понять, что люди рождены, чтобы врать! Вер, а скажи, ты в МЕД пошла, чтобы отцу насолить? Ведь папочка так хотел, чтобы его прыткая доча стала матерой адвокатессой-сукой, отобравшей весь список моих клиентов, – с каждым словом Мелкая наливалось румянцем, сжимала губы и пыталась спалить взглядом.

– Ты не с той ноги встал, что ли? – окрысилась Вера и со всей дури пнула меня под столом. – На своих же бросаешься.

– Меня не трожь! – предупреждающе зашипел Каратик, когда я повернул голову в его сторону. – Во мне сложнее найти что-то хорошее в горе компромата, поэтому на хер иди.

– Не, Кость, если раздавать, то всем. А ты врёшь, что не хочешь подвинуть отца на его месте мэра. И моську корчишь, будто тебя силой сюда притащили. Пиздишь, Каратик. Так что все врут. И Ада врёт, потому что тешит свое эго, когда я таскаюсь за ней по пятам. И бабка врёт, потому что обиженному старческому сердечку так приятно, когда непутевый внучок вопросы задаёт и кутает вниманием, по которому так тосковала театралка. И у кого спрашивать? У той, что наслаждается местью? Или у той, что готова сыграть инфаркт, лишь бы отвести от себя подозрения?

– А ты? – Вера подкидывала маслины вверх и ловила их ртом, звонко щелкая челюстью. – Тогда и ты врёшь. Только в чем?

– Ой, Верусик, не видать тебе мужика нормального, – заржал я, а следом и друзья подтянулись. – Хер кто вывезет такую занозу, как ты. От твоих вопросов порой вздёрнуться хочется!

– Так точны́?

– Так унизительно точны́. И я вру… – затянулся, откидывая голову на подголовник ротангового кресла, и с силой выплюнул облако дыма в чёрное небо.

Конечно, вру.

И себе вру, что правда нужна, и друзьям вру. Хотя прекрасно понимаю, что мне просто нужна моя Ада. Столько лет прошло, а сердце до сих пор ноет, сочится кровью и ядом тоски. Это чувство становится монотонной тупой болью, с которой ты учишься уживаться. Просыпаешься по утрам, заставляешь себя работать, встречаешься с другой женщиной, ведешь её в ЗАГс, хотя на подкорках зудит лишь одна мысль: не назвать супругу чужим именем.

– Раюш, ну, с женщинами мы разобрались. Им только очная ставка поможет, либо пытливый нос Кондрашова вашего. Ну а с тобой-то что? – Вера бросила оливку в мартини и стала бултыхать ей, создавая воронку в фужере. – Врешь, что любишь? Или врешь, что забыл?

– Вер, я просто вру… – точно заноза… Я осмотрел Мелкую, оценив степень её актёрского мастерства, с которым она пыталась скрыть любопытство. И ведь не в бровь, а в глаз…

Дальнейшую нить разговора я потерял окончательно, потому что периферийным зрением заметил оживление в основном зале.

– Ебучий случай… – выдохнул, ощущая, как все мышцы тела стягиваются диким спазмом.

В дальнем углу в окружении толпы прессы стояла моя Ночка рядом с педрилой-мучеником Ляшко. Они позировали фотографам на фоне небольшой картины, спрятанной за красивой резной витриной. Я даже привстал, пытаясь рассмотреть её, но видел лишь большие малиновые мазки на фоне чёрного звёздного неба.

– Она подарила им картину! – взвизгнула Вера и стала быстро топать каблучками от ярости.

– Зачем? – я откинулся на спинку поудобнее, чтобы наблюдать этот спектакль.

Ляшко выхаживал павлином, жестикулировал руками, то и дело указывая на экспонат, будто собственными руками написал её. А вот Ночь была темна и безэмоциональна… Она дежурно улыбалась репортерам, то и дело косясь в сторону выхода. Блядь… Да что здесь происходит? Почему мне она готова яйца в глотку запихнуть, а с ним – робкая лань?

