Танки
Танки

Полная версия

Настройки чтения
Размер шрифта
Высота строк
Поля
На страницу:
1 из 3

Богдан Кулижский

Танки

Танки


Автор: Кулижский Богдан


- - - - - - - - - - - - - -


ЧАСТЬ I. ЛЕТО


Глава 1. Кубики


Андрей проснулся за минуту до горна.


Он лежал на койке, смотрел в потолок — белёный, с трещиной в углу, которую знал наизусть, — и слушал, как просыпается казарма. Скрип пружин. Звяканье пряжек. Чей-то кашель. За окном топали сапоги по плацу: караул менялся, значит, пять утра.


Горн заиграл коротко, бодро. Андрей встал раньше, чем трубач взял вторую ноту.


— Кузнецов, — окликнул его сосед по койке, Гришка Соловьёв. — Тебе чего не спится? В последний день можно и полежать.


— Привычка.


— Плохая привычка. — Гришка сел, потёр лицо ладонями. — На фронте выспишься. Как убьют.


Андрей не ответил. Он натягивал гимнастёрку, застёгивал пуговицы — сверху вниз, как учили. За три года в училище он привык всё делать сверху вниз.


Их выпуск был последним.


Из тридцати курсантов, поступивших в сорок первом, к весне осталось двадцать два. Восемь отсеялись — кто по здоровью, кто по дисциплине. Андрей не знал, что с ними стало. Не интересовался. В училище не принято было интересоваться теми, кто ушёл.


Сегодня им вручали лейтенантские кубики.


Построение было коротким. Начальник училища, полковник с седыми висками и протезом вместо левой руки — ещё с Гражданской, — вышел перед строем. Говорил недолго, потому что не любил красивых слов.


— Вы — танкисты, — сказал он. — Не пехота, не кавалерия. Вы — броня. Там, на фронте, от вас будут зависеть жизни людей. Не подведите.


Он обвёл их взглядом — медленным, тяжёлым, как будто запоминал каждого. Потом сказал:


— Кубики получите у старшины. Документы — у писаря. К вечеру — погрузка. Свободны.


Старшина выдавал кубики из деревянного ящика. Маленькие, красные, с эмалью. Андрей прикрутил их к петлицам, посмотрел в зеркало — в казарме висело одно, треснувшее. Из зеркала смотрел парень лет двадцати, худой, с острыми скулами и серыми глазами, в гимнастёрке с лейтенантскими кубиками.


Он не чувствовал радости. Или страха. Просто смотрел.


— Ну что, — сказал Гришка, вставая рядом. — Лейтенанты.


— Лейтенанты.


— Могли бы и отметить. Есть у меня бутылка. Припрятал.


— Нельзя. Полковник узнает — трибунал.


— Полковник добрый. Он нам руку жал.


— Он нам руку жал, потому что мы едем на фронт. Это не доброта. Это прощание.


Гришка помолчал. Потом сказал:


— Ты как старик, Кузнецов. Всё понимаешь. Всё знаешь. Неужели не страшно?


Андрей посмотрел на него. На Гришку — весёлого, круглолицего, с вечно сбитым воротником. Он был хорошим парнем. И хорошим танкистом. Но он не понимал.


— Страшно, — сказал Андрей. — Только это ничего не меняет.


Днём они грузились в эшелон.


Танки ставили на платформы, крепили тросами, подкладывали под гусеницы брёвна. Андрей ходил вокруг своей машины — Т-34, с завода в Харькове, ещё не обстрелянный, с пахнущей краской башней, — и проверял крепления. Он не доверял тросам. Он вообще не доверял ничему, что могло подвести.


— Кузнецов! — крикнул кто-то. — Тебя командир роты зовёт.


Он пошёл к вагону, где стоял капитан Ветров. Ветров был невысоким, плотным, с ранними залысинами и спокойными глазами. Он служил в Испании, был ранен под Халхин-Голом, и его левая рука плохо сгибалась в локте. Андрей знал это, потому что капитан сам рассказывал — коротко, без подробностей.


— Кузнецов, — сказал Ветров. — Ты у нас наводчик.


— Так точно.


— Хорошо. Я посмотрел твои оценки. Ты лучший в выпуске. Это ничего не значит на фронте. Там лучшие умирают первыми. Но это значит, что я могу на тебя положиться.


— Постараюсь.


