Соль и стекло
Соль и стекло

Полная версия

Соль и стекло

Язык: Русский
Год издания: 2026
Добавлена:
Настройки чтения
Размер шрифта
Высота строк
Поля
На страницу:
1 из 2

Ной Каллен

Соль и стекло

Ной Каллен

Соль и стекло

Солёный Предел. Книга 1

© Ной Каллен, 2026. Все права защищены.

Глава 1. Ночь фонарей

Тележка опять встала поперёк Канатной улицы, и Тамсин Хейл в третий раз за вечер пообещала колесу, что продаст его на дрова.

— Ты ему это уже говорила, — сказала Рен, упираясь плечом в задний борт. — Оно не верит. Слишком хорошо тебя знает.

— Толкай и молчи.

— Я толкаю. Я могу толкать и разговаривать одновременно, я одарённая.

Улица шла к Соляной башне так круто, что местные прозвали её Коленоломкой, и в обычный вечер по ней поднимались только водовозы и влюблённые. Сегодня по ней лез весь Хольм. Рыбачки в праздничных платках, приказчики с жёнами, мальчишки с бумажными фонариками на палках, гильдейские мастера в тяжёлых шерстяных плащах, от которых на подъёме несло мокрой овцой. Туман поднимался снизу, из порта, вместе с толпой. Он пах водорослями, дымом коптилен и немного жжёным сахаром, потому что на углу у Рыбного спуска торговали печёными яблоками.

На тележке, в ящике, обложенный соломой и тремя старыми одеялами, ехал Большой фонарь.

Тамсин шла рядом и держала ладонь на крышке ящика. Не потому, что это помогало. Просто так было спокойнее. Через доски она чувствовала, как фонарь отзывается на каждый булыжник тонким, едва различимым дребезгом. Хорошее соляное стекло на ходу так не звенит. Хорошее стекло гудит низко, как шмель в кувшине.

«Это холод, — сказала она себе. — Туман, сырость, отжигали его в прошлом году. Отец бы сказал: не выдумывай, девка, вези».

Отец сказал бы что-нибудь похуже, с упоминанием печной заслонки и чьей-то матери. Но смысл был бы такой.

— Двенадцать крон, — сказала Рен, когда колесо, наконец, выкатилось из выбоины. — Ты так шевелишь губами, будто считаешь. Двенадцать?

— Сорок.

— Сорок крон за одну банку со свечкой?

— Это не банка. Это Большой фонарь для обряда, отец дул его три дня, а я полировала неделю. И это не нам сорок, а казне. Казна вычтет их из долга. Останется сто восемьдесят шесть крон и семь грошей.

— И нас всё равно не пустят обратно домой.

— Нас всё равно не пустят обратно домой, — согласилась Тамсин.

Рен фыркнула и замолчала, что было на неё не похоже. Ей недавно исполнилось двадцать, и она умела молчать, только когда ныряла. Всё остальное время из неё сыпались слова, табачная крошка и чужие секреты.

Тамсин покосилась на сестру. Рыжие волосы выбились из-под шапки, на щеке пятно смолы. Новая куртка, явно не по деньгам. Спрашивать, откуда куртка, Тамсин не стала. Если спросить, Рен соврёт, а Тамсин сделает вид, что поверила, и обе будут чувствовать себя глупо. Лучше так.

* * *

Ворота башни были открыты настежь, но перед ними стояла стража, и стража была против тележек.

— Не положено, — сказал сержант с усами цвета мокрой пакли. — Гостевой проход. Повозки через нижний двор, с хозяйственной стороны.

— Нижний двор закрыт, там ваша же кухня разгружает бочки. Я спрашивала.

— Значит, ждите.

— Обряд начинается после второго колокола. Если я буду ждать, ваш лорд-страж будет зажигать оберег свечным огарком.

— Не дерзите, барышня.

— Я не барышня, я подрядчик.

