Недоразумения в академии или жених под кроватью
Недоразумения в академии или жених под кроватью

Полная версия

Недоразумения в академии или жених под кроватью

Настройки чтения
Размер шрифта
Высота строк
Поля
На страницу:
2 из 3

Он шагнул к крупному вороному коню, переступавшему копытами у сосны, но перед тем как вдеть сапог в стремя, обернулся к карете. Их взгляды встретились сквозь дымное марево от горящей кареты, и Лизавету будто пронзило грозовым разрядом. Ей даже показалось, что волосы встали дыбом, а от наэлектризованного воздуха пахнуло озоном. Мужчина легко взлетел в седло, тронул поводья, и вскоре цокот копыт затих среди вековых елей.

Лиза всё ещё смотрела ему вслед, когда к экипажу, припадая на левую ногу, подбежал возница — пожилой, крепко сбитый мужчина с седыми бакенбардами.

— Барышня! Вы живы? Не задели вас эти ироды?..

Договорить он не успел. Взгляд старика упал на девушку в сером платье, лежащую у подножки. На её груди расплывалось тёмное пятно. Слуга запнулся на полуслове, оступился о валявшийся меч и тяжело рухнул на колени рядом с Элизабет. Дрожащими, испачканными в саже пальцами коснулся тонкой шеи под кружевным воротничком, ища биение жилки, и замер. Плечи кучера согнулись, седая голова поникла, и по морщинистым щекам потекли слёзы.

— Девочка моя… Лизонька… — глухо застонал он, бережно прикрывая серые глаза госпожи. — Не уберёг… Да как же так…

Лизавета сжалась в комок на полу кареты, обхватив колени руками и натянув меховой плед до самого подбородка. Она уважала горе старика и старалась даже не шевелиться, хотя само́й хотелось плакать навзрыд. Да и что она могла сказать, какие подобрать слова? Уж точно не нелепое: «Простите великодушно, что я осталась жива, а вашу госпожу убили». Слёзы сами собой покатились по её веснушчатым щекам. Лиза плакала беззвучно, уткнувшись лбом в коленки: выплёскивая боль и горечь о тихой воспитаннице пансиона, которая так радовалась глотку свободы и не дожила до рассвета; о бедняге Сидоре, оставшемся лежать в холодном бору; о матушкиных серьгах и последнем мешочке с золотом. Но горше всего было смотреть на охваченный пламенем остов кареты, где сейчас обращалась в пепел жестяная коробка из-под имбирного печенья, а вместе с ней — перевязанные алой лентой письма Юрака.

Однако долго предаваться скорби ей не дали. Старый кучер утёр глаза рукавом, тяжело опираясь о колено, поднялся и уставился на Лизавету неожиданно твёрдым взглядом.

— Выходите, барышня, — хрипло произнёс он. — Нам мешкать нельзя, пока на шум гарнизонные маги или дознаватели не явились. Меня, если что, Пахомом кличут.

Он помог дрожащей Лизе спуститься на землю, отвёл на шаг от тел и вдруг снова опустился перед ней на одно колено, схватив за край дорожного плаща.

— Христом-богом молю, госпожа… Спасите! Не дайте этим волкам восторжествовать! Назовитесь в Академии именем моей покойной голубушки, графиней Элизабет Фрош!

Лизавета отшатнулась, решив было, что старик тронулся умом от горя и ранения.

— Вы что такое говорите, Пахом?! — пролепетала она, выдёргивая полу плаща. — Как можно?! Человек только что погиб, а я чужое имя да титул воровать стану? Да ни за какие коврижки!

— Не воровать, а справедливость прошу соблюсти! — горячо зашептал кучер, поднимаясь и заглядывая ей в лицо. — Вы думаете, это лесные разбойники на нас с кистенями выскочили? Чёрта с два! Наёмники это, профессионалы, за душой моей девочки присланные! Её ведь родственнички, опекуны прокля́тые, со свету сжили. Пока она тихой мышью в монастырском пансионе выживала, они её имениями да капиталами как своими вертели и все деньги себе в карман клали, а ей даже чёрствого пряника на праздники не присылали. А как открылся у Лизоньки дар, как велено было её в Академию везти — тут они и смекнули, что выйдет наследница из-под их указки, войдёт в силу и спросит за каждый украденный грош, да и выгонит из своего дома и со своих земель!

Пахом сжал кулаки, косясь на убитых в чёрном.

