Тень Медного всадника

Тогда я не понимал до конца его слов. Мне казалось, что правда всегда нужна, всегда полезна, что только тьма боится света. Я был молод и глуп.

Отец мой умер, когда я был на втором курсе. Оказалось, что за его внешней беспечностью, за его философствованием и прожектами скрывались огромные долги. Дом на Пресне пришлось продать за бесценок купцу-старообрядцу, который устроил там молельный дом. Матушка переехала в маленькую квартирку в Лефортово, в двух шагах от военного госпиталя, отпустив последних двух дворовых на волю, чем вызвала гнев соседей, считавших это вольнодумством и даже опасным безумием. Родовое имение, смоленское, с двадцатью душами, чудом удалось отстоять, но оно приносило лишь жалкие гроши, которых едва хватало на пропитание.

Из богатого наследника, которому прочили блестящую карьеру и выгодную партию, я превратился в бедного студента, вынужденного считать каждую копейку. Многие вчерашние друзья, с которыми я пил шампанское и волочился за актрисами, отвернулись. Это было жестокое, но полезное лекарство. Я понял раз и навсегда: в этом мире рассчитывать можно только на себя и на свою голову. Деньги, связи, покровительство – все это может исчезнуть в один день. А то, что умеет твой мозг, что знает твоя память, что говорит тебе твоя совесть – это останется с тобой всегда.

По окончании университета, с трудом, но с отличием, меня определили в Министерство юстиции, в Петербурге. Начал я с самого низа – с мелкого писца, с переписывания бесконечных бумаг, с разбора архивных дел, пыльных, пахнущих мышами и тлением. Ночи напролет я корпел над старыми следственными делами, выискивая ошибки, несоответствия, следы подлога, пытаясь понять логику преступников и логику следователей, которые вели эти дела. Меня заметили. Через пять лет я уже титулярный советник, один из лучших следователей по особо важным делам в столице. Моим мнением дорожили, мои доклады читали с вниманием.

Но был в моем послужном списке один провал. Одно дело, которое я не раскрыл. Которое до сих пор жгло мне душу по ночам.

Дело купца первой гильдии Хлебникова. Старик Хлебников, миллионщик, владелец пароходов и заводов, был найден мертвым в собственном кабинете в своем особняке на Английской набережной. Дверь была заперта изнутри, ключ торчал в замке. Никаких следов взлома. Подозревали всех: молодую жену-красавицу, которая была вдвое моложе его, племянника-мота, который ждал наследства, приказчиков, компаньонов. Я три месяца топтался на месте. Собрал гору улик, допросил больше сотни свидетелей, провел десятки очных ставок, но так и не смог сложить из осколков единую, непротиворечивую картину. Какая-то деталь все время выпадала, какая-то ниточка обрывалась. Преступление осталось безнаказанным. Начальство, скрепя сердце, дело закрыло, списав на несчастный случай – у старика было слабое сердце – или на самоубийство. Но я-то знал: это было убийство. И убийца был умен, хладнокровен и жесток. Настолько умен, что переиграл меня, перехитрил, провел, как мальчишку.

Этот провал жег меня изнутри. Он был занозой, которая не давала покоя. Именно поэтому я не отказался от этой дурацкой командировки в этот Богом забытый город N, хотя мог бы отмазаться, сослаться на занятость, на важные столичные дела. Мне нужно было уехать, сменить обстановку, проветрить голову. И, может быть, найти себе новое дело, которое докажет мне самому, что я еще чего-то стою. Что ошибка с Хлебниковым – случайность, стечение обстоятельств, а не приговор моим способностям.

Засыпая уже под утро, когда ветер за окном немного стих, а петухи начали перекликаться на окраинах города, я вдруг вспомнил еще один матушкин рассказ. Она говорила о прабабке Марфе Ильиничне, которая заперлась во флигеле и никого не пускала. Так вот, по одной из версий, которую матушка слышала от своей матери, прабабка стала затворницей не из-за придворных интриг, а потому что стала свидетельницей убийства. Убийства, которое случилось в тамбовском имении. В имении ее родственников, Шереметевых. Там, где сейчас Богодуховка.

Я сел на диване, обхватив колени руками, и долго сидел так, глядя в темноту. Сердце колотилось где-то в горле. Связь была призрачной, почти мистической, сотканной из совпадений и домыслов. Степка-дурачок из Богодуховки с проломленной головой. Прабабка, бежавшая от тайны в тамбовские леса и запершаяся там на полвека. Семейная легенда о проклятии. И граф Шереметев, который, оказывается, ждет меня здесь.

«Вздор, – сказал я себе решительно. – Совпадение. Матушкины сказки, разыгравшееся воображение после бессонной ночи и встречи с покойником. Не может быть никакой связи через полвека. Не бывает таких совпадений».

