
Полная версия
После падения стены

Айрин Н. Гир
После падения стены
Цикл «Айверин». Книга первая
Айрин Н. ГирПролог
Ночь, когда погас свет
Двадцать лет назад
Женщина пришла к нему в первую ночь зимы.
Потом он так и не смог вспомнить её лица. Помнил только, что оно было самым обычным: такие лица видишь на рынке сотнями и забываешь раньше, чем успеешь отвернуться. Она стояла у его двери под мокрым снегом, без плаща, и снег не таял у неё на волосах.
Стража её не видела. Собаки не лаяли. Она просто была там, где миг назад никого не было.
— Ты хочешь большего, — сказала она. Не спросила — сказала, так говорят о погоде. — Тебе отмерили меньше, чем ты стоишь. Ты улыбаешься тем, кто глупее тебя, и кланяешься тем, кто не стоит твоего мизинца. И никто не видит, чего тебе это стоит. Кроме нас.
Он должен был позвать стражу.
Он пригласил её войти.
В комнате горели свечи, и в их свете он увидел то, чего не заметил на пороге. Её лицо не стояло на месте. Оно чуть заметно стекало, как воск с оплывающей свечи: то становилось моложе, то старше, то на миг вовсе теряло черты, и тогда под ним проступало другое — гладкое, бледное, пустое. И глаза — белёсые, без единой искры.
Он не отшатнулся. Он давно разучился показывать, что чувствует.
— Скаррад, — сказал он. — По эту сторону стены.
— Умный. — Улыбка на её чужом лице вышла кривой, будто лицо забыло, как улыбаться. — Когда Айвэрин поднял стену, некоторые из нас были по эту сторону. Нас было немного. Нас забыли. Мы прятались среди вас сотни лет. Носили ваши лица, как одежду, и меняли их, когда они старели. И ждали.
— Чего?
— Тебя.
Она села у огня и протянула к нему руки, хотя им не было холодно. Привычка, подумал он. Сотни лет притворяться человеком.
— Мы не можем подойти к камню, — сказала она. — Его стерегут Хранители, а их свет сжигает с нас лица. Один шаг за их барьер — и все увидят, кто мы. Нам нужны руки. Человеческие руки, которые откроют двери и уведут стражу. Люди, которым доверяют.
— И что получат эти люди?
— Всё. — Её белёсые глаза сверкнули. — Когда стена падёт, Нархату понадобятся те, кто будет править этими землями от его имени. Все, кто сейчас стоит выше тебя, встанут перед тобой на колени. Или не встанут уже никогда. Это как ты захочешь.
Он долго смотрел в огонь. Он думал о тех, кто называл его другом. О тех, кто доверял ему без оглядки. О том, сколько лет он улыбался им и как сильно устал улыбаться.
Потом поднял глаза.
— Что нужно сделать?
* * *Он выбирал их целый год — терпеливо, как выбирают камни для стены. Не самых сильных и не самых умных. Тех, в ком уже есть трещина.
Вельможа из Королевского совета — тучный, обходительный, с тяжёлым перстнем на указательном пальце. Он двадцать лет ждал места по правую руку короля и проиграл его человеку вдвое младше. Капитан стражи Высокого святилища — суровый солдат с долгами, которые он не вернул бы и за три жизни, и с дочерью, которую за эти долги грозились продать. И хронист из храмовой библиотеки — худой, бледный, с чернильными пятнами на пальцах. Ему не нужны были ни золото, ни власть. Ему нужно было знать. А всё, что он должен был знать, хранилось за дверью, ключ от которой ему не давали.
Встречались они в склепе под заброшенной часовней на окраине столицы. Пахло сыростью, плесенью и старыми костями. Одинокий фонарь на каменном саркофаге освещал только руки — лица тонули в темноте.
Своего господина никто из троих так ни разу и не увидел. Он приходил последним, в глубоком капюшоне и перчатках, и всегда стоял так, чтобы свет фонаря не доставал до его лица. Говорил тихо, почти мягко, и никогда не повышал голоса. Ему не нужно было. От этого тихого голоса у вельможи потели ладони, а бывалый капитан стражи ловил себя на том, что стоит навытяжку.
Они не знали его имени. И не хотели знать. В склепе его называли просто Господином.
За неделю до Праздника Света они собрались в последний раз.
— Расскажи им, — велел Господин хронисту.