— Они всех старых слуг ещё десять лет назад из поместья рассчитали да выгнали, чтобы никто за сироту не заступился. Один я остался — при конюшне дурачком прикинулся, будто мне до господских дел нужды нет, а сам ей с пелёнок вместо няньки был, в пансион тайком гостинцы возил… Если сейчас откроется, что графиня Фрош мертва, всё — и земли, и родовой замок этим кровопийцам достанется! Они же на её костях плясать будут!

— Мне очень жаль вашу госпожу, — Лизавета покачала головой, отступая к колесу, — и опекуны её — сущие чудовища, но это безумие! Меня в первый же день разоблачат и в кандалах в темницу отправят за самозванство!

— Кто разоблачит-то?! — не отступал Пахом. — Лизоньку с восьми лет за высокими стенами прятали! Её ни единая живая душа в лицо не помнит — ни опекуны, которые ни разу не навестили её, ни жених её наречённый! А монахиням нет никакого дела до мирских дел. Они выпустили голубку от себя и забыли о ней. Бумаги её, подорожная, свидетельство о даре — всё вот тут, при мне, в целости. И годами вы с ней ровесницы, и статью схожи…

— Нет, нет и нет! — отрезала Лизавета, хотя при упоминании сгоревших документов внутри неприятно похолодело. — Я графиня Грувэ, у меня своё имя имеется!

Старик прищурился, смерил её долгим взглядом и перешёл на вкрадчивый тон:

— Имеется, говорите? Только далеко ли вы с ним уедете, барышня? Покойный Сидор, царствие ему небесное, мужик был разговорчивый. Вчерась у костра, пока мы кости кидали, похвалялся, какую выгодную госпожу везёт — на деньги не поскупившуюся, дорогу втридорога оплатившую. Да и в трактире, в котором мы встретились, я не слепой был, портрет ваш приметный на стене заметил. Скоро ли за вами тётушкины ищейки в Академию нагрянут? А и без ищеек — с чем вы теперь на порог явитесь? Карета ваша дотла выгорела, ни гроша медного, ни бумажки единой за душой не осталось. Чем за обучение платить будете? А у Лизоньки обучение оплачено за все года. А вот вы, когда не примут, куда подадитесь? Обратно к родственникам на поклон с виноватым видом?

Лизавета открыла было рот для гневной отповеди, но слова застряли на языке. Она перевела взгляд на полыхающий костёр, бывший полчаса назад её экипажем, потом на тёмный лес. Денег нет. Документов нет. Если она назовёт в приёмной комиссии своё настоящее имя, ректорат в два счёта свяжется с опекуншей, и не пройдёт недели, как торжествующая тётя Клара лично потащит её под венец с полуглухим бароном. А Юрак? Как она найдёт Юрака, если её даже на порог учебного корпуса не пустят без бумаг?!

В то же время под именем никому не известной воспитанницы пансиона Фрош тётка не сыщет её и с королевскими сыщиками.

— Но… как же Элизабет? — уже гораздо тише спросила Лиза, чувствуя, как упрямство вступает в сделку с собственным страхом.

— О том моя забота, — глухо отозвался Пахом. — Упокоим голубушку, как велит нужда. Для всех, кто сюда прискачет, в огне погибла сбежавшая девица Грувэ вместе со своим возницей. Дознаватели косточки соберут да тётушке вашей весть отпишут — искать вас враз перестанут, да и земле честь по чести предадут.

От циничной простоты этого плана Лизавету передёрнуло, но возразить было нечего. Она молча, с побелевшими губами, кивнула.

Пока Пахом, крестясь и шепча молитвы, относил тело своей воспитанницы к пылающим обломкам кареты и забрасывал сверху сухим валежником, чтобы огонь скрыл следы подмены, Лизавета забралась обратно в уцелевшую карету. На сиденье, среди мелких осколков стекла, тускло блеснула аккуратная дорожная сумочка Элизабет. Дрожащими пальцами Лиза расстегнула замочек и вынула оттуда серебряные окуляры истинного зрения.

Сжав в руке холодный металл артефакта, она бессильно откинулась на спинку сиденья. Вскоре снаружи послышалась возня, Пахом торопливо впрягал в постромки уцелевших лошадей.

Когда тяжёлая карета наконец тронулась прочь от страшной поляны, слёз на глазах девушки уже не было. В призрачном свете наступающего утра в сторону Магической академии вместо бесприданницы Лизаветы Грувэ выехала наследница древнего рода Элизабет Фрош. Прижимая к груди чужие магические очки, новоиспечённая адептка глядела в разбитое окно на светлеющее небо и мысленно клялась тихой пепельноволосой попутчице, что ни за что на свете не позволит прокля́тым опекунам завладеть её наследством.