– Да он же её шантажирует, – осенило Каратика. Он даже подобрался и стал так странно щуриться, будто по губам пытался читать. – А чей это ресторан?

– Клименко, кажется, – Вера дула от обиды губы и старалась не смотреть туда.

– Первый раз слышу…

– Это сын Горького, – буркнул Каратик, смотря на меня в упор. – Давай Кондру напряжем? Да, многое произошло, Рай, но она наша подруга! Может, ей помощь нужна? Ну, ведь странное творится. И это ограбление, и галерея, где нет ни одной её работы, а тут БАХ… И картина в забегаловке. Лучше бы уж мне её подарила.

– Мне! – Вера фыркнула, и глаза её засверкали злобой и негодованием. – Рай, может, хватит адвоката из себя строить? Правда ему нужна, видите ли! Да она всем нужна, только никто её не получает! Мужики врут бабам, бабы – мужикам, дети – родителям, родители – детям. Усё! Фенита. Порочный круг замкнулся, успокаивайся и выясни, что там происходит!

Признаться, их пламенные речи я слушал краем уха, всецело следя за Адкой. Вере свойственны категоричность и эмоциональность в силу возраста. Для неё пока существует только черное и белое, а вот у меня уже давно другое мнение на этот счет.

– Прикройте, – выдохнул я и сорвался с кресла, теряясь в толпе.

Шел по периметру, чтобы не привлекать к себе внимания, пока не нашёл укромное местечко в тамбуре прямо за спинами прессы.

– Это гордость нашего региона! – вещал Ляшко, как-то небрежно приобнимая Аду за талию. – И наша с вами обязанность – привлечь к фестивалю как можно больше внимания. В галерее будут представлены картины молодых талантливых художников, а все деньги пойдут на благотворительность…

Ну точно… Такие мрази, как Ляшко, любят прикрывать своё ублюдство красивыми словами. Только всем прекрасно известно, что по-настоящему хороший человек никогда не станет привлекать к этому внимание. Ему просто это не нужно. А Ляхич из кожи вон готов вылезти, чтобы привлечь бабло в галерею.

Внутри всё полыхнуло… Старался не смотреть на Ночку, потому что грелся о буйство гнева. Давно со мной такого не было. А Ляшко сумел разбудить это пламя… Держись, педрило-мученик. Держись…

– А теперь пройдём в сад, – Ляшко махнул в сторону распахнутых дверей. – В оранжерее ещё несколько предметов искусства…

Толпа загудела и подалась вперёд, отсекая Аду от этого павлина, вдруг ощутившего пьяное удовольствие от чрезмерного внимания к своей гнилой персоне.

Смотрел на мою девочку и сжимал кулаки. Адель делала крошечные шажки, все сильнее прижимаясь к стене. Сквозняк, врывающийся в ресторан, колыхал черный шёлк её платья, развевал разрезы, дразня переливом бархатистой кожи…

Не мог дышать. Не шевелился, готов был молиться, лишь бы это мгновение никогда не заканчивалось. Она была всего в метре от меня! Протянуть руку, сжать и забрать! Моя!

Я даже понять ничего не успел, как ладонь ошпарило нежностью касания. Сжал тонкие пальчики и рванул на себя, утягивая тонкую фигурку Ночки в темноту тамбура.

– Рай… – выдохнула она, лаская шею теплом.

– Ночка, – меня уже было не остановить, рванул вперёд, радуясь пустоте извилистого коридора, очевидно, ведущего к кабинкам туалетов. Дёрнул дальнюю дверь и втолкнул Ночь. В небольшой комнатке стоял приятный полумрак, лишь резной контур зеркала искрился неоном малиновой подсветки.

– Что ты делаешь? – Ада облизала пересохшие губы, чем только подписала себе приговор.

