
Полная версия
Чужая привязка

Ной Каллен
Чужая привязка
Ной Каллен
Чужая привязка
Солёный Предел. Книга 4
© Ной Каллен, 2026. Все права защищены.
Глава 1. Лишняя чаша
Ноготь на большом пальце кончился ещё на лестнице, и Нелл Остри взялась за указательный.
— Перестань, — сказала ей дочь шорника, не поворачивая головы. Они стояли рядом в строю, плечом к плечу, и от неё пахло пирогом с угрём. — Ты хрустишь. Меня от этого мутит.
— Тебя мутит, потому что ты съела два пирога.
— Я съела два пирога, потому что волнуюсь.
— Вот и я волнуюсь.
— А тебе-то с чего? — спросила дочь шорника и сразу покраснела до самого платка, потому что поняла, что сказала.
Нелл сунула руку в карман куртки и улыбнулась ей так широко, что та отвернулась и принялась поправлять пряжку.
С чего, в самом деле. Нелл Остри двадцать четыре года, год в кадетах Стражи, лучшая на курсе в лодке и под водой, последняя по почерку. И единственная, кого никто не позвал в пару. С весны кадеты сговаривались, кто с кем пойдёт к чаше, по казарме ходили записки, и только мимо койки Нелл они пролетали, будто койка стояла на сквозняке.
Ей никто ничего не сказал. Просто сын пекаря, с которым она полгода гребла в одной лодке, однажды вечером очень долго чистил сапог и наконец объяснил сапогу, что мать у него набожная, а приметы есть приметы. Сестра того, кто умер под седьмым фонарём. Не со зла.
Нелл пообещала, что если он ещё раз так долго будет чистить сапог, она его этим сапогом накормит. Он засмеялся с облегчением. Больше они про это не говорили.
* * *
Ночь фонарей в этом году впервые была не под Соляной башней, а на Вдовьем выступе, над Воротами.
Нелл помнила этот выступ другим: самый ветреный кусок Стены, где тётка Мэг запрещала ей ловить крабов, потому что у камня там «нехорошее дыхание». Теперь Стена тут расходилась. Две огромные створки из солекамня, каждая шириной с рыбный рынок, стояли развёрнутыми к морю, а между ними, в проёме, начиналась дорога вниз, в долину. Год назад там была вода. Теперь там был ил, серый, лоснящийся под луной, а дальше огоньки новых поселений, редкие, как угли в остывшей печи, и совсем далеко, у шлюза, ровная зелёная нитка его собственных фонарей.
Ветер шёл с моря, мокрый, со снежной крупой. На площадке над створками горели жаровни, и у каждой грелись по трое, по четверо, сменяясь, как утки у полыньи.
Нелл не грелась. Ей велели носить чаши.
Это была работа для того, кто не идёт к обряду. Ящик стоял у лестницы, обложенный соломой, и над ним стояла Тамсин Вейн, жена лорда-стража, в мужской куртке, с полугодовалой Бри в перевязи на груди. Бри спала, раскрыв рот, в шерстяном чепце с ушами. Тамсин доставала из соломы чашу, вытирала её рукавом, щёлкала по краю ногтем, слушала и только после этого отдавала Нелл.
— Держи двумя руками, — сказала она в третий раз. — Это не селёдка.
— Селёдку я ещё ни разу не роняла.
— Вот и с этой не начинай.
Чаши были тяжёлые и неожиданно тёплые, будто Тамсин несла их за пазухой. Бледно-зелёное соляное стекло с толстым донцем и вывернутым краем, а по стенке пузырьки, мелкие, как пена у камня. Нелл ставила каждую на железную треногу у парапета, семь треног в ряд, и каждый раз, когда донце касалось железа, стекло отзывалось низко, гулко, где-то у неё в зубах.
— Шесть крон четыре гроша, — сказали у неё за спиной.
Нелл поставила пятую чашу и обернулась.