Под мерный стук колёс напряжение немного отпустило, и Лиза сама не заметила, как погрузилась в тяжёлое, мрачное оцепенение. Поэтому, когда карета резко встала, девушка испуганно вздрогнула. Выглянув в проём выбитого окна, где на раме ещё торчали редкие стеклянные зубья, она уставилась в спину возницы.

— Что случилось? Опять?..

Старый кучер грузно слез с козёл, кряхтя, размял поясницу и успокаивающе махнул здоровой рукой.

— Тихо всё, барышня. Просто до Академии уже рукой подать — вон за тем пролеском ворота покажутся. А тут ручей лесной как раз кстати подвернулся. Надобно вам, стало быть, в порядок себя привести, личико от сажи умыть да переодеться. Негоже графине Фрош являться в таком виде, будто она в грязи валялась.

Лиза машинально коснулась щеки и с удивлением обнаружила на пальцах жирную чёрную копоть. Подол платья зиял прорехой, полученной ещё во время побега, а к плащу прилип репейник вперемежку с какой-то лесной трухой. Но не это заставило её замереть. Мысль, что придётся облачиться в платья погибшей попутчицы, отчего-то раньше не приходила ей в голову, и теперь внутри всё неприятно похолодело. Одно дело — назваться чужим именем ради спасения девичьей свободы и восстановления высшей справедливости, и совсем другое — надевать на себя вещи девушки, чья душа едва успела отлететь к небесам.

На лице Лизы отразилось такое красноречивое смятение, что Пахом, уже отвязывавший с запяток пузатые кофры, поспешил её образумить:

— Вы, барышня, дурного-то в голову не берите и не брезгуйте. Одежда вся новая, муха не сидела! Ни разу не надёванная. В пансионе святой Урсулы ведь порядки строгие, монастырские: девицам велено ходить исключительно в казённых рясах, а при выпуске оные обратно кастелянше сдать под расписку. Так что всё это добро только перед самым отъездом из лавки доставили.

Лиза сглотнула комок в горле и слабо кивнула. Выбирать, действительно, не приходилось: её собственный чемодан сгорел на лесной поляне. Спустившись на землю, она первым делом сбе́гала к ручью. Ледяная ключевая вода обожгла кожу, но смыла и копоть, и следы ночных слёз, и липкий дурман пережитого ужаса, вернув мыслям былую ясность.

Когда девушка вернулась к экипажу, Пахом уже распахнул чемоданы. Лизавета рассмотрела ворох аккуратно сложенной ткани и с тоской прикусила губу. Одно за другим она доставала платья всевозможных оттенков серого: мышиного, свинцового, цвета мокрого булыжника и предгрозовой тучи. Фасоны поражали воображение своим пуританским единообразием: глухие воротники-стойки под самый подбородок, длинные рукава с узкими манжетами, никаких тебе оборок, вышивки или хотя бы небольшого кокетливого выреза. Унылая одежда, в которой только покаянные псалмы петь.

— М-да… — только и смогла выдавить из себя Лиза, рассматривая очередной образчик траурного одеяния. — Весёленький ситчик.

— Так ведь опекуны прокля́тые, — виновато вздохнул Пахом, стоя у открытой дверцы и переминаясь с ноги на ногу, — не пожелали сами сироте гардероб справлять. Переслали деньги хозяйке пансиона, а уж та, старая ханжа, расстаралась по своему разумению, чтоб, значит, скромно и богоугодно… Впрочем, погодите-ка, барышня! Есть тут одна вещица!

Старик с воодушевлением откинул крышку второго, меньшего чемодана. Там, среди белья и чулок, покоилось нечто совершенно невообразимое. Лизавета осторожно потянула за край и извлекла наружу пышное, как взбитые сливки, бальное платье нежно-зелёного шёлка, сплошь расшитое серебряными нитями и бисером.

— Это я сам тайком у модистки заказал на свои кровные, — с гордостью и затаённой грустью пояснил возница. — Подумал: ну как же моя голубка в столичную жизнь войдёт да без единого нарядного платья? В Академии ведь и балы дают, и праздники всякие…

Лиза бережно погладила невесомый шёлк. Платье было поистине королевским, но явиться в этаком великолепии на вступительное собеседование означало бы расписаться в собственном скудоумии.