– Помолчи, Ночка, просто помолчи, – рыкнул я, прижал её к себе с такой силой, что она застонала. – Что ты за женщина такая? Ты ж как яд! Отравила каждую клеточку моего тела, забрала душу, растерзала сердце!

– Окстись, Рай! Столько лет прошло, – шептала она, медленно поднимая руки. Её тонкие пальчики пробежались по рукавам, оставляя пекучие ожоги на коже под рубашкой.

Мою башню рвало так, что искры сыпались. Зрение было нечетким, размытым. Я просто дышал ею. Пьянел от ощущения близости, дышал и захлёбывался тем, что так долго пряталось где-то глубоко.

Ада всхлипывала и продолжала двигаться всё выше и выше, зарываясь пальцами в волосах. Сжимала до боли, а потом ослабляла хват, испуская грудной стон удовольствия. Это была дикая грань между желанием сделать больно и вы́любить.

Вы́любить… Определённо.

– Молчи!

Дернул её за задницу, усаживая на каменную поверхность столешницы. Развёл её ноги, прошёлся ладонями по гладкой коже. Тело, разум, чувства…. Всё предало меня! Кровь бурлила, а сердце пульсировало ритмом: «Моя!».

Спустил тонкие бретельки, сдерживающие каскад шёлковой ткани, и она заструилась вниз, открывая пышную грудь.

– Сука! – зашипела она и стала быстро расстёгивать пуговицы моей рубашки, нарочно замедляясь на открывающихся сантиметрах кожи. Ласкала подушечками, а когда ей становилось мало, расстегивала очередную. – Трахнуть хочешь? Да? Давай… Закрой свою обиду, Раевский. Может, полегчает?

– Боже, замолчишь ты? – я рванул остатки пуговиц, чтобы ускорить процесс. И Ада застонала… Она ахнула и уложила горячие трясущиеся ладони мне на грудь. Бродила пальцами, впивалась ногтями, оставляя белёсые следы, и тихо плакала.

– Д-д-енис, – выдохнула она и рванула вперёд, прижимаясь кожа к коже. Её руки опустились на шею, впилась и повела по спине, делая наше касание ещё более тесным. Сдерживал боль, давая ей время поверить, что реален. Что рядом… Что это я. Я! Её Рай, а она мой Ад…– Остановись! Я прошу… Уезжай! Ты сам повторял, что я твой Ад! Поверь, это правда. Будет больно…

– Никуда я не уеду, – рванул её на себя и развернул к зеркалу, чтобы могла видеть наши лица. Чтобы не закрывала глаза, чтобы шанса не было подумать, что это всего лишь мираж. Пусть наблюдает за этим безумием!

Рывком задрал свободной рукой подол платья, сдёрнул через голову и захрипел….

Моя девочка… Сколько ночей я умирал, представляя её тело! А теперь она рядом. Разорвал тонкую полоску белья, и кружево заскользило по ноге вниз, открывая персик сладкой задницы. Её нежная кожа в свете этого порочного освещения казалась нереальной, нарисованной… Указательным пальцем очерчивал до боли знакомую татуировку двух сердец чуть ниже копчика и задыхался.

– Ещё есть шанс… – она упиралась руками в столешницу, повторяя эти слова, как мантру. Она извивалась, продолжая движение пальцев. – Есть… Есть… Остановись, ведь есть шанс.

– У нас нет шанса.

Прижался губами к её плечу. Хотелось впитать запах, ощущение, чтобы никогда не забыть. Языком рисовал кружева, путая её ощущения. Наслаждался разгоняемыми табунами мурашек. Руками скользил по спине, сминал задницу, упираясь болезненным стояком до тех пор, пока Ада с диким пораженческим рёвом не завела руку за спину и не сжала член сквозь ткань брюк.

И это был финал… Тут уж точно нет пути назад.

Одним движением рванул ремень, достал презерватив и зажал его зубами. Ада дрожала, но продолжала пробираться пальчиками под ткань боксеров и затряслась, когда коснулась головки.