Хронист развернул на крышке саркофага свиток — жёлтый, ломкий, с обгоревшими краями. Он украл его из запертого хранилища, куда не спускались уже сто лет, и руки у него дрожали до сих пор — не от страха, а от восторга.
— Айвэрин нельзя разбить, — заговорил он лихорадочным шёпотом. — Ни молотом, ни огнём, ни магией. Его можно только погасить. Свет боится лишь одного — настоящей тьмы, принесённой в самое его сердце. А раз в год, в ночь Праздника Света, Хранители отдают камню свою силу. Всю, до последней капли. До рассвета они слабее детей. В эту ночь святилище стерегут только люди с мечами.
Все повернулись к капитану.
Тот долго молчал. Потом сказал хрипло:
— У ворот будут мои люди. Те, кто не задаёт вопросов.
— А Хранители? — вельможа облизнул губы. — Даже ослабевшие…
— Хранители будут спать. — Голос из-под капюшона был спокоен, как гладь лесного озера. — После обряда им по традиции подносят вино из королевских погребов. О вине позаботится наш друг из Совета. А о тьме — наша гостья.
Из темноты за его спиной шагнула женщина. Никто не слышал, как она вошла. Её лицо в свете фонаря было лицом молодой прислужницы из святилища — капитан узнал его и побелел. Девушка пропала две недели назад. Её так и не нашли.
В руках женщина держала свёрток из чёрной ткани. Когда она отвернула край, пламя в фонаре съёжилось и посинело, будто ему стало холодно. На ткани лежал осколок — узкий, с ладонь, чёрный настолько, что на него больно было смотреть. Он не отражал света. Он его пил.
— Кусочек Нархата, — сказала она почти нежно. — Мы унесли его с собой, когда поднялась стена. И хранили триста лет. Для этой ночи.
Хронист смотрел на осколок, не в силах отвести глаз. Вельможа отступил на шаг. Капитан перекрестил пальцы в старом солдатском знаке от дурного глаза.
— Если кто-то из вас передумал, — мягко сказал Господин, — скажите сейчас.
Никто не сказал ни слова.
Они все помнили писца из Совета, который пришёл на первую встречу, а на вторую уже не пришёл. Его тело выловили из реки весной. Говорили, что он выпил лишнего и оступился на мосту.
И только они трое знали, что за день до смерти писец сказал, что хочет выйти из игры.
* * *В ночь Праздника Света над столицей звонили все колокола.
На улицах горели тысячи фонариков, люди пели и протягивали детей к окнам, чтобы те увидели, как вспыхнет Высокое святилище на горе. В полночь Хранители в белых одеждах отдали Айвэрину свою силу — и золото-серебряное сияние поднялось над горой столбом до самых звёзд. Город взорвался радостными криками. Ещё один год стена будет стоять. Ещё один год мира.
Из всех, кто смотрел на этот свет, только пятеро знали, что он горит в последний раз.
К часу пополуночи святилище затихло. Хранители выпили вино из королевских погребов и разошлись по кельям. Они спали так крепко, что не проснулись бы и от грома. У ворот стояли люди капитана. Когда мимо них прошли четверо в тёмных плащах, они смотрели в другую сторону.
Вельможа остался внизу, на пиру. Кто-то должен был поклясться, что никто из них не отлучался.
Зал Айвэрина был круглым и белым, с открытым сводом, сквозь который видны были звёзды. Посреди зала на каменном алтаре, в углублении в форме капли, лежал камень.
Он был небольшим — с ладонь. Хронист почему-то всегда представлял его огромным. Он светился мягко, ровно, золотом и серебром сразу, и свет этот дышал. Разгорался и тускнел, разгорался и тускнел. Медленно. Спокойно. Как сердце спящего.
Хронист почувствовал, что плачет. Он не знал почему.
Женщина с чужим лицом сделала шаг к алтарю. И ещё один.
На третьем шаге её лицо начало таять.
Оно стекало с неё, как стекает краска под дождём: щёки, губы, ресницы прислужницы. Под ним была гладкая белая пустота, и пустота эта дымилась. Скаррад застонал — тонко, не по-человечески, так что у хрониста заложило уши. Свет Айвэрина жёг его. Но он шёл. Шаг. Ещё шаг. Триста лет ожидания вели его вперёд сильнее боли.
С последним шагом он вложил чёрный осколок в углубление алтаря, вплотную к камню.
Айвэрин вздрогнул.