— Спасибо вам, Пахом. Оно чудесное, я его обязательно сохраню для особого случая, — мягко сказала девушка и с обречённым вздохом потянулась к серому сукну. — А пока придётся побыть мышью.

Следующие четверть часа ушли на преображение. К счастью, они с покойной Элизабет действительно оказались почти одной комплекции, разве что в груди строгий лиф сел чуть плотнее, чем задумывала монастырская портниха. Гораздо больше мучений доставили волосы. Привыкшая к свободным причёскам, Лиза с тихим шипением пыталась соорудить на затылке гладкий пучок, как у Элизабет. Шпильки кололи пальцы и норовили выскользнуть, пряди бунтовали, но упрямства графине Грувэ было не занимать. Завершили образ глухие нитяные перчатки, скрывшие ободранные в ночной суматохе ладони.

Чтобы увериться, что нигде нет нареканий в одежде, Лиза вышла к Пахому, ожидавшему её по другую сторону кареты. Возница уставился на чинно сложившую руки у пояса и опустившую ресницы девушку и вдруг судорожно всхлипнул. В его глазах блеснули непрошеные слёзы.

— Вылитая… — прошептал он, поспешно отворачиваясь и утирая глаза.

Глава 3

Величественные кованые ворота Магической академии встретили их строгим пропускным постом. Двое дюжих охранников в синих форменных камзолах равнодушно указали направление:

— Поступающие следуют пешим порядком по главной аллее до Административного корпуса. Вон то здание с колоннами и шпилем. Экипажи и челядь направляются на хозяйственный двор слева. Ежели барышню зачислят, вознице дозволено подвезти чемоданы к женскому общежитию и донести до комнаты.

Распрощавшись с Пахомом, Лиза с документами Элизабет Фрош решительно направилась навстречу своей судьбе. Чтобы её уж точно было невозможно узнать по тётушкиным розыскным портретам, она водрузила на нос серебряные окуляры истинного зрения, рассудив, что в очках будет выглядеть солиднее.

Сердце в груди бешено стучало, но вовсе не от страха перед тем, что её ожидает. Лиза наконец достигла главной цели своего побега. И здесь! Был! Юрак!

Брусчатая аллея с вековыми клёнами, кишела народом: сновали важные старшекурсники, степенно шествовали магистры, испуганно оглядывались по сторонам поступающие. Лизавета шла, вертя головой и стараясь не упустить ничего из виду. Сквозь перламутровые стёкла артефакта вся эта суетливая толпа переливалась разноцветными всполохами аур, отчего в глазах быстро начало рябить, но девушка упорно высматривала в калейдоскопе чужих лиц одну-единственную светловолосую макушку и знакомую обезоруживающую улыбку. Но увы…

Какой-то долговязый адепт с охапкой свитков едва не сбил её с ног, буркнув на ходу: «Смотри под ноги, серость!», а стайка разодетых в пух и прах девиц проводила её унылый наряд откровенными смешками. Так, в бесплодных поисках и лёгком разочаровании Лизавета добралась до массивных дубовых дверей Административного корпуса и влилась в гудящую очередь абитуриентов.

Ожидание в душном коридоре тянулось невыносимо долго, но, когда из-за высокой двери раздался зычный голос секретаря, выкликающий её новое имя, Лиза испугалась. Переступив порог просторного зала, она оробела ещё больше. В центре помещения стоял длинный, крытый синим сукном стол, за которым сидели пять магистров в расшитых золотом мантиях. Посередине расположился сам ректор Академии — благообразный седовласый старец с окладистой бородой и проницательным взглядом из-под кустистых бровей.

Приблизившись на ватных ногах, Лиза сделала книксен, вспомнив уроки хороших манер, и молча положила папку с документами на стол. Бумаги с тихим шелестом пошли по рукам.

— Что ж, графиня Фрош, — нарушил тишину ректор, благожелательно поглядывая на девушку, — бумаги в полном порядке. Свидетельство о пробуждении дара заверено окружным магистром, прошение от ваших опекунов получено, а плата за обучение внесена вперёд за все пять курсов. Весьма похвальная предусмотрительность. Полагаю, мы можем поздравить вас с зачислением на первый…

— Прошу прощения, господин ректор! — скрипучим голосом перебил его сидящий с самого края невероятно худой маг с землистым лицом, острым крючковатым носом и выражением хронического несварения желудка на лице. — Я бы настоятельно рекомендовал провести повторное измерение потенциала абитуриентки здесь и сейчас.