– Моя Ночь… – шептал я, раскатывая резинку по стволу. Задрал её ногу, укладывая колено на столешнице. Но Ада не согласна была просто наблюдать. Её руки путами плюща опустились на мою шею. Она выгибалась, искала поцелуй, извивалась, желая получить ВСЁ!

– Просто скажи, что скучала, – спускался по ноге от колена, обласкал бедро, ныряя в омут её горячих соков возбуждения. Адка дёрнулась и затряслась, порывисто прикусывая мои губы. Ей было неудобно, но и неважно было. Она вытягивалась, руками заставляла нагнуться, требовала поцелуй, и я дал…

Вошёл в неё одним толчком, вторя движениями языком. Это был не секс, это был не поцелуй…

Это был сжирающий все живое ад!

Мы перестали существовать! Забывали дышать. Рычали, хрипели, бились зубами. Её руки сминали мою кожу, пальцы впивались, а бедра двигались навстречу, делая толчки ещё жёстче, сильнее. Она рыдала, отчего на губах смешивался коктейль с солоноватым привкусом нереальной страсти.

Мир просто треснул! Было неважно, что мы прячемся ото всех в кабинке туалета. Были только мы, наше дыхание и неуёмное желание близости. Втискивал её в себя. Сжимал её грудь, оставляя алые отпечатки своих рук. Чуть прищипывал соски, отчего Ночка разрывалась хриплыми вскриками.

Внутри меня творилось что-то нереальное, безумное. Эмоции копились в паху клубом смерча, стягивая все тревоги, мысли и слабые попытки самоконтроля. Этот ядерный клубок грозился взорваться в любую минуту, разрушая броню.

– Рааааай… – заскулила она за мгновение до того, как с силой дернулась и разорвала поцелуй. Мотнула головой, возвращая взгляд к зеркалу. Словно пыталась запомнить это мгновение навсегда. Наши пьяные взгляды, шальные лица, сбитое дыхание. Она была сумасшедше красивая… По щекам растекался румянец, охренительная грудь покачивалась от каждого толчка, а искусанные мной бантики губ стали припухшими, соблазнительно красными.

– А-а-а-а-а-а-а! – взвизгнула Ада и откинулась спиной, делясь сумасшедшими спазмами удовольствия. Но взгляда не отрывала… Следила и за своим оргазмом, и за моими последними толчками, приближающими нас к краю этой пропасти.

Это был крах!

Крах выдержки. Крах моего сносно терпимого внутреннего равновесия. Все рвануло взрывом, снося стены, которые я выкладывал долгие годы.

– Рай… Рай… – шептала Ада, пытаясь успокоить дыхание. Прижималась щекой к груди, слушая биение моего сердца.

– Девочкам моя, – обнял её, зарываясь носом в волосы. – Я так скучал по …

Но договорить мне не дали. Быстрый нервный стук в дверь заставил застыть. Адка встрепенулась и вскинула на меня переполненные ужасом глаза, и пьяная дурь вмиг слетела, пропуская уродливую реальность.

– Раюша… Раюша! Атас! – шипел под дверью знакомый тихий голос…

Глава 14

– Отпусти, – шептала Ада, стыдливо пряча взгляд. Пелена страсти, что душила нас, стала медленно спадать, неся за собой абсолютно разрушительное последствие реальности.

Моя девочка содрогалась, пыталась оттолкнуть меня, чтобы суметь расправить лёгкие и вдохнуть! Но я лишь сильнее прижимал Ночку к себе… Судорожно бродил ладонями по обнаженному телу, пытаясь запомнить каждый изгиб её фигуры. Зубами скользил по холодному шёлку её кожи, вслушиваясь в сбивчивое биение сердца, сжимал грудь, ласкал влажные складочки, еще хранящие жар удовольствия.