Потом хронист клялся себе, что это ему показалось. Но он видел: камень вздрогнул, как вздрагивает человек, когда его бьют ножом в спину. Медленное дыхание света сорвалось. Вспышка — темнота — вспышка — темнота, всё чаще, всё отчаяннее. Как сердце, которое знает, что скоро остановится. По залу понёсся звук — тонкий, хрустальный, нарастающий, будто кто-то ведёт мокрым пальцем по краю огромного бокала. Звук рос, вибрировал в зубах, в рёбрах, в камне стен. Хронист зажал уши ладонями и всё равно слышал.
Камень кричал.
А потом свет взорвался.
Он залил зал до краёв, белый и беспощадный, и в этом свете скаррад сгорел за один удар сердца, даже не успев закричать. Хронист смотрел прямо в него — он так хотел видеть, так долго ждал этого мгновения, — и это было последнее, что он увидел в своей жизни.
Потом стало темно и тихо.
Когда капитан смог наконец разлепить слезящиеся глаза, зал был пуст. На полу — горстка серого пепла там, где стоял скаррад. Хронист на коленях, вцепившись в собственное лицо, и сквозь его пальцы течёт кровь. А в углублении алтаря — ничего. Ни камня. Ни осколка. Ни света.
Господин подошёл к алтарю и коснулся пустого углубления кончиками пальцев в перчатке. Камень был холодным — мёртвым, как надгробие.
— Кончено, — сказал он.
И в тот же миг далеко на севере, там, где сотни лет над горизонтом светилась бледная серебряная полоса, полоса мигнула. Раз. Другой. И погасла — так, как гаснет свеча, когда её задувают.
Через минуту с севера прикатился грохот — долгий, низкий, будто рушилась гора. Внизу, в столице, замолчали колокола. Люди на праздничных улицах один за другим поднимали головы к горе, где больше не горел свет.
Стена пала.
Хронист тихо скулил, раскачиваясь на коленях.
— Я не вижу… ничего не вижу… Помогите мне… Я расскажу лекарям, что это была молния… Я никому…
Господин даже не обернулся.
— Капитан, — сказал он.
Капитан понял. Он долго стоял над слепым, сжимая рукоять кинжала. Потом подумал о своей дочери. И сделал то, что должен был.
— Теперь нас трое, — сказал Господин, когда всё было кончено. — Пусть так и останется.
Он поправил капюшон и вышел из зала. На лестнице снял перчатки. В тёмной нише у подножия горы сбросил плащ. А когда час спустя на всех улицах столицы уже били в набат, а люди плакали и молились, он стоял среди них — с тем лицом, которое знали все. И никто, ни одна живая душа, не заметил на нём ничего, кроме горя и тревоги.
* * *Никто из них не заметил и другого.
В то мгновение, когда свет взорвался, из него вырвалась одна-единственная золотая искра. Она взлетела сквозь открытый свод, мимо холодных звёзд, и ушла в ночь — на юг, туда, где за реками и лесами спали деревни, ещё не знавшие, что мир кончился.
А в доме на краю леса молодая женщина с серебристыми волосами проснулась посреди ночи и прижала ладонь к животу. Там, под её сердцем, впервые шевельнулся ребёнок. И от этого движения по всему её телу разлилось тепло — золотое, тихое, словно кто-то зажёг в ней свечу.
— Упрямец, — шёпотом позвала она и тронула за плечо спящего рядом мужа. — Проснись. Она шевельнулась.
За окном, на далёком севере, гасло серебряное сияние стены. Но она смотрела не туда. Она улыбалась.
Глава 1
Сказка о небесном камне
Ило снова попросил сказку про камень.
Он просил её каждый вечер, с тех пор как научился говорить, и каждый вечер я делала вид, что раздумываю. Морщила лоб, смотрела в потолок, тянула: «Ну-у, не знаю… Может, сегодня про лису и мельника?» — и каждый раз он мотал головой так, что светлые вихры разлетались во все стороны.
— Про камень, Мирэль. Ты обещала.
Я не обещала. Но спорить с пятилетним мальчишкой, который уже забрался ко мне на колени и устроился так, будто собирался провести там всю зиму, было бесполезно.
Его мать, вдова Ольса, допоздна работала на мельнице, и по вечерам Ило оставался со мной. В моей хижине на краю Ивового Брода было тесно и пахло сушёными травами — пучки зверобоя и полыни висели под самой крышей, — зато очаг грел исправно, а для Ило у меня всегда находились лепёшка и сказка.
Я подбросила в огонь полено, дождалась, пока пламя поднимется, и начала так, как когда-то начинала мама.