Сержант осмотрел её от сапог до шапки. Сапоги были отцовские, перешитые. Руки в мелких белёсых пятнах старых ожогов, на левом запястье свежий, ещё розовый, от вчерашней полировки. Подрядчиков в таком виде к нему, судя по лицу, не пускали.

— Пусти, — сказал кто-то сзади.

Голос был негромкий и сухой, как треск щепки. Сержант вытянулся так быстро, что звякнули пряжки.

Тамсин обернулась.

Лорда-стража Солёного Предела она видела дважды: на похоронах капитана Остри, издалека, через головы, и один раз на гравюре в лавке, где он был изображён с мечом и выражением лица, которое гравёр, видимо, считал благородным. В жизни меча не было. Был тёмный плащ без шитья, мокрый по плечам, и лицо, на котором не было вообще никакого выражения. Высокий, худой, чёрные волосы острижены коротко, как у солдата, и уже с проседью над ухом, хотя по слухам ему едва за тридцать. Под глазами синева, какая бывает у людей, которые разучились спать.

Левую руку он держал в перчатке. Правую без.

— Фонарь от Хейлов? — спросил он.

— От того, что от Хейлов осталось, — сказала Тамсин.

Он посмотрел на неё. Глаза у него оказались светлые, серые, как солекамень после дождя.

— Вы дочь Эвана Хейла.

— Старшая. Тамсин Хейл. А это Рен Хейл, младшая. Мы обе дочери, это на вывеске было написано, «Хейл и дочери». Вывеску сняли ваши люди. Если вам интересно, она теперь в казённом подвале, с печатью.

— Тамс, — шепнула Рен.

— Нет, пусть знает. — Тамсин не отпускала крышку ящика, и пальцы у неё побелели. — Вы подписали бумагу, которая выгнала нас на улицу, милорд. Девятого числа месяца снегов. Подпись у вас красивая, с завитком. Я её хорошо разглядела, пока пристав зачитывал.

Сержант втянул голову в плечи. Двое стражников у ворот разом нашли что-то очень интересное в тумане.

Лорд Олдрик Вейн не изменился в лице.

— Я подписываю много бумаг, — сказал он.

— Не сомневаюсь.

— Фонарь несите на стену. К главной площадке, где жаровни. Плату получите у казначея после обряда. Сержант, двоих людей на ящик. Если уронят, вычтете из жалованья.

— Мне не надо двоих людей. Я сама.

— Тогда троих, — сказал он сержанту и ушёл в ворота.

Тамсин смотрела ему в спину, пока туман не съел тёмный плащ. Потом выдохнула сквозь зубы.

— Ну ты даёшь, — сказала Рен с восхищением. — Я думала, он тебя велит сбросить с Коленоломки.

— Он не велит. Ему плевать.

— На то, что ты ему сказала?

— На то, что у него на бумаге было написано.

Стражники подняли ящик. Тамсин пошла рядом, держа руку на крышке.

* * *

Стена начиналась прямо у подножия башни и уходила в обе стороны, на север и на юг, сколько хватало глаз, а в тумане глаз хватало шагов на двести. Серо-белая, шершавая, местами в рыжих потёках от старых железных скоб. Тамсин один раз в детстве лизнула солекамень на спор и потом весь вечер не могла объяснить отцу, почему у неё сладко-солёный язык и разбита губа. Он был похож на сахар, который забыли растворить. Тёплый днём, ледяной ночью.

Наверху было ветрено. Ветер шёл с моря, тяжёлый и мокрый, и толкал в грудь, как пьяный в трактире.

Тамсин боялась высоты. Не так, чтобы кричать, а так, чтобы колени делались чужими. Она поднималась по каменной лестнице, считая ступени, сорок одна, и держалась за внутреннюю сторону, за стену башни, и не смотрела влево, туда, где за парапетом в темноте ворочалось море. Слышно его было хорошо. Оно дышало внизу, длинно и с хрипом, и с каждым вдохом подбиралось к подножию.

— Прилив высокий, — сказал один из стражников, видимо, чтобы что-то сказать.