Столичный ревизор стоял чуть в стороне от жаровен, там, где ветер был злее всего, и держал открытую книгу на сгибе локтя. Книга была толстая, в коричневой коже, с медными уголками. Рядом с ним парень в клетчатом шарфе светил ему фонарём на страницу и одновременно ел булку, откусывая с края, как мышь.
— Пять, — сказал ревизор и сделал пометку. Голос у него был ровный и негромкий, но ветер почему-то разносил его по всей площадке. — Итого тридцать две кроны и двадцать грошей. Не считая доставки.
— Доставку я не беру, — сказала Тамсин, не оборачиваясь. — Доставка у меня бесплатная, на собственном горбу.
— Тогда запишем её как пожертвование.
— Запишите её себе куда-нибудь поглубже.
Парень с булкой подавился. Ревизор перевернул страницу.
Его звали Харроу, это знала вся казарма. Приехал пять дней назад казённой каретой, поселился в гостинице у Ратушной горы и на второй день попросил в башне книги расходов за десять лет. Казначей Стражи после этого полдня пил капли. По казарме ползли слухи: что в столице Стражу считают дорогой игрушкой, раз Ворота открыты и с приливными мир; что кадетов распустят по домам, а стекольные мастерские продадут; что у ревизора вместо сердца счёты, и, когда он нервничает, костяшки на них щёлкают.
Счётов Нелл не увидела. Увидела длинного худого человека в чёрном сюртуке без единой пылинки, с белым шейным платком, завязанным так ровно, будто его гладили прямо на шее. Светлые волосы ветер трепал как хотел. Лицо узкое, бритое, и на нём было выражение человека, который пришёл на похороны чужого дяди и вежливо ждёт, когда раздадут пироги.
На левом манжете у него было чернильное пятно, маленькое, с ноготь. Нелл почему-то обрадовалась этому пятну.
— Шестая, — сказала Тамсин и сунула ей чашу.
* * *
Ударил колокол на Вдовьей башенке, и площадка затихла.
Лорд-страж вышел к треногам без шапки, в тёмном плаще, мокром по плечам. Нелл знала его всю жизнь и всё равно каждый раз удивлялась, какой он высокий. В детстве он приходил к ним на слободку с Брамом и молча чинил ей удочку на тёткином крыльце. Однажды он так же молча вытащил её за шиворот из протоки, а тётке они вдвоём сказали, что она упала в бочку с дождевой водой. Тётка не поверила.
Сейчас он говорил слова обряда, коротко и сухо, как говорил всё. Про Стену, которая держит, и про двоих, которые слышат то, чего не слышит один.
Нелл стояла с пустыми руками у ящика и слушала, как стучит по стеклу крупа.
Первая пара подошла к треноге. Парень и девушка с Канатной улицы, курносые оба, как брат с сестрой, хотя не родня. Серебряная игла, по капле с каждого пальца на край чаши. Стекло вспыхнуло. Не сразу, а будто подумав: сначала зажглись пузырьки у донца, потом пошло выше, до края, и чаша загорелась ровным бледно-зелёным огнём, холодным, похожим на луну в воде. Курносые схватились за руки и засмеялись. Внизу, на лестницах и на гребне, где стоял народ, захлопали.
— Шесть крон четыре гроша, — сказал ревизор.
Кто-то из толпы свистнул.
Вторая пара. Третья. У третьей чаша не загорелась вовсе, хоть они и держали пальцы на стекле, пока кровь не застыла на морозе. Девушка заплакала, парень сердито вытер ей лицо рукавом и увёл к жаровне.
— Шесть крон четыре гроша, — сказал ревизор. — Без результата.
На этот раз свистели уже несколько человек, а с гребня кто-то крикнул «чернильная душа». Нелл увидела, как Тамсин стиснула зубы и погладила спящую Бри по спине.