— Не старайся. Просто делай. — Ветров помолчал. — И ещё. В моём экипаже нет места героям. Если я говорю «не стреляй» — ты не стреляешь. Если я говорю «назад» — ты едешь назад. Понял?


— Понял.


— Тогда иди. Проверь машину.


Андрей ушёл. Он проверил машину. Потом ещё раз. Потом сел на платформу, свесив ноги, и посмотрел на запад.


Где-то там, далеко, был фронт. Немцы. Война, которая началась меньше месяца назад и уже перемолола половину их армии. Андрей не знал, что будет дальше. Никто не знал. Но он знал, что едет туда. Потому что должен.


Вечером к нему подошла девушка.


Она была из санчасти — Андрей видел её раньше, но не знал имени. Худая, с короткой стрижкой, с усталыми глазами. Она держала в руках маленький свёрток.


— Вы Кузнецов?


— Я.


— Вам передали. — Она протянула свёрток. — От матери. Она пришла в училище утром, но вас уже не было. Оставила у вахтёра.


Андрей взял. Свёрток был мягкий, тёплый. Внутри — вязаные носки и записка. Он развернул записку. Буквы были крупные, неровные — мать писала медленно, потому что руки уже плохо слушались.


«Андрюша. Носки тёплые, шерстяные. Не снимай зимой. Береги себя. Мы ждём тебя. Мама».


Он свернул записку. Убрал в карман. Посмотрел на девушку.


— Спасибо.


— Не за что. — Она помолчала. — Вы на фронт?


— Да.


— Мой брат тоже на фронте. Под Минском. Мы не знаем, жив ли он.


Андрей не знал, что сказать. Он никогда не знал, что говорить в таких случаях.


— Я уверен, что жив, — сказал он.


— Вы не можете этого знать.


— Не могу. Но я уверен.


Она посмотрела на него. Долго. Потом кивнула.


— Ладно. Удачи вам, лейтенант.


— И вам.


Она ушла. Андрей остался сидеть на платформе, держа в руках носки и записку. Он думал о матери. О том, что она пришла в училище, чтобы попрощаться, а он даже не узнал. О том, что она, наверное, плакала. О том, что он не увидит её, может быть, никогда.


Он убрал носки в вещмешок. Записку — в карман, к сердцу.


Эшелон тронулся на рассвете.


Андрей стоял у открытой двери вагона, смотрел, как мимо проплывают поля, деревни, станции. Где-то там, впереди, был фронт. Он не знал, что его ждёт. Но он знал, что будет драться. Как всегда. Как солдат.


Колька, заряжающий, сидевший напротив на ящике с боеприпасами, сказал:


— Ближе к фронту — больше воронок. Скоро увидишь.


— Увижу, — сказал Андрей.


Он смотрел на запад. Ветер бил в лицо, пахло дымом и чем-то ещё — горьким, незнакомым. Может, войной.


Глава 2. Дорога


Эшелон шёл на запад вторые сутки.


Андрей считал станции по табличкам, которые мелькали за открытой дверью вагона: Можайск, Гжатск. Дальше табличек стало меньше — то ли их поснимали, то ли они сгорели. За окном тянулись поля, перелески, деревни с пустыми глазницами окон. Иногда попадались сожжённые машины у обочин, иногда — свежие воронки, чёрные, как оспины.


Колька сидел напротив на ящике с боеприпасами и чистил пистолет. Делал он это медленно, обстоятельно, как будто от чистоты оружия зависела его жизнь. Может, и зависела.


— Ты чего молчишь всё время? — спросил он, не поднимая головы.


— Думаю.


— О чём?


Андрей пожал плечами.


— О доме. О матери. О том, что будет.


— А. — Колька протёр затвор ветошью. — Это пройдёт.


— Что пройдёт?


— Всё сразу думать. На фронте думать некогда. Там делать надо.


В вагоне было тесно. Сорок человек, койки в два яруса, печка-буржуйка в углу. Кто-то играл в карты на подоконнике, кто-то спал, кто-то писал письма. Пахло соляркой, махоркой и потом — густым, застоявшимся, как в казарме перед отбоем.


Ветров сидел у печки, разложив на коленях карту. Иногда поднимал голову, смотрел в окно, что-то отмечал карандашом. Андрей смотрел на него и думал: он знает, что нас ждёт. И молчит. Потому что если скажет — мы не поедем.


— Кузнецов, — позвал Ветров. — Иди сюда.


Андрей подошёл, присел на корточки рядом. Карта была старой, потрёпанной, с пометками, сделанными разными руками — карандашом, чернилами, чем-то ещё.