— Ночь фонарей всегда на высокую воду, — ответил другой. — Чтоб видно было, держат обереги или нет.

— А если не держат?

— Тогда никому уже ничего не видно.

Оба засмеялись. Тамсин не засмеялась.

Главная площадка была широкой, как рыночная, вымощенной тем же солекамнем. По краю горели жаровни, по парапету тянулась цепочка обычных фонарей, бледно-зелёных, каждый через триста шагов от соседа, и их огоньки уходили в туман на север и юг, мутнея, как бусины в молоке. Посередине, на каменной тумбе, стояла пустая бронзовая чаша. Туда поставят Большой фонарь.

Внизу, на склоне перед башней, на крышах, на лестницах и балконах набился город. Тамсин видела головы, платки, огоньки бумажных фонариков. Слышала, как торгуют пирожками и как ругается какая-то женщина, у которой сын залез на водосточную трубу.

На площадке была знать. Тамсин отметила гильдейских старшин, отметила толстого казначея в лисьей шубе, к которому надо будет подойти потом, отметила несколько молодых людей в мундирах стражи Стены и несколько девушек в светлом, бледных от волнения.

А потом заметила женщину в перчатках.

Она стояла у чаши, высокая, прямая, с такими же чёрными волосами, как у лорда-стража, только заколотыми гладко и строго. Тёмно-синее платье без единой складки. Серые перчатки до локтя. В одной руке у неё был лист бумаги, в другой серебряный стилос, и она что-то вычёркивала, не глядя.

— Это кто? — шепнула Рен, которая, разумеется, прошла на стену за ней, хотя её никто не звал.

— Изольда Вейн. Маг Стены. Сестра.

— Откуда ты всех знаешь?

— Она заказывала у отца пробирки. Платила вовремя и ни разу не сказала спасибо.

Изольда подняла глаза, увидела ящик и кивнула стражникам на тумбу. Тамсин кинулась распаковывать раньше, чем кто-нибудь успел протянуть к соломе свои лапы.

Одеяла. Солома. Стружка. Фонарь лёг ей в руки тяжело, и она на миг замерла, как всегда, когда держала большую вещь отца. Высотой почти в локоть, бледно-зелёный, пузатый, с толстым дном и горлом, в которое вставлялась латунная крышка с фитилём. В стекле стояли пузырьки, мелкие, частые, как пена на волне. Тамсин повернула его к жаровне, и свет прошёл сквозь стенки и лёг ей на рукав зелёной рябью.

Она поставила его в чашу. Щёлкнула ногтем по боку, по привычке.

Звон вышел высокий. Тонкий. Не тот.

— Что-то не так? — спросила Изольда. Не заботливо. Так спрашивают про счёт, в котором не сошлась цифра.

— Замёрз, — сказала Тамсин. — На холоде всегда выше звенит. Отогреется у жаровен.

Изольда посмотрела на фонарь, потом на неё и вернулась к своему листу.

* * *

Обряд Тамсин видела каждый год, с самого детства, но всегда снизу, с крыши мясной лавки, куда отец пускал их с Рен при условии, что никто не свалится. Сверху всё оказалось и проще, и страшнее.

Ударил второй колокол. Город внизу затих, только чайки орали, разбуженные огнями.

Лорд-страж вышел к чаше без шапки. Встал перед фонарём. Снял перчатку с левой руки.

Тамсин стояла в пяти шагах, у парапета, и вцепилась в холодный камень за спиной. Она хорошо видела его пальцы. Кончики были белые. Будто он сунул их в муку. Не бледные, а именно белые, матовые, с мелкой зернистой коркой, и корка уходила к первому суставу.

«Солевая горячка», — подумала она, и что-то холодное, гаже ветра, коснулось шеи.

Об этом шептались на рынке весь год. Капитан Брам Остри погиб на южном участке при прорыве, десять месяцев назад, и лорд-страж остался один. Связанный страж без напарника не живёт. Год, говорили торговки, ну, может, чуть больше, если крепкий. Поэтому все эти девушки в светлом. Поэтому Изольда с листом.