Четвёртая. Пятая. Шестая. С каждой чашей зелёного света на площадке становилось больше, и лица у людей в нём были странные, утопленные. Нелл смотрела на дочь шорника. Та стояла последней, с высоким парнем из верхнего города, сыном какого-то судейского. Шёл её черёд, а она мяла пряжку так, будто хотела её оторвать.
Сын судейского посмотрел на седьмую чашу. Потом на толпу. В толпе, у самого края, стояла дама в лисьей шапке и медленно качала головой.
— Я не пойду, — сказал он.
Сказал громко и сам испугался.
— Что? — спросила дочь шорника.
— Я не пойду. Я подумал. Это же на всю жизнь. Я не могу на всю жизнь. Мне надо было раньше сказать.
— Надо было, — согласился лорд-страж без всякого выражения.
Дочь шорника стояла, открыв рот. Потом повернулась и пошла вниз по лестнице, сквозь толпу, не оглядываясь. Через некоторое время дама в лисьей шапке протолкалась к сыну судейского и увела его за рукав, как маленького.
На треноге стояла седьмая чаша, тёмная, никому не нужная. Крупа ложилась на её край и не таяла.
— Итого, — сказал ревизор в полной тишине, и Нелл даже показалось, что он сам немного удивился, как громко это вышло. — Одна чаша не использована. Предлагаю вернуть её поставщику и учесть в следующих закупках.
— Поставщик вам её вернёт, — сказала Тамсин. — Прямо в лоб, если ещё раз откроете рот.
Нелл не помнила потом, как оказалась у треноги. Она сняла чашу с железа. Стекло было ледяным, а внутри у неё всё горело, от горла до живота, будто она проглотила уголь.
— Не надо её возвращать, — сказала она ревизору. — Запишите на меня.
Он поднял на неё глаза. Серые, светлые, очень внимательные. Без насмешки, и это было почему-то хуже насмешки.
— На вас?
— Лишняя чаша, лишний кадет. Пишите в одну строку, вам же удобнее. Шесть крон четыре гроша. Вычтете из жалованья.
— Нелл, — сказал лорд-страж.
— Я заплачу, милорд. Я хочу, чтобы её не возвращали.
— Остри, — сказал ревизор медленно, словно пробуя на вкус. Перо у него в руке остановилось над страницей. — Вы сестра капитана Остри.
— Это у вас в какой графе?
Он открыл рот, чтобы ответить, и в этот миг с моря ударило.
Ветер на Вдовьем выступе приходил не волной, а кулаком, и всегда, когда не ждёшь. Нелл должна была держать чашу двумя руками, как велела Тамсин, и держала одной, левой, потому что правой ткнула в ревизорскую книгу. Порыв сорвал с неё шапку и толкнул в грудь. Сапог поехал на ледяной крупе. Она качнулась, и край чаши со всего маху пришёлся на железную ногу треноги.
Чаша не треснула. Она лопнула, разом, с таким звоном, будто внизу под площадкой ударили в колокол. Нелл почувствовала, как стекло проходит ей через ладонь, наискосок, от мизинца к запястью, и как пальцы сами сжимаются на самом большом куске. Остальные куски полетели вниз, к камню, сверкая в свете жаровен.
И ревизор их поймал.
Книга в коричневой коже шлёпнулась на камень, и он кинулся вперёд и подставил под падающее стекло обе ладони, голые, сложенные ковшиком, как подставляют под рассыпанные монеты. Два осколка ушли ему в руки. Третий, самый крупный, Нелл всё ещё держала, и его пальцы легли поверх её пальцев, на тот же кусок, потому что он не успел остановиться.
— Шесть крон, — сказал он сквозь зубы, совершенно по-дурацки.
Кровь у них была одинаково тёмная.
Стекло вспыхнуло.
Не так, как у курносых, не подумав. Свет ударил из осколка у них в руках вверх и в стороны, зелёный, резкий, до боли в глазах, и прошёл по её руке до самого плеча, горячий, как расплав. Чаши на треногах полыхнули разом, даже тёмная, третья. Фонари на створках Ворот, на гребне, на лестнице загорелись ярче, и вдоль всей Стены, на север и на юг, побежал свет, от фонаря к фонарю, так быстро, что глаз не успевал. И далеко внизу, в долине, вспыхнула зелёная нитка шлюза.