Но в глубине души, в том темном, глубоком колодце, где живут все наши родовые страхи, все наши детские кошмары, все то, что мы прячем от себя самих, уже затеплился ледяной огонек. Мне предстояло расследовать убийство крепостного мужика в тамбовской глуши. Обычное, казалось бы, дело. Но я чувствовал кожей: это только начало. И вместе с этим расследованием я, сам того не желая, заглядываю в бездонный колодец собственной семейной истории, на дне которого, быть может, лежит нечто такое, что лучше бы и не видеть вовсе.

Утром меня ждал визит к губернатору. И встреча с капитаном Зуровым. И Богодуховка.

Глава 3. Титулярный советник является к губернатору, знакомится с местным обществом и получает неожиданное предложение.

Утро следующего дня встретило меня серым, свинцовым небом и мелким, противным дождем вперемешку с мокрым снегом. Весна в этих краях, видимо, тоже была дамой с характером: то приласкает ранним теплом, то окатит ледяной водой.

Я привел себя в порядок насколько это было возможно в казенной квартире с продавленным диваном, вечно капающим самоваром и засиженным мухами зеркалом. Мундир мой, хоть и потертый в дороге, был еще ничего, и, прицепив шпагу, я почувствовал себя готовым к визиту к губернатору.

Город N, насколько я успел заметить вчера, был типичным губернским городом средней руки. Несколько мощенных булыжником улиц в центре, деревянные тротуары, собор, присутственные места, гостиный двор с аркадами, где торговали купцы с постными лицами и купчихи в платках, и неизбежный бульвар, где по вечерам прогуливалась местная знать, демонстрируя друг другу наряды, выписанные из Москвы еще при покойной императрице.

Губернаторский дом стоял на главной площади, напротив собора, и представлял собой массивное двухэтажное здание с колоннами и львами у подъезда – львы, правда, облупились и походили на облезлых дворняжек. Швейцар, старый солдат с георгиевским крестом на мундире, принял мою шинель и проводил на второй этаж, в приемную.

Там уже толпились просители: купцы с бородами, помещики в венгерках, один священник с крестом на груди. Все они с любопытством уставились на меня, столичного гостя. Я прошел к секретарю, молодому человеку с прыщавым лицом и пером за ухом, и отдал ему свои бумаги. Тот, пробежав их глазами, вскочил и почтительно доложил, что его превосходительство ждет меня немедленно.

Кабинет губернатора оказался просторным, с высокими окнами, выходящими на собор, с портретом государя императора в золоченой раме и с огромным письменным столом, заваленным бумагами.

Сам губернатор, тайный советник Петр Петрович Крутицкий, оказался мужчиной лет шестидесяти, грузным, с красным лицом и седыми бакенбардами, одетым в просторный сюртук, который не скрывал его внушительного брюшка. Он сидел в кресле и читал какие-то бумаги, но при моем появлении поднял голову и уставился на меня маленькими, колючими глазками.

– А-а, господин Ракитин! – сказал он голосом, в котором слышались и радушие, и настороженность одновременно. – Милости просим, милости просим. С приездом. Каково доехали? Дороги у нас, сами знаете, – он махнул рукой, – не Париж.

– Благодарю вас, ваше превосходительство, – ответил я, отвесив поклон. – Дорогой доволен. Впечатления самые живописные.

Губернатор хмыкнул, не поняв, шучу я или говорю серьезно, и указал мне на кресло напротив стола.

– Садитесь, батенька, садитесь. Дело у вас, конечно, известное: ревизия суда. Формальность, я полагаю. Суд у нас работает исправно, жалоб нет, судья человек почтенный, из местных дворян. Но министерству, видите ли, виднее, – добавил он с легкой обидой в голосе. – Проверяйте, Бог в помощь.

Я кивнул, ожидая продолжения. Губернатор помолчал, поиграл золотым пенсне на шнурке и вдруг спросил:

– А с капитаном Зуровым вы, говорят, уже познакомились? На тракте?

– Имел удовольствие, – осторожно ответил я. – При печальных обстоятельствах.

– Да, да, – губернатор вздохнул и покачал головой. – Нехорошая история. Третий мужик за месяц. И все из одной деревни. Беспорядок. Капитан Зуров, конечно, человек исполнительный, но… – он замялся. – Но, знаете ли, провинция. Темнота, суеверия. Самосуды, может быть. Или разбойники. Хотя, – он нахмурился, – разбойников в уезде нет. Я головой отвечаю.

Он сказал это с такой уверенностью, что я невольно усомнился: откуда такая уверенность? Либо он действительно все контролирует, либо чего-то не договаривает.

– Ваше превосходительство, – начал я, – позвольте спросить. Вчера капитан Зуров обмолвился, что на мое имя есть какой-то запрос из Петербурга. От графа Шереметева. Это так?