— Начнём, — сказала Изольда.

Первая девушка подошла, дрожа. Лорд-страж уколол палец серебряной иглой, коснулся стекла. Девушка уколола свой и коснулась рядом. Фонарь остался тёмным. Изольда вычеркнула строку. Вторая. Третья. Молодой стражник с веснушками, который так старался, что уронил иглу. Ничего. Ещё одна девушка, молодая вдова в жемчугах, и та заплакала, когда фонарь не ответил, и мать увела её, приобняв за плечи.

Внизу, в толпе, начали перешёптываться. Шёпот поднимался по склону, как вода.

Лорд-страж стоял неподвижно. По его лицу можно было подумать, что он наблюдает разгрузку бочек.

Изольда вычеркнула последнюю строку и опустила лист.

— Достаточно, — сказала она тихо, но Тамсин стояла близко и услышала. — Зажигай один. Покажи им, что держит.

Он кивнул. Взял фонарь обеими руками, белыми пальцами и здоровыми, и поднял над чашей, чтобы видел город. Капля крови с проколотого пальца сползла по зелёному боку.

Огонь внутри родился не от фитиля. Он вспыхнул в самом стекле, бледный, холодный, похожий на лунный свет на воде, и пошёл к пузырькам, зажигая каждый. Внизу ахнули. По цепочке фонарей на парапете, от ближнего к дальнему, пробежала дрожь, и они разгорелись ярче.

С моря дунуло. Ледяным, сырым, прямо с прилива, который как раз подошёл к подножию и ударил в камень так, что под ногами вздрогнула площадка.

Тамсин услышала треск раньше всех.

Сухой, короткий, как будто кто-то наступил на ледок в луже. Она знала этот звук. Его знает любой стекольщик, который хоть раз вынул вещь из печи слишком рано. Напряжённое стекло. Оно не выдерживает холода и лопается изнутри.

По зелёному боку фонаря побежала белая нить.

Лорд-страж увидел её. Его руки дрогнули.

Тамсин не думала. Отец за три дня выдул эту вещь, она неделю полировала её до блеска, она везла её по Коленоломке, держа ладонь на крышке, и это было сорок крон, и это было последнее, что ушло из мастерской с её вывеской. Она прыгнула вперёд, через пять шагов, как через лужу, и подставила руки под фонарь в ту секунду, когда он развалился.

Стекло разошлось на три куска. Самый большой упал ей в ладони краем, острым, как бритва. Она почувствовала, как оно входит в мясо под большим пальцем, и почему-то не почувствовала боли. Только тепло.

Его рука, с белыми кончиками и каплей крови, легла сверху. Он тоже ловил.

Их кровь смешалась на одном осколке.

Тамсин успела подумать: «Ой». Больше ничего.

Свет ударил из осколка вверх и в стороны, как вода из прорванной бочки. Не бледный и лунный, а зелёный, яркий, режущий глаз. Он прошёл по её руке до локтя, до плеча, и ей показалось, что под кожей у неё побежал горячий расплав. Цепочка фонарей на парапете вспыхнула вся разом, до самого горизонта, на юг и на север, так, что туман стал зелёным. А потом стена загудела.

Это был звук, которого Тамсин никогда не слышала и сразу узнала. Так гудит хорошее соляное стекло, если ударить по нему костяшкой. Низко, ровно, в самой груди. Только стекло было длиной в много миль, и гудело оно под её сапогами, у неё в зубах, у неё в рёбрах.

И ещё одно. Рядом, совсем близко, кто-то другой тоже слышал этот звук. Она это чувствовала, как чувствуют чужую руку в темноте. Чужое удивление, тяжёлое и усталое. Чужой страх, очень старый. И под всем этим тупая боль в правом боку, под рёбрами, ноющая, давняя. Не её. У неё там ничего не болело.

Тамсин подняла глаза.