Потом под ногами загудело.
На учениях, держась за руку инструктора, Нелл слышала Стену мельком, как далёкий звон в ушах. А сейчас Стена гудела так, будто Нелл стояла внутри колокола. Низко, ровно, в самой груди. И в этом гуле был ещё кто-то. Совсем рядом. Чужое удивление, сухое и злое, как у человека, которого обсчитали. А под ним, глубоко, так глубоко, что Нелл не сразу поняла, что это, — страх. Не перед ней. Не перед светом. Перед водой. Перед морем, которое дышало там, внизу, за створками, и которого она сама не боялась никогда в жизни.
Она подняла глаза.
Ревизор Харроу смотрел на неё поверх осколка, белый как бумага. Свет бил ему в лицо снизу, и губы у него шевелились. Он считал. Нелл не слышала цифр, но видела, как он считает.
— Отпустите, — сказала она.
— Я пытаюсь, — сказал он. — У меня не выходит.
* * *
Дальше было много шума.
Кто-то кричал с гребня «Привязка!», и крик пошёл вниз, по лестницам. Кто-то сказал громко и обиженно, что это неслыханно, столичный, да ещё с этой, с Остри. Бри проснулась и орала басом. Тамсин, перекрывая её, сказала короткое слово на стекольном жаргоне, которое Нелл слышала от неё один раз, когда в мастерской обвалилась заслонка.
— Мои чаши не лопаются, — сказала Тамсин, качая ребёнка и одновременно хватая Нелл за запястье. — Слышишь? Не лопаются. Ты её об треногу приложила. Покажи руку. Да не мне в лицо, а свету. Ох, глубоко.
Лорд-страж подошёл последним. Он не бежал. Он вообще никогда не бежал, даже в тот раз, у протоки. Он посмотрел на осколок, который они всё ещё держали вдвоём, потом на Нелл, потом на ревизора, и лицо у него стало такого цвета, какой Нелл видела у него один раз в жизни. На похоронах.
— Разожмите пальцы, — сказал он. — Медленно. Оба.
Осколок лёг Олдрику в ладонь, ещё светясь, и погас.
— Милорд, — сказал ревизор очень ровно. — Я правильно понимаю, что сейчас произошло?
— Да.
— Это можно отменить?
Олдрик помолчал.
— Утром. Оба в башню, к Изольде. К восьми.
— Я спросил не когда, а можно ли.
— Я слышал, — сказал Олдрик и отвернулся, чтобы собрать с камня остальные осколки. Он собирал их в свою шапку, по одному, все до последнего, и Тамсин держала ему фонарь.
Парень в клетчатом шарфе поднял ревизорскую книгу из лужи и прижал к груди, как кошку. Ревизор стоял, держа перед собой изрезанные ладони, и смотрел на них так, будто читал. Потом достал из кармана платок, белый, сложенный вчетверо, и протянул Нелл.
— Вам нужнее, — сказал он. — У вас глубже.
Она не взяла. Тамсин уже затягивала ей ладонь чем-то из своих тряпок, туго, до звёзд в глазах.
Платок так и остался у него в руке, и на нём медленно проступали красные пятна.
* * *
Домой Нелл шла пешком до Рыбного спуска, а оттуда на вёслах, через протоку. Новые пары оставались на ночь в башне, пили подогретое вино у Гедды и до утра пробовали, кто кого лучше слышит. Нелл сказала дежурному сержанту, что тётка у неё одна и простужена. Тётка и правда была одна, но простужена не была никогда.