— Давным-давно, когда мир был молод, небо уронило на землю слезу.
— Камень, — шёпотом поправил Ило.
— Камень, — согласилась я. — Но тот, кто увидел его первым, подумал, что это слеза. Он светился, как звезда, и был тёплым, как живое сердце. Люди назвали его Айвэрин.
Мама произносила это имя иначе, чем все. Мягко, почти нараспев, будто звала близкого друга. Я старалась повторять за ней, но у меня никогда так не выходило.
— Айвэрин умел исцелять, — продолжила я. — Любую рану, любую болезнь. Даже такую, от которой не спасали ни травы, ни лекари. Если ребёнок три дня горел в лихорадке, его приносили к камню, и наутро он просыпался здоровым и просил есть.
— Как я, когда у меня болело горло?
— Тебе помог мой отвар из шалфея, — фыркнула я. — И то ты плевался.
Ило захихикал и уткнулся мне в плечо.
— Но исцелять — это было не главное, — сказала я тише, и он сразу затих, потому что знал: сейчас начнётся самое страшное. — Главное — Айвэрин держал мир в равновесии. На одной чаше весов были светлые народы. Валдар, где живём мы. Солмира у тёплого моря. Иландрия с её лесами, где деревья выше любой башни. А на другой…
— Скаррады, — выдохнул Ило.
— Скаррады, — повторила я, и мне показалось, что огонь в очаге на миг стал ниже.
Мама никогда не произносила это слово громко. Я тоже.
— Скаррады жили в земле, которая называется Нархат, — продолжала я. — Они были умнее всех других народов и хитрее всех. Но в них не было ни жалости, ни доброты, ни сочувствия. Им было мало просто жить: им нужно было, чтобы другие страдали. Чужая боль была для них слаще мёда, а чужая смерть — веселее праздника. И больше всего на свете они хотели одного — власти над всем миром.
— И тогда Айвэрин поднял стену, — Ило знал эту часть наизусть и не утерпел.
— И тогда между ними и остальным миром встала стена, — кивнула я. — Высокая, до самых облаков, и прозрачная, как вода в роднике. Говорят, днём её почти не было видно, только воздух дрожал, как над костром. А ночью она светилась бледным серебром, и путники видели этот свет за много дней пути. Через неё не мог пройти никто: ни воин, ни зверь, ни даже мысль. Скаррады остались по ту сторону. Стена стала для них тюрьмой.
— Так им и надо, — серьёзно сказал Ило.
Я улыбнулась и погладила его по голове. Мне тоже так казалось, когда я была маленькой. Тогда я думала, что сказки заканчиваются на тюрьме для злодеев.
— Веками скаррады пытались разрушить стену, — сказала я. — Они бились о неё, жгли её, плели против неё свою тёмную магию. Но стену держал Айвэрин, а его нельзя было сломать снаружи. И тогда они поняли: если не могут разрушить стену, нужно уничтожить камень.
— Но они же не могли до него добраться!
— Сами не могли. — Я помолчала. Эту часть я не любила больше всего. — Но среди светлых народов нашлись люди, которые хотели власти так же сильно, как скаррады. Они думали: если помочь тёмным, те наградят их. Сделают правителями. Дадут всё, чего им не хватает. И они помогли.
— Предатели, — Ило сжал кулачки.
— Предатели, — согласилась я. — Никто не знает, кем они были и сколько их было. Никто не знает, что именно они сделали. Знают только, что однажды ночью свет Айвэрина погас. И стена пала.
Вхижине стало тихо. Ило не шевелился. Огонь трещал, за окном протяжно скрипела старая ива.
Все говорили, что камень уничтожен. Так говорили солдаты, проходившие через Брод, и торговцы, и старики на завалинке у мельницы. Так говорила и я — в каждой сказке, каждый вечер. Я верила в это, как и все.
Тогда я ещё не знала, как сильно ошибаюсь.
— А потом пришла война, — сказала я.
Дальше я рассказывала коротко, потому что Ило был маленьким, а правда — слишком большой для него. Я говорила, что скаррады пошли войной на светлые народы, что Солмира и Иландрия пали, а Валдар до сих пор стоит. Что наш король Вейрен — великий воин и что, пока он жив, тёмные не пройдут.
Остального я ему не рассказывала.