— Смотри. — Ветров ткнул пальцем в точку на карте. — Мы едем сюда. Разъезд Дровнино. Там выгружаемся. Дальше своим ходом. Бригада стоит в лесу, ждёт пополнение. Наша задача — добраться до неё без приключений.


— Без приключений — это как?


— Не подставляться. Не высовываться. Делать, что говорят. — Ветров помолчал. — И ещё. Немецкие самолёты в последнее время охотятся за эшелонами. Если услышишь гул — не геройствуй. Ложись и жди.


— Понял.


— Тогда иди. Отдохни, пока можешь.


Андрей вернулся на своё место. Сел, прислонился к стене, закрыл глаза. Он не спал — просто сидел. Думал о матери. О том, что она сейчас, наверное, дома, в Смоленске, и ждёт от него письма. Он написал ей вчера — коротко: «Мам, я на фронте. Всё хорошо. Не волнуйся». Он не знал, дойдёт ли письмо. Он не знал, дойдёт ли он сам.


Поезд замедлился. За окном проплыла табличка: «Вязьма».


— Стоянка десять минут, — сказал кто-то.


Андрей вышел на платформу. Станция была разбита: крыша вокзала провалилась, стёкла выбиты, на перроне — обломки кирпича и обгоревшие доски. Людей почти не было. Только военные — такие же, как они, — да несколько женщин с вёдрами, которые продавали варёную картошку.


Он купил картошку. Съел. Она была тёплой и безвкусной, но он не ел ничего горячего второй день.


— Кузнецов! — крикнул Ветров от вагона. — Пошли.


Они вернулись в вагон. Поезд тронулся.


Через час снова замедлился.


— Дровнино, — сказал Ветров. — Выгружаемся.


Выгружались быстро. Танки съезжали с платформ своим ходом, ревя моторами. Андрей сидел в башне, смотрел в прицел — на всякий случай. Вокруг было тихо. Только лес, только разбитая станция, только далёкие вспышки на горизонте.


Он вылез из танка, когда машина встала в колонну. Осмотрелся.


Станция была маленькой — две платформы, водокачка, несколько пустых вагонов на запасных путях. За путями начинался лес — тёмный, густой, с обломанными ветками. На земле валялись гильзы, обрывки бумаг, чей-то сапог без пары.


— Красиво тут, — сказал Гришка, подходя. — Как на даче.


— Ага, — сказал Андрей. — Только дачи сгорели.


Гришка засмеялся. Он всегда смеялся, даже когда не надо было. Андрей завидовал ему. Он не умел так.


Подошёл Ветров, собрал командиров.


— Слушайте. Бригада в десяти километрах. Идём своим ходом. Колонной. Я впереди, за мной — второй взвод, замыкает третий. Дистанция — тридцать метров. В случае чего — не кучковаться. Понятно?


— Понятно.


— Тогда по машинам.


Андрей забрался в башню. Колька уже был на своём месте, заряжающий — тоже, механик-водитель Семёнов сидел за рычагами, спокойный, как всегда.


— Ну что, — сказал Семёнов. — Поехали.


Танк выехал со станции. Гусеницы чавкали по грязи, которая осталась после дождя. Андрей смотрел в прицел. Впереди был лес, потом поле, потом снова лес. Где-то там, за этими деревьями, была бригада. И фронт. И немцы.


Он не знал, что его ждёт. Но он был готов. Или думал, что готов.


Колонна шла через лес медленно.


Андрей смотрел в прицел, но видел только стволы деревьев, мокрые от дождя, и колею, которую разбили гусеницы головного танка. Пахло сыростью, прелой листвой и выхлопными газами. Иногда с веток срывалась вода и стучала по броне — глухо, как горох.


— Долго ещё? — спросил Гуськов, заряжающий. Он сидел на своём месте, сжимая в руках снаряд, и нервно крутил его в ладонях.


— Не крути, — сказал Андрей. — Взорвётся.


Гуськов замер. Посмотрел на снаряд. Потом на Андрея.


— Шутишь?


— Шучу. Но не крути.


Колька усмехнулся. Он сидел рядом, командир башни, и смотрел в свой прибор — панораму, которая давала обзор получше, чем прицел.


— Тихо, — сказал он вдруг. — Впереди поляна.


Андрей приник к прицелу. Поляна была большой, открытой, с высокой травой, которая уже пожелтела. На другом конце — разбитая полуторка, лежащая на боку, и воронка, глубокая, с тёмной водой на дне.