Грести с перевязанной рукой было неудобно, лодка рыскала. Вода в протоке стояла чёрная, с ледяной кромкой у свай, и пахло, как всегда, копчёной селёдкой и дымом. Дома на слободке стояли прямо на воде, на сваях, и соединялись мостками, а с берегом только лодками. Тёткин дом был последним, у самого устья. В окне горела лампа.
Тётка Мэг сидела у печки в мужских штанах, курила трубку и чинила сеть. На Нелл она посмотрела один раз, от сапог до шапки, которой не было.
— Шапку ветер забрал, — сказала Нелл.
— Вижу.
— И руку порезала.
— Вижу.
— И ещё я теперь связана со столичным ревизором, который хочет распустить Стражу. Случайно.
Тётка вынула трубку изо рта. Подумала. Сунула обратно.
— Ужинать будешь?
— Нет.
— Будешь, — сказала тётка и встала греметь горшками.
Нелл съела миску ухи, не чувствуя вкуса, и легла в своей комнатке под крышей, где пахло сухой мятой. За стеной была комната Брама. Нелл туда не заходила, но всегда знала, что она там, как знают про больной зуб. Ладонь дёргало. Она заснула сразу, будто провалилась в протоку.
Проснулась она от головной боли, в темноте, и сначала не поняла, где она.
Голова болела странно. Боль сидела ровно за правым глазом и стучала мелко и аккуратно, с одинаковыми промежутками, будто кто-то отсчитывал её костяшкой по столу. И ещё затошнило, тихо, издалека.
Нелл выглянула в окно. Над протокой стоял туман, а за туманом, на горе, светились окна верхнего города. Где-то там, у Ратушной горы, была гостиница.
Левая ладонь, порезанная, болела, как положено.
Но правая, целая, ныла тоже. Сразу в двух местах, у основания большого пальца и поперёк, тупо и горячо, как ноет свежий порез. Нелл поднесла правую руку к лицу, в полосу лунного света, и долго разглядывала её. Кожа была чистая. Ни царапины.
Стук за правым глазом продолжался. Раз, два, три, четыре. Пауза. И снова. Раз, два, три, четыре.
Нелл легла обратно, натянула одеяло до подбородка и уставилась в тёмные доски потолка.
— Да спи ты уже, — сказала она шёпотом в сторону верхнего города. — Чернильная душа.
Стук не прекратился. Но, кажется, немного сбился со счёта.
Глава 2. Опись
К восьми утра Джулиан Харроу спал в сумме два часа сорок минут и знал это точно, потому что каждые полчаса зажигал свечу и смотрел на часы.
Голова болела всю ночь, ровно за правым глазом. Он списал это на вино, которое ему налили в гостинице в честь праздника. Вино было местное, на вкус как рассол с изюмом. К рассвету он засомневался в вине, потому что выпил полбокала, а болело так, будто выпил бочку. Когда он поднимался по крутой улице к Соляной башне, боль начала стихать. Шаг за шагом, будто кто-то медленно разжимал пальцы. У ворот башни её не стало совсем.
Джулиан отметил это и отложил. Он не любил выводов без второй цифры.
Изольда ждала их в нижней библиотеке, в комнате с длинным столом и узкими окнами на море. На ней было тёмно-серое платье и серые перчатки, а перед ней стояла чашка чая такого цвета, что Джулиан бы не рискнул назвать это чаем. Стол был завален старыми книгами. Некоторые лежали раскрытыми, корешками вверх, как убитые птицы.
Девица Остри уже сидела на подоконнике, поджав одну ногу, и грызла ноготь на здоровой руке. Левая была перевязана до запястья. Куртка на ней была та же, что вчера, старая, мужская, коричневой кожи, с заплатой на локте и рукавами, подвёрнутыми дважды. Она посмотрела на Джулиана и тут же отвернулась к окну, будто там происходило что-то важное. Там летала чайка.
Лорд-страж стоял у камина. Он кивнул, что, видимо, у него заменяло «доброе утро».
— Садитесь, господин Харроу, — сказала Изольда. — Покажите руки.