Что в первую же зиму после падения стены сгорели сотни деревень. Что там, где проходили скаррады, не оставалось ничего: ни домов, ни полей, ни людей — только чёрная земля, на которой годами ничего не росло. Что у них были воины, которых называли дравэнами, и одного их взгляда хватало, чтобы в человеке проснулось всё самое тёмное, что он прятал даже от себя, — и он бросался с ножом на тех, кого любил. Что были безликие, которые умели заглянуть человеку в память и прийти к нему в облике того, кого он любит больше всех, — и потому никто больше не мог до конца доверять даже родным. Что были иссушающие, после чьего прикосновения люди падали серыми и пустыми, как сухие листья. И что были те, кто поднимал мёртвых, и тогда воинам Валдара приходилось сражаться с собственными павшими братьями.
Не рассказывала и о том, какой ценой Валдар до сих пор стоит. Своими глазами я видела это только однажды, когда через Брод шёл обоз с ранеными.
Один из солдат, совсем мальчишка, был Огнекровным. Я слышала о них и раньше: когда они пробуждают дар, кровь у них будто загорается, под кожей проступают светящиеся жилы, глаза вспыхивают янтарём, а мир вокруг замедляется так, что можно разглядеть летящую стрелу. Но огонь сжигает их изнутри. Тот мальчишка держал его слишком долго. Он лежал на телеге серый, как пепел, и жилы на его руках были чёрными, будто выгоревшими. Лекарь сказал, что дар к нему уже не вернётся. Мальчишка не плакал. Он смотрел в небо и спрашивал, удержали ли крепость.
С теми же ранеными ехал Ткач — немолодой, с седыми висками и засохшей кровью под носом. Ткачи видят мир как сеть нитей: куда шагнёт враг, куда полетит стрела, чем закончится бой. Сильный Ткач может связать разумы целого отряда, и тогда воины сражаются как одно тело, без слов и сигналов. Этот всю дорогу молчал и смотрел в одну точку, а когда я подала ему воды, вздрогнул, будто вернулся откуда-то издалека. Позже возница шепнул мне, что Ткачи, которые заходят в нити слишком далеко, иногда так и не возвращаются в настоящее.
Но больше всего в том обозе было простых солдат. Без всякого дара — только меч, щит и упрямство. Дар есть у одного из сотни, а войну держат на себе остальные девяносто девять. Их тоже учат в академии в Тэлмире, прежде чем отправить на границу, — и их гибнет больше всех. Я перевязала в тот день двенадцать человек. Один из них, веснушчатый парень с рассечённым лбом, всё время извинялся, что запачкал мне кровью фартук. Ему было семнадцать. Полгода назад он пас овец и никогда не держал в руках ничего острее пастушьего ножа.
И я не рассказывала ему о Хранителях.
Когда-то у светлых народов были люди с редким даром. Хранитель мог поднять барьер, сквозь который не проходило ничего: ни меч, ни стрела, ни тёмная магия. Говорили, что сильный Хранитель способен укрыть целый город, а несколько Хранителей вместе — целую страну. Говорили, что их барьер защищал даже разум и дравэны ничего не могли сделать с тем, кто стоял под его защитой. А ещё говорили, что барьер питается жизнью самого Хранителя и сильнее всего тогда, когда тот закрывает собой другого.
Поэтому скаррады начали с них.
В ночь, когда погас свет, почти все Хранители Валдара были в Высоком святилище — отдавали камню силу, как каждый год. Оттуда не вернулся ни один. Говорили, что после обряда им поднесли вино, а потом перерезали спящих. И что сделали это не скаррады — скаррадов там не было. Свои.
Тех, кого в ту ночь в святилище не было, оставалась горстка: кто стоял на дальних заставах, кто болел, кто был ещё слишком мал. Они не прятались. Они пошли на войну — все, кто мог поднять барьер, — и встали на стенах рядом с солдатами. И умирали один за другим, только не в бою. Их посылали туда, где уже ждала засада. Их убивали те, от кого не ждут удара: друг у костра, оруженосец в шатре, старая нянька. Говорили, что не щадили даже детей. Потому что дравены промывали им мозги.
Теперь говорят, что Хранителей не осталось. Ни одного.
Ило становился всё тяжелее у меня на руках — засыпал. Я смотрела в огонь, и в пламени, как почти каждый вечер, проступало то, о чём я не рассказывала никому.
Ночь. Запах дыма. Мамины руки, холодные и дрожащие, — она прижимает меня к себе так крепко, что больно дышать. Папин голос совсем рядом, спокойный, слишком спокойный: «Не бойся, Мирэль. Закрой глаза». Крики снаружи. Треск горящих брёвен. И свет — тёплый, золотистый. Он окружает нас со всех сторон, как кокон, и внутри почему-то совсем не страшно.