Олдрик Вейн смотрел на неё поверх осколка. Свет бил ему в лицо снизу, и впервые за весь вечер на этом лице было выражение. Ужас.

— Отпустите, — сказал он хрипло.

— Сами отпустите.

Никто не отпустил.

Внизу, на склоне, кто-то закричал «Привязка!», и крик подхватили, и он покатился по Хольму, с крыши на крышу, до самого порта. Где-то заплакал ребёнок. Где-то засвистели. Где-то женщина громко сказала, что это неслыханно, стекольщица, с улицы.

Изольда Вейн подошла, взяла её запястье двумя пальцами в серой перчатке, как берут дохлую мышь, и посмотрела на рану.

— Глубоко, — сказала она. — Не двигайтесь. Олдрик, не двигайся и ты.

— Я не двигаюсь.

— Ты дрожишь.

— Это не я, — сказал он, и Тамсин поняла, что дрожит она. Колени, руки, челюсть. Она стояла на стене, над морем, в зелёном огне, держа в ладони окровавленный кусок своего же фонаря, и рядом стоял человек, который выселил её из дома, и она чувствовала, как у него болит бок.

— Тамс! — Рен проталкивалась сквозь гильдейских старшин, распихивая их локтями. — Тамс, ты что наделала?

— Сорок крон, — сказала Тамсин непослушными губами. — Казначей теперь не заплатит.

Потом колени всё-таки решили, что с них хватит.

Последнее, что она запомнила, было его плечо. Он поймал её, неловко, одной рукой, потому что вторая всё ещё сжимала осколок, и от него пахло мокрой шерстью, солью и сапожным воском.

Глава 2. Договор

— Ешь, — сказала старуха. — Сначала ешь, потом будешь ругаться. На голодный живот ругаются только чайки и пристава.

Миска была глиняная, тёплая, тяжёлая, с отбитым краем. В ней плавала перловка, морковь, куски копчёной трески и укроп. Тамсин держала её здоровой рукой. Левая лежала на колене, обмотанная полотном до запястья, и под полотном дёргало ровно, с каждым ударом сердца.

Кухня Соляной башни была низкой, сводчатой и такой жаркой, что на окнах стояла вода. Под потолком висели связки лука, пучки чабреца, окорок в сетке. В углу на лавке спал рыжий кот размером с хорошую собаку. Пахло хлебом, дымом и мокрыми полотенцами, которые сохли над печью.

Матушка Гедда, невысокая, круглая, с руками как две буханки, стояла над ней и ждала.

— Я не голодна.

— Ты вчера упала в обморок на стене перед всем Хольмом. Ты голодна. Ешь.

Тамсин съела ложку. Потом вторую. Потом поняла, что не ела со вчерашнего утра, и что суп очень хороший, и что она сейчас заплачет, если не будет есть быстро. Поэтому ела быстро.

Гедда удовлетворённо кивнула и отошла к печи.

— Мальчик тоже не спал, — сказала она, не оборачиваясь. — Всю ночь ходил. Туда-сюда, туда-сюда, у меня над головой. Сапоги у него скрипят, я ему говорила, смажь, а он своё.

— Какой мальчик?

— Олдрик.

Тамсин подавилась перловкой.

* * *

Изольда Вейн приняла её в библиотеке, и это было похоже на приём у лекаря, который заранее знает, что больной будет капризничать.

Комната была узкой и высокой, полки до потолка, лестница на колёсах, длинный стол, заваленный картами стены и стопками отчётов. На столе стоял чайник и одна чашка. Чай в ней был чёрный, как дёготь. Сахарницы не было.

Лорд-страж стоял у окна спиной к ним. На нём была та же тёмная одежда, что и вчера, только сухая, и он смотрел на море так, будто оно ему что-то задолжало.

Тамсин села, не дожидаясь приглашения.

— Ну, — сказала она. — Что вы со мной сделали?

— Мы ничего с вами не сделали, — ответила Изольда. — Вы прыгнули под падающее стекло. Это было ваше решение.

— Я спасала фонарь.