Он сел и показал. Изольда стянула одну перчатку, двумя пальцами повернула его правую ладонь к свету, посмотрела на два пореза, у основания большого пальца и поперёк, и надела перчатку обратно.
— Неглубоко, — сказала она. — Заживёт за неделю. У неё дольше. Теперь слушайте и не перебивайте, это сбережёт нам обоим время, которое вы, как я понимаю, цените. Привязка настоящая. Обряд не нужен, нужны кровь двоих и соляное стекло, а вчера было и то, и другое. Совместимость редкая. Вам, можно сказать, повезло.
— Я бы выбрал другое слово.
— Я просила не перебивать. — Изольда отпила свой ужасный чай. — Привязка свежая, а свежая привязка тянет. В первые недели связанные не могут разойтись больше чем на полверсты. Голова, тошнота, потом кровь носом. Дальше хуже. Обычно этого никто не замечает: кадеты после обряда живут в одной казарме и ходят в одну смену. Вы же провели ночь у Ратушной горы, а госпожа Остри на Селёдочной слободке. Это примерно версты две.
Голова. За правым глазом. Раз, два, три, четыре.
— Это вы стучали? — спросила девица с подоконника. Первое, что она сказала за утро.
— Я не стучал. Я считал.
— Вы считали так, что у меня зубы ныли.
— Я считал, чтобы уснуть. Обычно помогает.
— Мне не помогло.
— Мне тоже, если вам интересно.
— Господа, — сказала Изольда, и оба замолчали. Джулиан работал с министрами, и ни у одного министра не было такого голоса. — Второе. Свежая привязка пропускает не только боль. Сильные чувства тоже. Страх, гнев. Прочее. Скрыть их нельзя, так что советую и не пытаться, выйдет только хуже. Третье. Вы, разумеется, хотите знать, можно ли её снять.
— Хочу.
— Можно. — Изольда положила ладонь в перчатке на раскрытую книгу, старую, с бурыми пятнами на полях. — Я просидела над этим всю ночь. Свежую пару размыкают у тех же ворот, где связали, на том же стекле. Осколки собрал мой брат, чашу склеит Тамсин. Она уже ругается. Но только через сорок дней после обряда и только в ночь новолуния. Сороковая ночь как раз выпадает на новолуние. Это действительно везение, господин Харроу, следующее было бы слишком поздно.
— Сорок дней, — сказал Джулиан.
— Сорок.
— Я приехал на месяц. Пять дней уже прошли.
— Значит, задержитесь.
— На пятнадцать дней. — Он сказал это вслух, хотя мог бы не говорить. Пятнадцать дней суточных, по полторы кроны в день. Гостиница сверх срока. Письмо в казначейство с объяснением, которое там прочтут вслух и будут смеяться до самой весны. — А если раньше?
— Раньше нельзя. Убьёт обоих.
— А позже?
— Позже тоже может убить. Привязка укореняется. В своде описаны одиннадцать размыканий. Девять в срок, те девять пар разошлись и прожили долго. Два позже срока. — Изольда помолчала. — Про них в своде больше ничего нет.
Джулиан почувствовал, как в груди поднимается жар. Резкий, кислый, до самого горла. Он даже открыл рот, чтобы сказать что-то, о чём потом пожалел бы, и вдруг понял, что злится не на то. Его злость была холодная и аккуратная, как всегда: пятнадцать дней, полторы кроны, смех в казначействе. А эта была горячая и пахла солью. Она злилась так, будто её снова не позвали.
Он повернулся к окну. Девица Остри смотрела на него, и щёки у неё горели.
— Перестаньте, — сказала она.
— Я ничего не делаю.
— Вы на меня смотрите так, будто я вам задолжала.
— Я на вас смотрю, потому что вы злитесь у меня в горле. Это неудобно.
— Мне ваши сорок дней тоже ни к чему, господин ревизор. Я могла бы подождать пары до следующей осени. Я вообще никуда не спешила.