Потом свет гаснет.
Потом я просыпаюсь одна.
Мне было шесть. Я до сих пор не знаю, кто пришёл за моими родителями той ночью и почему. Не знаю, почему меня не нашли. Золотой свет я давно списала на детский сон, на отблески пожара, на что угодно — люди не светятся, это я знала точно. Иногда мне казалось, что мама с папой что-то скрывали. Мы слишком часто переезжали. Мама слишком внимательно вглядывалась в каждого незнакомца. Папа никогда не говорил, откуда мы родом.
Но спросить было уже не у кого.
* * *Ило уснул, не дождавшись конца сказки. Так бывало почти всегда.
Я осторожно переложила его на свою лежанку, укрыла старым плащом и вышла на порог подышать.
Ивовый Брод спал. Деревня у нас крошечная: два десятка дворов, мельница у реки, брод, давший ей имя, и лес со всех сторон — такой густой, что солнце в нём бывает только в полдень. До ближайшего города неделя пути. Сюда редко заглядывают даже сборщики податей, и, может быть, поэтому война до сих пор обходила нас стороной. Здесь о ней знали по слухам и по тем, кто не возвращался.
Я пришла сюда одна, шестилетней, босая, в обгоревшей рубашке. Как добралась — не помню. Помню только, что меня пустила переночевать Велья — сухая, прямая, как жердь, старуха с цепкими руками и глазами, которые видели человека насквозь. Ночёвка растянулась на семь зим. Много позже я поняла, что в ту первую ночь Велья так и не легла: сидела у моей лежанки со свечой и смотрела на меня так, словно увидела призрака. А наутро сказала, что я остаюсь. Не спросила, хочу ли я. Просто сказала.
В деревне Велью считали травницей. Но травницы не держат в сундуке книги в промасленной коже, исписанные мелким почерком. Не знают, сколько в человеке костей и как называется каждая. Не умеют зашивать раны так, что через месяц не найдёшь шва. Велья умела всё это — и учила меня. Сурово, без поблажек, с рассвета до темноты. Как отличить целебную траву от ядовитой — и сколько нужно одной и другой, чтобы спасти, а сколько — чтобы убить. Как остановить кровь, вправить кость, сбить жар, вытянуть яд. Как слушать сердце, приложив ухо к груди. Как не дрожать, когда под пальцами чужая жизнь. А заодно — ставить силки, торговаться на ярмарке и не плакать при чужих.
— Когда-то я лечила королей, — сказала она мне однажды, накладывая лубок на сломанную ногу соседской козы. — Теперь лечу коз. Козы благодарнее.
Я рассмеялась, решив, что она шутит. Она не улыбнулась.
Правду я узнала за год до её смерти. Велья была придворным лекарем в Тэлмире — лучшим, какого знала столица. Она лечила самого короля, вытаскивала с того света раненых полководцев, и её имя знали в каждом лазарете Валдара. А потом однажды собрала сундук с книгами и уехала туда, где нет ни двора, ни войны.
— Устала, — только и сказала она, когда я спросила почему. — Вылечишь солдата, а через месяц его привезут снова — и лечить уже нечего. Я столько лет латала людей, чтобы их снова отправили на смерть. Хватит. И никому не говори, кем я была. Слышишь? Никому.
Больше она об этом не говорила.
Мне было тринадцать, когда её не стало. Хижина на краю деревни осталась мне — вместе с пучками трав под крышей, сундуком книг, которые я с тех пор перечитала десятки раз, и привычкой разговаривать с очагом, когда больше не с кем.
С тех пор я справлялась сама. Лекари в Брод не заезжали, и ко мне шли со всем: с порезами и переломами, с горячкой и зубной болью. Я вправила мельнику вывихнутое плечо, зашила кузнецу распоротую ладонь, дважды принимала роды. А ещё собирала травы и продавала их на мельнице. Ставила силки. Чинила крышу, когда она текла, и училась на своих ошибках, когда она текла снова. Деревенские меня не обижали, но и своей не считали: пришлая, без роду, без семьи. Мальчишки в детстве дразнили меня тростинкой за худобу и седой — за серебристые волосы, каких больше ни у кого в округе не было, — а когда подросли — перестали дразнить и начали краснеть. Я так и не поняла, что из этого хуже.