— Вы его не спасли.

— Я заметила.

Изольда сняла одну перчатку, палец за пальцем, положила её на стол рядом с чашкой. Рука под перчаткой оказалась обычной, тонкой, с чернильным пятном на среднем пальце. Тамсин почему-то ждала чего-то другого.

— Буду говорить коротко, — сказала Изольда. — Вы, мастерица Хейл, теперь связаны с моим братом привязкой стражей. Кровь двоих на соляном стекле во время обряда, при поднятом обереге. Это не обряд помолвки и не гадание на воске, это ремесло, и правила у него довольно грубые. Первое: вы будете чувствовать его боль, он вашу. Приглушённо. Как будто через стену.

— Уже чувствую, — буркнула Тамсин. — У него правый бок ноет.

У окна лорд-страж слегка повернул голову.

— Второе, — продолжала Изольда, не моргнув. — Вдвоём вы будете слышать обереги. Вы это тоже уже заметили. Третье. Привязку нельзя снять. Ни словом, ни ножом, ни бумагой. Пока вы оба живы, она держит.

— А если один не жив?

— Тогда второй заболевает солевой горячкой. Кожа на руках белеет и твердеет. Путаются мысли. Без новой привязки смерть приходит примерно через год. Иногда чуть раньше. Я видела это. Не в книге.

Тамсин посмотрела на спину у окна. На левую руку. Перчатки на ней сегодня не было, и Тамсин видела, как он держит пальцы чуть согнутыми, будто прячет их от холода.

— То есть, — медленно сказала она, — если ваш брат помрёт, помру и я.

— Не сразу. Через год.

— Спасибо. Утешили.

— Я не утешала. Я уточняла.

— А сейчас? У него уже эта ваша горячка. Это пройдёт?

— Должно. — Изольда впервые помедлила, и Тамсин это отметила. — Если привязка будет работать. Для этого связанные должны жить рядом и служить Стене вместе. Обходы, зажигание, починка. Если вы уедете, скажем, в столицу, привязка растянется. Он будет медленно умирать здесь, вы будете медленно сходить с ума там, от его боли и от того, что стена зовёт.

— Звучит как брак моей тётки, — сказала Тамсин.

Лорд-страж у окна издал звук. Короткий, через нос. Тамсин не поняла, смешок это был или он просто чихнул.

— Значит, вы хотите, чтобы я жила здесь, — сказала она. — В башне. С ним.

— Не с ним. В башне. Комнат здесь хватает.

— И ходила по стене.

— Да.

— Я боюсь высоты.

— Я знаю, — сказала Изольда. — Вы держались за башню всю дорогу по лестнице. Сорок одну ступень.

Тамсин стиснула зубы. Под повязкой рука задёргала сильнее, и в ту же секунду у окна лорд-страж сжал левый кулак, а потом медленно разжал, как будто пробовал, работает ли.

— Хорошо, — сказала Тамсин. — Тогда будем торговаться.

* * *

Пергамента в библиотеке нашлось сколько угодно. Тамсин взяла чистый лист, обмакнула перо и, закусив губу, вывела наверху крупно: «Договор».

— Это необязательно, — сказала Изольда.

— Это обязательно. Мой отец верил людям на слово. У него была мастерская на Стекольной улице, три печи, два подмастерья и вывеска. Теперь у меня есть сестра, тележка и сто восемьдесят шесть крон долга. Я верю бумаге.

Она писала, проговаривая вслух, чтобы они не делали вид, будто не слышат.

— Пункт первый. Мастерская «Хейл и дочери» со всем имуществом, печами, инструментом и вывеской возвращается Тамсин Хейл в собственность. Пункт второй. Долги Эвана Хейла перед казной Предела и любыми другими лицами считаются уплаченными. Пункт третий. Тамсин Хейл получает отдельную комнату в Соляной башне. С замком. Ключ один, у неё.

— С замком, — повторила Изольда без выражения.