Лизавета под своим серым платьем мгновенно покрылась холодным потом. Повторное измерение?! Но у неё же нет никакой магии! Тётушка, когда приглашала магистра своим дочерям, проверила и её! И результат у всех четверых был отрицательным.

— Помилуйте, магистр Кверч, к чему эта волокита? — поморщился грузный преподаватель по правую руку от ректора. — Дар зафиксирован после спонтанного выброса в пансионе святой Урсулы. Какой резон сомневаться в казённой бумаге?

— А такой резон, коллега, — жёлчно прищурился худой маг, буравя Лизу подозрительным взглядом, — что провинциальные писари за мзду малую готовы и табуретке приписать резерв боевого архимага! Поглядите на неё: девица в окулярах коррекции. Значит, сама потоков не чует. Пусть приложит руку к магометру. Минутное дело, и устав соблюдён.

Ректор вздохнул, но спорить с буквоедом не стал и мягко указал ладонью на массивный медный прибор, стоявший на отдельной тумбе. Увенчанный мутным хрустальным шаром и снабжённый круглой шкалой с делениями, артефакт был Лизе знаком.

— Прошу вас, леди Фрош. Снимите перчатку и коснитесь сферы.

В ушах Лизаветы зашумела кровь, а пол под ногами предательски качнулся. Вот и всё. Сейчас подмена раскроется. А дальше что, тюрьма? Или её отправят к тёте Кларе, что в данных обстоятельствах было примерно одним и тем же? Не помня себя от страха и чувствуя, что ещё секунда, и она рухнет в обморок, Лиза непослушными пальцами стянула серую перчатку и обречённо положила ладонь на холодный хрусталь.

Внутри сферы что-то тихо звякнуло. Под ладонью вдруг разлилось странное, щекочущее тепло, будто по коже пробежал лёгкий сквознячок, и Лиза удивлённо увидела, как внутри мутного шара заклубился густой серебристо-голубой туман, а тонкая воронёная стрелка на циферблате бодро дёрнулась на несколько делений!

— Стихийная магия, чистый воздух, — удовлетворённо пробасил грузный маг, одобрительно поглядывая на шкалу. — Ну что, Кверч, довольны?

Лиза, забыв, как дышать, не могла поверить в происходящее. Магия?! У неё?! Неужели этот злосчастный прибор сломался? Но сквозь стёкла очков она отчётливо видела, как прямо из её собственных пальцев в хрусталь струятся тонкие, искрящиеся голубоватые ручейки!

Однако торжествовать оказалось рано. Не успела на губах девушки расцвести робкая улыбка спасения, как несносный магистр Кверч снова подал свой скрипучий голос:

— Доволен ли я? Отнюдь! Взгляните в аттестат, господа! Там чёрным по белому написано: «потенциал второй ступени, высший эшелон». А на приборе что? Стрелка едва дотягивает до нижней границы четвёртой! Разница колоссальная! Либо перед нами вопиющая фальсификация документов, либо…

В груди Лизы снова всё оборвалось, и паника накатила с удвоенной силой. Ох уж этот глазастый сморчок!

— Либо адептка пережила сильнейшее нервное потрясение и частичное выгорание каналов, — веско произнёс ректор, поднимая руку и пресекая назревающий спор. Он внимательно, поверх сцепленных пальцев, посмотрел на бледную как полотно девушку. — Скажите, дитя… Нам на рассвете доложили гарнизонные патрули, что в Чёрном бору нынче ночью нашли следы жестокой схватки и сгоревший экипаж. Это, случайно, не на ваш обоз напали в лесу?

Лиза, у которой от всех этих эмоциональных качелей совершенно отнялся язык, лишь судорожно кивнула, чувствуя, что даже изображать испуг не требуется — её трясло вполне натурально.

— Что ж, это многое объясняет, — сочувственно покачал седой головой глава Академии. — После подобного кошмара удивительно, что ваш необученный дар, вообще, отзывается на проверку, а не заблокировался намертво. Ступайте пока в коридор, голубушка, подождите за дверью. Нам с коллегами необходимо посовещаться и решить, к какому факультету и наставнику вас определить при таких обстоятельствах.

Выйдя в коридор, Лиза прислонилась спиной к прохладной стене, переводя дух. Толпа поступающих в коридоре заметно поредела. Не находя успокоения, девушка нервно теребила снятую перчатку. В голове творился полный кавардак: у неё есть магия! Настоящая! И её не разоблачили! Оставалось лишь надеяться, что этот жёлчный Кверч не убедит комиссию отправить её восвояси.