Лорд-страж кашлянул у камина. Коротко, как отрезал.
— Жить будете в башне, — сказал он. — Оба. Комната для вас найдётся.
— Я живу в гостинице у Ратушной горы, милорд. Она оплачена до конца месяца. С завтраком.
— Завтрак у Гедды лучше.
— Дело не в завтраке.
— Я знаю, в чём дело, — сказал Олдрик и снова замолчал.
* * *
Джулиан не верил на слово. Это было его ремесло: ему приносили бумаги, где всё сходилось, и его работа состояла в том, чтобы найти место, где не сходится. Ему было тридцать один год, и пока он не ошибся ни разу, когда не поверил. Ошибался он, только когда верил.
Поэтому из башни он вышел пешком, с Доддом, и сказал Додду, что они идут за вещами.
— А мы правда идём за вещами? — спросил Додд. Он нёс под мышкой ревизорскую книгу, высушенную за ночь у печки, и половину пирога, которую ему успела сунуть кухарка. — Просто леди сказала…
— Я слышал, что сказала леди.
— И вы… ну, проверяете?
— Я считаю.
От ворот башни вниз шла улица, которую местные звали Коленоломкой, и это было честное название. Джулиан считал шаги. Он всегда считал шаги, когда не знал, что будет дальше, с девяти лет, с того дня, когда понял, что можно не бояться коридора, если знать, сколько в нём шагов до двери. Сто. Двести. На двухсотом Додд доел пирог. На четырёхсотом показалась площадь с рыбным рынком, и пахнуть стало так, что даже голова у Джулиана на миг перестала существовать. На шестисотом она вернулась. Тупо, за правым глазом.
На шестьсот пятидесятом его начало мутить.
— Господин Харроу, вы зелёный, — сказал Додд с интересом.
— Иди.
На семисотом шаге рынок остался позади, а улица свернула вдоль какой-то лавки с сетями. Джулиан сделал ещё три шага и почувствовал на верхней губе тёплое. Провёл пальцем. Палец был красный.
Семьсот три. Полверсты, если считать шаг в аршин с небольшим. Леди Изольда не ошиблась ни на шаг, и это его почему-то задело.
— Господин Харроу!
Додд уже рылся по карманам в поисках платка, а сверху, по Коленоломке, бежала девица Остри. Бежала она хорошо, ловко, как бегают люди, привыкшие к скользким мосткам, и держала у носа перевязанную ладонь. Из-под повязки текло красное.
Она остановилась в двух шагах. Кровь у неё шла сильнее, чем у него.
— Проверили? — спросила она гнусаво.
— Проверил.
— И как?
— Семьсот три шага.
Она посмотрела на него так, что Додд отступил к лавке с сетями.
— Вы могли сказать, — сказала она. — Могли сказать, что пойдёте. Я сидела у Гедды, я чистила лук, у меня из носа хлынуло прямо в миску. Гедда решила, что я помираю. Она меня уложила на лавку и дала нюхать уксус.
— Простите.
— Не надо мне «простите». Вы не верите на слово, да? Ни Изольде, ни милорду, ни мне. Тогда считайте. Вот вам ещё одна цифра. — Она шагнула к нему, и голова у него сразу стала легче, а кровь в носу будто задумалась. — Мне вас таскать за собой сорок дней. Каждую смену. По стене, по ночам. И сорок дней сидеть с вами в архиве, пока вы будете доказывать, что я и мои товарищи слишком дорого стоим.
— Тридцать девять, — сказал Джулиан. — Один уже прошёл.
Она открыла рот. Закрыла. Ему показалось, что сейчас она его ударит, и он даже не стал бы её за это осуждать. Вместо этого она вдруг коротко, зло рассмеялась, сквозь кровь и повязку.
— Знаете, что? — сказала она. — Вы и правда считаете. Мне вчера не показалось.
Додд протянул ей платок. Платок был в крошках пирога, она взяла его не глядя.