— Нас могут ждать, — сказал Колька.


— Могут, — согласился Ветров. — Семёнов, не гони. Идём медленно.


Танк выполз на поляну. Андрей вёл стволом из стороны в сторону, готовый выстрелить в любой момент. Но поляна была пуста. Только трава, только полуторка, только воронка.


Потом он услышал гул.


Сначала он подумал, что это ещё один танк — из бригады, может, кто-то выехал навстречу. Но звук был не тот. Низкий, тяжёлый, идущий с неба. Он поднял голову.


Три самолёта вынырнули из-за облаков и пошли вдоль колонны.


— Воздух! — заорал Ветров. — Всем из машин! В лес!


Андрей рванул люк, выскочил, побежал к деревьям. Взрывы ударили один за другим — сначала по голове колонны, потом по хвосту. Земля подпрыгивала, била в грудь, в голову, в руки. Он упал в канаву, прижался к земле, закрыл голову руками.


Потом стало тихо.


Он поднялся. Над поляной стоял дым. Горела полуторка, которую они видели, — теперь от неё остался только чёрный остов. Один танк из второго взвода стоял с пробитой башней, из люка шёл дым. Люди бегали, кричали, таскали раненых.


Андрей побежал к своему танку. Машина была цела — только ветки на броне обгорели. Семёнов сидел у гусеницы, бледный, с трясущимися руками.


— Живой? — спросил Андрей.


— Живой. — Семёнов посмотрел на него. — Я думал, всё.


— Я тоже.


Подошёл Ветров, собрал командиров.


— Потери?


— Один танк. Второй взвод. Экипаж не успел выбраться.


— Кто ещё?


— Двое раненых. Один тяжело.


Ветров помолчал. Посмотрел на горящий танк, на дым, который поднимался к небу.


— Уходим. Быстро. Пока они не вернулись.


Они вернулись в лес и пошли дальше — медленнее, осторожнее. Андрей смотрел в прицел, но теперь он смотрел не только вперёд, а и в небо. Каждые несколько секунд он поднимал голову, проверял, не идёт ли ещё одна тройка.


— Ты чего? — спросил Колька.


— Смотрю.


— На что?


— На небо.


Колька помолчал. Потом сказал:


— Это правильно. Но не зацикливайся. Если будешь всё время смотреть в небо — прозеваешь то, что на земле.


— А ты?


— А я смотрю на землю. Мы с тобой как два глаза. Один вверх, один вниз. Вместе видим всё.


Андрей усмехнулся. Впервые за много дней.


Бригада стояла в лесу, в глубоком овраге, замаскированная так, что её не было видно с воздуха. Когда они подъехали, Андрей сначала не понял, что это она, — просто ещё один овраг, ещё один лес. Потом из кустов вышел часовой с автоматом, махнул рукой, и колонна свернула в сторону.


В овраге стояли танки — десять, может, двенадцать. Между ними ходили люди, горели костры, кто-то чинил гусеницу, кто-то спал прямо на земле, укрывшись шинелью.


Ветров вылез из танка, пошёл к штабу — блиндажу, сложенному из брёвен и земли. Андрей остался сидеть на броне. Он смотрел на людей и думал: это и есть фронт? Это и есть война?


Колька подошёл, сел рядом.


— Разочарован?


— Не знаю. Я думал, будет по-другому.


— Как?


— Не знаю. Как в кино. Красиво.


Колька усмехнулся.


— В кино не пахнет. А здесь — пахнет. — Он кивнул на овраг. — Потом привыкнешь. Или нет.


Андрей не ответил. Он смотрел на людей, на танки, на дым от костров. И думал о том, что завтра будет бой. Настоящий. Не учебный. И что кто-то из этих людей, которые сейчас смеются у костра, завтра умрёт. Может, он. Может, Колька. Может, все.


Вечером Ветров собрал экипаж.


— Завтра идём в бой. — Он обвёл их взглядом. — Задача: поддержать пехоту. Немцы сидят в деревне за лесом. Надо их выбить. Танки идут впереди, пехота за нами. Как всегда.


— Как всегда, — повторил Колька.


— Вопросы есть?


Вопросов не было.


Андрей вышел из блиндажа. Ночь была холодной. Он сел на землю, прислонился спиной к гусенице. Достал из кармана записку матери. Развернул. Прочитал. «Береги себя. Мы ждём тебя».