Это было невыносимо…

Мы словно были вынуждены красть у вечности возможность побыть вместе! Как жалкие воришки, желали лишь на миг прикоснуться к бесконечности счастья, по которому так долго тосковали. Не могли надышаться, упивались и сопротивлением разума, и магическим притяжением наших тел. Ночка постанывала, чуть выгибалась, нарочно подразнивая меня нежными толчками своих бедер.

Распахнула глаза, и я поплыл…

Её пламя было бесконтрольным, сжирающим, полным страстного хаоса!

Она кусала губы и улыбалась, понимая, что я бессилен, слаб, безволен и полностью подчинён её власти. Она вновь закинула руки на мою шею, подтянулась, чтобы коснуться губами уха, и вонзилась ногтями в спину.

– Отпусти, Рай. Ты уже сделал всё, чтобы разрушить мою жизнь. Только теперь не чужими руками, а собственными, – шептала она, в паузах обжигая быстрым касанием языка. – Ты уничтожил меня…

– Зачем тебе этот педрила-мученик? – мысли путались, оставляя место только инстинктам. И этим моим инстинктам было разрешено творить хрень! Я как обезумевший стал вновь толкаться бедрами, давая ощутить то, что творит со мной эта женщина. С ней не было правил, рамок… Сплошной кипучий ад, в котором даже черти хотят сношаться. Это был ебучий танец сатаны, так искусно измывающегося над нами.

– Не всем же быть такими идеальными, Раюша, – она хмыкнула, повторив прозвище, которое дала мне Верка, продолжающая ломиться в дверь. Она смаковала каждую букву, улыбалась, потому что нравилось. – Раюша…

– Не такой уж я и идеальный, раз ты ушла, забыв попрощаться.

Ночка стиснула челюсть и застыла… Дернула головой, сталкивая наши взгляды в безумном противостоянии. О, черт… И на её стороне была правда? Да она же уверена, что поступила правильно!

– Думаешь, я не жалела? – захрипела она, медленно опуская руки. – Я жить не хотела!

– Тогда давай учиться жить заново, Ночка, – я просто бредил, пытаясь силой удержать её рядом. Сколько раз я об этом думал? Сколько? Бесконечно! Корил себя за то, что не потащил её к кассам с собой, что отпустил её руку, что не смог убедить! Она же ушла, потому что не поверила!

– Давай, Раюша… Давай! Вспоминай, какая я дрянь! Вспоминай! Трезвей и уезжай, я умоляю…

Ада ласково поглаживала мою руку, застывшую на её лобке. Взглядом шарила по отражению, пытаясь запомнить навсегда эту соблазнительную картинку: её шикарное тело, объятое моими руками, длинная нога, лежащая на холодном мраморе, и мои пальцы, так безумно скользящие вокруг её клитора. Ада не смущалась. Забирала пазлы отражения в копилку своей памяти, чтобы вечером выплеснуть их в карандашный набросок.

Я даже представил, как она будет ёрзать бедрами, пытаясь воспроизвести мои касания, как смущенно дотронется до набухшего клитора, как выплеснет пальчиками танец желания, принося своему телу немного успокоения. И когда решит, что всё закончилось, то вновь вспомнит наши поцелуи и одно дыхание на двоих. И пламя вновь начнёт шпарить её! Глупая… Думает, сбежит? Неееет… От меня не спрятаться. Я – её Рай… В моих руках её тело поёт песню нежности, тоски и безумной любви.

– Рай, блядь! – взревела за дверью Вера, все сильнее и сильнее врезаясь кулаками в стеклянное полотно.

– Мы не договорили, – я неохотно разжал руки, понимая, что если подставлю Аду сейчас, то обратного пути уже никогда не найти. Не доверится. Отрастит шипы ещё длиннее, и никогда не подпустит. А после сегодняшнего я уже не смогу без неё… Нееееет… Моя!