— Лиза?.. — вдруг раздался за спиной растерянный, до боли знакомый голос. — Это ты?! А что ты здесь делаешь?!

Не веря своим ушам, Лизавета стремительно обернулась. В двух шагах от неё, прижимая к боку стопку пухлых фолиантов, стоял Он, Юрак Зырич. Высокий, статный, с непокорными светлыми вихрами и в неизменном форменном камзоле с небрежно закатанными до локтей рукавами.

В одночасье забыв и про конспирацию, и про образ забитой монастырской мышки, и даже про дурацкие окуляры на носу, Лизавета с радостным вскриком: «Юрак!» — бросилась к возлюбленному и повисла у него на шее, едва не выбив из рук книги.


От переполнявшего её восторга девушка совершенно не заметила, как с лица молодого человека сползла всякая краска, а в голубых глазах вместо обещанного в мечтах безумного счастья отразилась паника. Взгляд Юрака судорожно зашарил по коридору, проверяя, нет ли поблизости лишних свидетелей, и с весьма далёкой от романтики поспешностью он принялся отцеплять от себя крепкие девичьи ручки.

— Тише ты, тише! — шипел он, пятясь и увлекая её в нишу за мраморной колонной. — Ты с ума сошла?! Какими судьбами ты тут очутилась? И что это на тебе за балахон монашеский? А очки зачем нацепила?

— Ах, Юрак, это такая длинная и страшная история! — затараторила Лиза, преданно заглядывая ему в лицо и не замечая, как он лихорадочно пытается отодвинуться подальше. — Тётя Клара вздумала выдать меня замуж за старого барона фон Шишка! Представляешь, того самого, у которого подагра и песок сыплется! Но я же не могла предать нашу любовь, поэтому ночью сбежала через окно и приехала к тебе! И вот я здесь, я поступила, и теперь мы будем вместе каждый день! Правда, здорово?!

С каждым её словом физиономия Юрака вытягивалась всё больше, приобретая синюшный оттенок. Перспектива получить на руки сбежавшую из-под венца провинциальную графиню, которая всерьёз поверила его летнему трёпу, явно не входила в планы третьекурсника.

— Здорово?! — тонким, сорвавшимся голосом переспросил он и тут же напустил на себя выражение глубочайшей, трагической скорби. — Да ты с ума сошла! Ты даже не представляешь, какую роковую ошибку совершила! Ты поступила на первый курс?

— Ну да, вот сейчас решение вынесут на какой факультет… А что такое? Ты не рад? — улыбка Лизы слегка померкла, а в груди неприятно кольнуло. — Летом ты был куда смелее.

— Я смелый тогда, когда нужно. Быть смелым — это ещё не значит, что нужно специально искать неприятности. Нет, я, конечно, безумно счастлив видеть тебя! — горячо зашептал Юрак, вдохновенно прижимая свободную руку к сердцу, но при этом не забывая коситься на лестницу и не давая себя обнимать. — Но ты не знаешь здешних законов! В Академии строжайший устав! Преподавателям и старшекурсникам под страхом немедленного отчисления и магического трибунала запрещено крутить романы с первокурсницами! Считается… этим, как его… использованием служебного и возрастного превосходства!

— Да что ты говоришь?! — ахнула наивная провинциальная графиня, округлив глаза за перламутровыми стёклами. — Но это же несправедливо!

— Это никого не волнует! — трагически взмахнул рукой Зырич. — Ректор лютует, за малейший взгляд в сторону младших адепток выгоняет из академии! Если кто-то прознает, что мы знакомы, меня тут же вышвырнут за ворота, и вся моя жизнь пойдёт прахом! Ты ведь не хочешь погубить моё будущее, Лизонька? Ради нашей любви мы должны соблюдать строжайшую тайну! При людях — ни слова, ни полувзгляда! Делай вид, что видишь меня впервые в жизни!

Лизавета стояла, оглушённая этим потоком красноречия, и пыталась переварить услышанное. Где-то на задворках сознания царапало подозрение, что здесь что-то нечисто, но страх оказаться отвергнутой и потерять последнюю опору в этом мире заставил её проглотить сомнения. Она уже открыла рот, чтобы сообщить возлюбленному о самой главной детали своего маскарада, как тяжёлая дубовая дверь приёмной комиссии со скрипом отворилась.

На страницу:
2 из 3