Цифровое реле

Владимир Ашихмин

Цифровое реле

Кто скажет, что такое вечная жизнь? Каково это, когда смерть не имеет над тобой власти?

Я знаю, что на эти два вопроса ответ есть только у одного создания во всей Вселенной — у меня.

Я был рожден человеком. Скорее, моё сознание воплотилось в человеческую форму. Ничего необычного. Человеком быть ничуть не хуже, чем, скажем, леммингом, какаду или ай-фатром с планеты, которую я назвал Генезис. Мне довелось побыть и тем, и тем, и потому я могу сравнивать.

Детство я провёл в Нагасаки. Учился в Индустриальном городе, потом вернулся обратно в Нагасаки, где устроился работать инженером-технологом. Женился, развёлся, снова женился. Мои годы текли точно так же, как и у всех других людей, с поворотом календаря принося мне впечатления, переживания, умиротворение и морщины.

Могу ли я объяснить, что произошло в Тот день? А в какой из них? Если брать Тот, в который я понял, что я — это не совсем я, то точно нет. Тогда на Нагасаки упала атомная бомба. Я видел, как самолёт сбросил её прямо на парк Кавасаки. Я погиб от ударной волны. Моё тело превратилось в кучу атомов, но моё «я» никуда не делось. Это было не больно. Просто вспышка света — и всё. Меня вышвырнуло в стратосферу, где я и завис. Зрение, слух, осязание, обоняние — всё пропало, но стоило мне подумать «какого чёрта?!», как я тут же получил обратно своё тело. Я парил в облаках и смотрел вниз на гриб из пепла и пыли — на всё, что осталось от моего города, моих родителей, моей собаки, домов, работы и коммунальных счетов.

Что было дальше? Люди у пультов быстро нажали на кнопки. В воздух взмыли тысячи ракет. Они устроили фейерверк! Планета переживала и худшие времена — материки не раскололись, но выжженные пустыни, отравленная вода, смог, чад и гнетущая тишина стали её новым лицом. В начале были землетрясения, ураганы, цунами и ночи холода без единого луча солнца. Человечество поставило на себе точку. Эволюция убрала нас со сцены.

А я — нет.

Я опустился на землю. Всюду горел огонь. Казалось, вокруг расплескалось пламенное море. Я был по-прежнему одет — брюки, рубашка, кроссовки. И всего меня будто обволакивала едва уловимая плёнка — буфер между мной и миром. Пока она на мне — ничто не могло причинить мне вреда. Я снял её. Пожар набросился на мою плоть. В тот момент, растянувшийся во времени, словно волос, я был волен решить: чувствовать агонию или нет. Я выбрал — и закричал. Плёнка вновь укрыла меня. Кожа осталась розовой, без ожогов. Тогда я понял: даже если бы я сгорел, моё сознание никуда бы не делось. Я мог бы воссоздать себя снова, просто захотев.