– Мы договорили, – она обессиленно опустила ногу и уперлась руками в столешницу, перенося на них вес, чтобы не рухнуть на пол от бессилия. Ночка закрыла глаза и медленно водила головой, так мило улыбаясь. Смаковала ощущения, запоминала…

– Нет, ты мне обещала ужин, – я поднял с пола платье и с нежностью стал надевать на неё. Она всунула обессилевшие трясущиеся руки, позволяя шелку прикрыть пылающую от моих касаний кожу.

– Считай, что ты только что отужинал.

– Нет, Ночь. Ты слово дала…

– Рай! – верещала Вера. – Немедленно открой!

Спрятал разодранные трусы в карман, скинул резинку в унитаз, чтобы не оставлять следов, только вот рубашку мою уже было не спрятать. Застегнул всё, что мог, осмотрелся и внезапно припёр Аду грудью к двери.

– Не думай, что можешь переиграть меня, Ночка. Ужин… И никаких разговоров о прошлом, – впился губами, втягивая её язык в танец бушующего безумия. Я умирал от мысли, что придётся отпустить её! Не потому что могу, а потому что вынужден!

Щёлкнул замком, впуская торнадо по имени Вера. Девчонка была красная как рак. Она стояла, нервно стуча каблучком, и разбрасывала искры ярости, переводя напряженный взгляд с меня на Ночку.

– Молчать! – шипела она, срывая с себя платье. Ткань хрустела под её пальцами, пока в ладони не блеснула собачка молнии.

Мы с Адой и не думали шевелиться. Лишь переглядывались, пытаясь понять, что происходит, и во что нам выльются пятнадцать минут счастья.

– Сюда! – Вера втолкнула Аду в дверь мужского туалета и бросила ей свою сумку. – Там косметика есть. А ты, мой дорогой, за мной…

Я даже сориентироваться не успел, как мелкая бестия развернулась и прижала меня задницей к той самой столешнице, где ещё недавно так соблазнительно распласталась Ада. Она нервно топала, напряженно смотря себе под ноги… И когда я уже смог восстановить дыхание, дверь распахнулась, ослепляя яркими вспышками фотоаппаратов.

– Черт! – взревел я. – Какого хера?

– Это не она… Не она… – понеслось эхом в толпе.

– Вы кто? – Вера включила актрису, размахивая длинной цепочкой язычка молнии, которую собственноручно же и вырвала. – Денис, кто это?

– Я разберусь, – рычал, прижимая к себе спиной Верку. Она всхлипывала и не шевелилась, чтобы не показать разодранных пуговиц на моей рубашке, и как умалишённая размахивала собачкой, лепеча про сломавшуюся молнию платья.

– Что происходит? – взревел Каратик, врываясь в тесное помещение. – Да я, мать вашу, завтра закрою все ебучие газетёнки! Что вы тут делаете? Рай! Верочка, иди ко мне!

Каратик хотел было выдернуть из моих рук рыдающую Веру, но та вцепилась ногтями мне в локти, и тогда Костя понял, что оказался в самом эпицентре драмы под названием «Операция спасения». Он скинул пиджак, бросил его мне, а сам всё же вырвал Верку, расталкивая журналюг так, чтобы я успел одеться.

Сука… Кто?

Пеидрила-мученик?

Нет, не так… Покойник педрила-мученик!

– Идем, Верушка, – тут подоспел и Горозия, укутывая Мелкую в свой пиджак, как в кокон, скрывающий болтающиеся бретели её бархатного платья. И только я мог видеть азарт, пылающий в глазах этой чертовки. Она болталась на плече Горы и улыбалась, продолжая громко всхлипывать. Кричала про личное пространство и нарушение права на личную жизнь… Сучка!

– Стоять! – пока друзья окружили администратора ресторана, требуя немедленно вызвать директора, я сумел сцапать последнего не самого расторопного журналюгу и затащил его в кабинку. Вырвал фотоаппарат и вытащил карту памяти. – Если принесешь мне и другие, то озолотишься. Но если завтра хоть одна фотография просочится в прессу, то я знаю, кого искать, – шептал, шаря по его карманам, пока не вытащил портмоне с документами. – Торопов Роман, значит?