Он свернул записку, убрал обратно. Посмотрел на небо. Звёзды были яркими, как будто не было никакой войны.


Завтра будет бой.


Глава 3. Первый бой


Подъём был в четыре утра.


Андрей не спал. Он лежал на шинели, подстеленной под гусеницей, смотрел в небо и ждал, когда оно начнёт светлеть. Звёзды гасли одна за другой, как будто кто-то задувал их по одной. Потом небо стало серым, потом розовым, потом просто светлым.


Колька поднялся первым. Потоптался, разминая ноги, посмотрел на Андрея.


— Не спал?


— Немного.


— Врёшь.


— Вру.


Они не завтракали. Ветров сказал: «Перед боем не жрите. Если ранят в живот — меньше вони». Никто не спорил.


В пять выехали. Колонна из восьми танков шла через лес по просёлку, который разведчики нашли ночью. Андрей сидел в башне, смотрел в прицел. Впереди был тот самый лес, потом поляна, потом деревня — небольшая, с десяток домов, с церковью на пригорке. Немцы сидели в ней уже третий день, и пехота не могла их выбить без танков.


— Видишь церковь? — спросил Ветров.


— Вижу.


— Там у них наблюдатель. Сними его первым. Потом займёмся домами.


— Понял.


Лес кончился неожиданно. Танк выполз на опушку, и Андрей увидел деревню — серые дома, крыши, дым из труб. И немцев: маленькие фигурки у окопов, у церкви, у дороги.


— Огонь, — сказал Ветров.


Андрей выстрелил осколочным. Снаряд ударил в колокольню, разворотил угол. Наблюдатель исчез.


— Молодец, — сказал Ветров. — Теперь по домам. Не дай им высунуться.


Андрей стрелял. Осколочными. По окнам, по дверям, по всему, откуда мог вылететь огонь. Немцы отвечали — из винтовок, из пулемётов. Пули стучали по броне, как град. Танк вздрагивал, но шёл вперёд.


Пехота пошла через десять минут. Андрей видел их — маленькие фигурки в белых маскхалатах, которые бежали по полю, падали, поднимались, снова бежали. Они кричали что-то, но за грохотом не было слышно.


Потом из-за церкви выполз немецкий танк.


Он был маленьким, с низкой башней, с короткой пушкой. Андрей узнал его — T-III, с пятидесятимиллиметровым орудием. В лоб он был опасен, но Т-34 мог его пробить с любого расстояния.


— Вижу, — сказал Андрей.


— Бей, — сказал Ветров.


Выстрел. Снаряд попал в башню. Танк замер, потом из люка вырвалось пламя. Второй немецкий выполз следом, но Андрей уже развернулся. Второй выстрел. Второй танк загорелся.


— Горит, — сказал Колька.


— Вижу.


Немцы дрогнули. Кто-то побежал, кто-то бросил оружие. Пехота ворвалась в деревню, и началась стрельба — короткая, злая, в упор. Андрей видел, как в окне одного дома мелькнула фигура в серой шинели, и выстрелил. Окно разлетелось.


Потом стало тихо.


Ветров вылез из танка, посмотрел на деревню. Андрей — за ним. Дым поднимался над крышами, где-то горел сарай, где-то кричал раненый. Пехотинцы ходили между домами, вытаскивали из подвалов перепуганных жителей — стариков, женщин, детей.


— Взяли, — сказал Ветров. — С первой попытки.


Андрей кивнул. Он смотрел на тела — и наших, и немцев. Их было много. Больше, чем он думал.


Колька подошёл, сел на гусеницу.


— Ты как?


— Нормально.


— Врёшь.


— Вру.


Колька усмехнулся. Достал из кармана сухарь, разломил пополам.


— Держи. Теперь можно.


Андрей взял. Сухарь был твёрдым, как камень. Он жевал его и смотрел на деревню. Где-то там, в одном из домов, пехотинцы нашли немецкого офицера — живого, с перевязанной рукой. Он сидел на стуле и смотрел в стену.


— Что с ним будет? — спросил Андрей.


— Не знаю, — сказал Колька. — Может, допросят. Может, отправят в тыл. Может, пристрелят.


— Пристрелят?


— Всякое бывает. Война.


Андрей не ответил. Он думал о том, что этот офицер, может быть, тоже не хотел воевать. Может, у него тоже была мать, которая ждала его дома. Может, он тоже писал письма и не знал, дойдут ли они.