Губернатор взглянул на меня с новым интересом. Глазки его заблестели.

– А, вот оно что. Значит, капитан уже успел доложить. Да, есть запрос. Личный. Граф Александр Николаевич Шереметев интересуется вами. Пишет, что наслышан о ваших способностях и просит оказать вам всяческое содействие, а также – если позволят обстоятельства – поручить вам одно частное дело в его тамбовском имении.

– В Богодуховке? – вырвалось у меня.

Губернатор удивленно поднял брови.

– Именно. Вы уже знаете? Откуда? Впрочем, неважно. Да, в Богодуховке. У графа там имение, доставшееся от бабки. Управляющий доносит о каких-то беспорядках. Мужики, видите ли, пропадают. Граф, как человек просвещенный, хочет разобраться сам. Но сам приехать не может – дела, возраст. Вот и просит министерство юстиции, в виде любезности, – губернатор сделал ударение на этом слове, – командировать вас для расследования на месте. Министерство, разумеется, согласно. Так что ревизия суда – это так, для проформы. Главное ваше дело теперь – Богодуховка.

Я молчал, переваривая услышанное. Выходит, не случайность привела меня сюда. Выходит, граф Шереметев специально меня выбрал. Но почему? Чем я, мелкий чиновник, заслужил внимание одного из богатейших людей империи?

– Ваше превосходительство, – спросил я, – а не сказано ли в письме графа, почему он выбрал именно меня?

Губернатор пожал плечами.

– Пишет: «наслышан о проницательности и честности». Да вы, батенька, видно, знаменитость в столице! – он попытался пошутить, но шутка вышла плоской. – А вообще, граф – человек с причудами. Театр свой содержит, крепостных актеров. Меценат. Мать его, говорят, тоже была с причудами. Впрочем, не нам судить.

Он встал, давая понять, что аудиенция окончена.

– Завтра же поезжайте в Богодуховку. Капитан Зуров будет вам помогать. Он человек знающий, хоть и грубоват. А суд подождет. Дел там на неделю, не больше. Успеете. И дай вам Бог удачи.

Он протянул мне руку, и я вышел из кабинета, чувствуя, что попал в какой-то водоворот событий, которые не я выбирал и не я контролирую.

Глава 4 Капитан Зуров рассказывает о Богодуховке, а герой впервые видит проклятое место.

Капитан Зуров ждал меня внизу, в швейцарской. Он стоял у окна, барабаня пальцами по подоконнику, и курил короткую трубку. При моем появлении он обернулся, и я снова увидел его усталое, обветренное лицо с седыми бакенбардами и внимательными светлыми глазами.

– Ну что, господин титулярный советник, – сказал он без предисловий, – получили назначение? Поздравляю. Теперь мы с вами коллеги по несчастью.

– По несчастью? – переспросил я.

– А вы как думали? – усмехнулся Зуров. – Богодуховка – это не просто деревня. Это… – он замялся, подбирая слово, – это гнездо. Гнездо, где уже полвека что-то не так. Пойдемте-ка ко мне, потолкуем. Здесь не место.

Мы вышли на улицу. Дождь прекратился, но небо оставалось серым и низким. Зуров повел меня через площадь к небольшому одноэтажному домику с мезонином, стоявшему в глубине палисадника.

– Моя берлога, – сказал он, отворяя калитку. – Живу один, холост. Собаки, книги да служба – вот и вся семья.

В доме у него было чисто, но бедно. Стол, несколько стульев, этажерка с книгами, на стенах – лубочные картинки и старое, выцветшее знамя в рамке. В углу – киот с иконами, перед которым теплилась лампада. Зуров налил нам по рюмке водки, поставил на стол тарелку с солеными грибами и квашеной капустой и сел напротив.

– Ну, слушайте, – начал он, выпив и закусив огурцом. – Я здесь служу пятнадцать лет. Уезд знаю как свои пять пальцев. И Богодуховку знаю. Деревня как деревня, крестьян душ сто, может, сто двадцать. Помещик – граф Шереметев, но он там никогда не был. Управляющий – немец, Шток, человек сухой, жестокий, мужиков в кулаке держит, но ворует, конечно, потихоньку. Обычная история.

– Так в чем же дело? – спросил я. – Три убийства за месяц – это необычно.

– В том-то и дело, – Зуров нахмурился, – что это не убийства. То есть, может, и убийства, но не обычные. Первый пропал в январе. Кузнец, Андрей Жила, мужик здоровенный, буйный, пьяница. Нашли его в лесу, в двух верстах от деревни, под сосной. Сидит, прислонившись к стволу, мертвый. И никаких следов насилия. Ни ран, ни крови. Только лицо перекошено, словно он увидел что-то страшное перед смертью. Доктор сказал – разрыв сердца. Ну, разрыв так разрыв. Мужик пьющий, сердце и могло не выдержать.