Быстро сфотографировал его паспорт, пока парень с ужасом наблюдал за тем, как опасно я мотыляю над унитазом его камерой.

– Кто послал? – достал кошелек из кармана брюк и выгреб всю имеющуюся у меня наличку. – Говори, блядь! Терпение на исходе…

– Слух прошел, что сегодня в ресторане будет что-то интересное, – парень рисковал получить косоглазие, переводя взгляд с довольно внушительной суммы на фотоаппарат. Он сводил дебит с кредитом, пытаясь понять, что лучше потерять, но на вопросы отвечал.

– Когда прошел слух?

– Ещё вечером, до начала презентации. Поэтому все пристально и следили за Адель.

– А Ляшко?

– А он с Клименко в оранжерее, – репортер всё же решил сцапать бабло, подсчитав, что этой суммы хватит на новую аппаратуру, если я вдруг психану. А я был близок.... – Я не смогу принести все карты.

– Тогда принеси мне имя того, кто наводку дал, – достал визитку и сунул в его карман. – Принесешь, получишь столько же. Понял, Рома?

– Да… Да… Раевский? – вспыхнул парень, прочитав фамилию на карточке. – Блядь…

– Вот тебе и блядь, Рома. Вы в такую задницу попали, поэтому я предлагаю тебе сотрудничество.

– Понял.

Когда я отпустил недожурналюгу, вышел в коридор, с облегчением наблюдая открытую дверь, за которой до этого пряталась Ада. Ушла…

– Рай! – грохнул красный от гнева Каратик, быстро печатающий что-то в телефоне. – Пойдем отсюда.

– Идём, – я кивнул, застегнул пиджак на все пуговицы и вышел в зал. Здесь царило спокойствие, будто в тамбуре всего в несколько метрах отсюда и не происходил конец света. Посетители звенели хрусталем, шипели бурлящим шампанским и с жадностью слушали речь Адель…

– Я рада подарить ресторану свою картину «После Рая» …

Моя девочка вновь была спокойна и грустна. Она с такой нежностью скользила пальчиками по чёрной раме, словно мысленно прощалась.

– Ну, это мы ещё посмотрим!

Глава 15

«Ты дал слово! И если не намерен его держать, то лучше не приходи… Ресторан «Пристань души». 19:00»

Я умел абстрагироваться от реальности, но не в этот раз. Взгляд то и дело возвращался к телефону, где хранилось это короткое сообщение, полученное после обеда.

Каратик заслал курьера с документами на дом, а я собраться не мог! Буквы прыгали, строчки в кружево её трусиков сплетались, а дыхание то пропадало, то становилось частым, как у загнанной гончей. Все смешалось: её запах, полезные квадратные метры площади дома, стоны и ограничения на изменения фасада.

Такая каша в голове творилась, что из ушей пар должен был повалить. Но нет… Держался. Правда, гипнотизировал часы и пять раз проверял по навигатору, сколько ехать до назначенной точки.

– Какого чёрта! – взревел и стал расхаживать по кабинету, пиная ножки дивана, стола и бедных стульев. Внутри ком напряжения застрял будто, и выдавить его было просто невозможно. Даже работа совсем не помогала.

Вареников быстро освоился, даже собеседование устроил, пытаясь найти администратора в офис. Он вообще не ожидал, что придётся весь день сидеть на телефоне, отбиваясь от желающих записаться на консультацию. Оказалось, что масштаб бедствия был просто ужасающим, но перспектива дохода – весьма радующей.

Я уже давно не отягощен моралью. Это всё юношеский максимализм, прикрытый вуалью романтики, и её я благополучно сбросил после первых двух весьма болезненных провалов. Когда ты лёгок, свеж и прекрасно осознаешь свою цель, то идти к ней оказывается весьма просто. Время – ресурс. Бабки – критерий качества моей работы.