— С замком, — сказала Тамсин. — Пункт четвёртый. Через год со дня подписания Тамсин Хейл вольна жить где хочет. Привязка, как я поняла, никуда не денется, но я не обязана при этом спать под одной крышей с… с лордом-стражем.

— Вы же сами слышали, — начала Изольда, — через год, если привязка приживётся, расстояние…

— Значит, через год посмотрим. Я пишу «вольна». Пункт пятый.

Она подумала.

— Сестра. Рен Хейл может приходить в башню, когда хочет. И её пускают через ворота без вопросов, даже если у неё под курткой окажется что-нибудь, что пахнет табаком.

— Если у неё под курткой окажется контрабанда, её арестует таможня, а не мы.

— Вот пусть таможня и мучается. Пункт шестой. Груши.

Изольда приподняла бровь.

— Груши к завтраку, — сказала Тамсин. — Это не обсуждается.

— Вы понимаете, что это смешно.

— Я понимаю, что меня сутки назад продали стене. Хочу груш.

— Хорошо, — сказал лорд-страж.

Обе повернулись к нему.

Он отошёл от окна. Подошёл к столу, взял её лист и прочитал, держа его на расстоянии вытянутой руки, как дальнозоркий, хотя вряд ли был дальнозорким. Потом положил обратно, взял перо из её пальцев, не коснувшись их, и подписал внизу. Подпись была та самая, с завитком на «В».

— Что, всё? — спросила Тамсин.

— Всё.

— Вы даже не будете спорить? Про мастерскую? Про долги? Там почти двести крон!

— Сто восемьдесят шесть, — сказал он. — И семь грошей. Вы вчера говорили сестре на Коленоломке. Я шёл позади.

Тамсин открыла рот и закрыла. Значит, шёл позади. Значит, слышал и про банку со свечкой.

— Это подозрительно, — сказала она.

— Что именно?

— Что вы так легко соглашаетесь. Так не бывает. Человек, который подписал бумагу на мою мастерскую, не отдаёт её обратно на следующее утро за просто так.

— Не за просто так. За то, что вы будете ходить по стене. Над морем. Каждую ночь. — Он помолчал. — Вы боитесь высоты.

— Я в курсе.

— Значит, цена честная.

Он положил перо и опять отошёл к окну. Изольда смотрела на брата с таким лицом, будто он только что съел её чай вместе с чашкой.

— Олдрик, — сказала она. — Подпиши хотя бы, что она тоже несёт ответственность…

— Не надо.

— Хотя бы за обходы…

— Изольда.

Изольда замолчала. Тамсин посмотрела на одного, на другого и почувствовала, как вдоль её рёбер, справа, опять тянет. Глухо, но настойчиво. Она поймала себя на том, что прижимает локоть к боку. Его бок. Её локоть.

— Это у вас что? — спросила она. — Вот здесь.

Он не обернулся.

— Старый шрам. Перед дождём ноет.

— Перед дождём? Тут каждый день дождь.

— Вот и ноет каждый день, — сказал он.

* * *

Дознаватель прибыл после полудня, когда Тамсин уже успела осмотреть свою комнату и найти, что замок в ней хлипкий, а окно выходит на море. Она попросила другую. Ей дали другую. Окно в ней выходило на море тоже, просто с другой стороны.

Она как раз стояла у этого окна и думала, можно ли привыкнуть к воде, если завешивать стекло одеялом, когда в дверь постучали. Тихо, два раза, вежливо.

— Мастерица Хейл? Простите, что отрываю. Маттиас Крейн, королевский дознаватель. Мне сказали, вы здесь. Не уделите четверть часа?

Он стоял на пороге в потёртом сером плаще, который, кажется, видел больше дорог, чем Тамсин видела улиц. Худой, светловолосый, коротко стриженный, с узким лицом и внимательными светлыми глазами, которые в первую же секунду пробежали по её комнате: по кровати, по сундуку, по сапогам у двери, по повязке. В руке он держал яблоко. Зелёное, кислое на вид, уже надкушенное.

На страницу:
1 из 2