Вечером они вернулись в расположение. Потери были небольшими: два танка подбиты, но экипажи выжили. Пехота потеряла семь человек. Немцы — больше.


Ветров собрал экипаж.


— Хорошо поработали. Завтра — снова. Но не расслабляйтесь. Немцы не любят проигрывать. Они вернутся.


Андрей сидел на земле, прислонившись к гусенице. Смотрел на закат — красный, тяжёлый, как кровь. Думал о матери. О том, что она, наверное, уже получила его письмо. Или нет.


Колька подошёл, сел рядом.


— Ты чего?


— Думаю.


— О чём?


— О том, что я убил сегодня, может, десять человек. И ничего не почувствовал.


Колька помолчал. Потом сказал:


— Это хорошо.


— Что хорошего?


— То, что не чувствуешь. Значит, ты не убийца. Ты солдат. Убийца убивает и радуется. А солдат убивает и идёт дальше. Потому что должен.


Андрей посмотрел на него. Долго. Потом кивнул.


— Может, ты прав.


— Я всегда прав. — Колька ухмыльнулся. — Пошли. Ветров сказал, что дадут горячего.


Они пошли к костру. Андрей думал о том, что завтра будет новый бой. И послезавтра. И через неделю. И через месяц. И он не знал, сколько ещё выдержит. Но он знал, что будет держаться. Потому что иначе — зачем всё это?


Глава 4. Деревня


Деревню они держали три дня.


Немцы не возвращались. То ли у них не было сил, то ли они готовили что-то другое. Андрей не знал. Он просто сидел в танке, смотрел в прицел и ждал. Иногда вылезал, разминал ноги, курил с Колькой на пару. Иногда спал — прямо на земле, подстелив шинель, потому что в танке было душно.


Пехота закрепилась в домах. Жители — те, кто не успел уйти, — сидели в подвалах. Их было немного: старик со старухой, две женщины с детьми, какой-то мужик без ноги. Они боялись и наших, и немцев одинаково. Андрей видел это по их глазам.


На второй день к нему подошёл мальчик.


Ему было лет десять, может, меньше. Худой, с грязным лицом, в рваной куртке не по размеру. Он стоял в десяти шагах, смотрел на танк и не решался подойти.


Андрей вылез из башни, сел на броню.


— Чего тебе?


Мальчик молчал. Потом сказал:


— Дяденька. Ты немец?


— Нет. Я русский.


— А немцы тоже русские?


— Нет. Немцы — это немцы.


Мальчик кивнул. Подошёл ближе.


— А ты их убиваешь?


Андрей помолчал. Посмотрел на него. На его глаза — большие, взрослые, как будто он уже видел слишком много.


— Убиваю.


— Много?


— Не считаю.


Мальчик снова кивнул. Потом сказал:


— У меня папа был немец. Он воевал. Давно. Я его не помню. Мама говорит, что он погиб. А теперь пришли другие немцы. Они забрали нашу корову. И курей. И маму.


Андрей замер.


— Что с мамой?


— Не знаю. Они её увели. В тот день, когда стреляли.


Он сказал это спокойно. Как будто рассказывал про погоду.


Андрей не знал, что сказать. Он никогда не знал.


Он достал из кармана сухарь — последний, из пайка. Протянул мальчику.


— Держи.


Мальчик взял. Посмотрел на сухарь. Потом на Андрея.


— А ты завтра будешь их убивать?


— Буду.


— Хорошо.


Он ушёл. Андрей смотрел ему вслед и думал: я не могу его спасти. Я не могу спасти всех. Я могу только стрелять. И это не помогает. Или помогает? Он не знал.


Вечером Колька подошёл, сел рядом.


— Ты чего?


— Мальчик тут один. Мать немцы забрали.


Колька помолчал. Потом сказал:


— Война.


— Знаю.


— Ты не можешь всех спасти.


— Знаю.


— Тогда чего?


Андрей посмотрел на него.


— А ты? Ты можешь?


Колька не ответил. Он смотрел на деревню, на дома, на дым от костра, который поднимался к небу.


— Нет, — сказал он наконец. — Не могу.


Утром немцы пошли в контратаку.


Сначала — артиллерия. Снаряды падали на деревню, разбивали дома, поднимали в воздух брёвна и кирпичи. Андрей сидел в танке, сжимал маховики, ждал. Один снаряд ударил в двадцати метрах, танк тряхнуло, но броня выдержала.

На страницу:
1 из 3