Зуров налил еще по рюмке, выпил, продолжил:

– Второй – в феврале. Пастух, старик лет семидесяти, Тимофей. Его нашли прямо на околице, у оврага. Лежит ничком, в снегу. И опять ни царапины. Тоже сердце? Старик, может, и сердце. Но лицо – то же самое. Перекошено от ужаса.

Он помолчал.

– А третьего вы сами видели. Степка-дурачок. Тут уже явное убийство: удар по голове, тяжелым предметом. Степка был безобидный, слабоумный, его в деревне все жалели. Кому понадобилось его убивать? И главное – зачем?

Я слушал, и мороз пробегал по коже. Два человека, умерших от страха, и один – убитый. И все из одной деревни. Случайность? Не верилось.

– Капитан, – спросил я, – а что говорят в самой Богодуховке? Крестьяне, староста?

Зуров горько усмехнулся.

– А что они скажут? Молчат как рыбы. Староста, Еремеич, мужик хитрый, себе на уме. Говорит: не знаем, батюшка, не ведаем. Господь наказал, не иначе. А в глазах – страх. Дикий, звериный страх. Они боятся. Все боятся. И не меня боятся, не полиции. А чего-то другого.

– Чего?

– Не знаю, – Зуров развел руками. – Может, лешего, может, домового, может, раскольников, которые в лесах живут. Там, за Богодуховкой, леса дремучие, на сотню верст. Скиты там есть, староверы. В правительство не верят, за антихриста считают. Может, они шалят? Но зачем им безобидный пастух и дурачок?

Мы сидели молча. Я думал о том, что рассказывала матушка. О прабабке, о проклятии. Может, в этом и есть разгадка?

– Капитан, – сказал я наконец, – а что вы знаете об истории Богодуховки? Давней? Лет пятьдесят назад?

Зуров посмотрел на меня с удивлением.

– А вам-то зачем? Впрочем… – он задумался. – История есть. Смутная. Еще при покойной императрице Елизавете, говорят, в тех краях какая-то знатная дама жила, затворницей. Из Петербурга приехала и заперлась. Флигель для нее построили отдельный, она оттуда не выходила, только со старухой-нянькой общалась. И священник к ней ездил. Лет тридцать, говорят, так прожила. Или сорок. Потом умерла, похоронили ее на местном кладбище. Могила есть, говорят, каменная плита, но я не видел. А что?

– А фамилия той дамы? – спросил я, чувствуя, как сердце начинает биться быстрее.

– Фамилия? – Зуров наморщил лоб. – Графиня, кажется. Мышецкая? Или Шереметева? Из Петербурга, одним словом. А что?

Я молчал, глядя в окно на серое небо. Мышецкая. Марфа Ильинична Мышецкая, урожденная Шереметева. Моя прабабка. Та самая, что заперлась во флигеле после какой-то страшной тайны.

– Капитан, – сказал я тихо, – эта графиня – моя прабабка. По материнской линии.

Зуров уставился на меня, раскрыв рот. Потом перекрестился.

– Ну и дела, – сказал он медленно. – Ну и дела, господин титулярный советник. Выходит, вы не просто следователь. Выходит, вы свой в этом деле. Очень свой.

– Что вы имеете в виду?

– А то, – Зуров налил еще водки, уже себе и мне, – что, может быть, эти убийства – не просто так. Может быть, они связаны с той старой историей. И если так, то вы, как родственник, имеете право знать. Имеете право копать. Или, наоборот, – он усмехнулся, – имеете право бежать отсюда без оглядки, пока не поздно.

Я посмотрел на него. В его глазах не было насмешки. Была тревога.

– Я не побегу, капитан, – сказал я твердо. – Завтра едем в Богодуховку.

Зуров кивнул, поднял рюмку.

– Ну, с Богом. Чокнемся, что ли, на дорожку. Авось вывезет.

Мы чокнулись и выпили. За окном снова пошел снег с дождем.

Глава 5. Богодуховка. Герой видит деревню, знакомится со старостой и слышит первый рассказ о проклятом месте.

Утро следующего дня выдалось морозным и ясным. Ночью ударил мартовский морозец, дороги схватило ледяной коркой, и ехать стало легче. Зуров сам правил санями, рядом со мной сидел его помощник, молчаливый унтер-офицер **Федотов**, с ружьем за спиной.

Верст пятнадцать мы ехали по тракту, а потом свернули на проселочную дорогу, уходившую в лес. Лес встретил нас тишиной и сумраком. Высокие сосны и ели стояли стеной, засыпанные снегом, ветки гнулись под его тяжестью. Солнце пробивалось сквозь хвою редкими золотыми лучами, но свет этот казался неживым, холодным.

– Красиво, – сказал я, глядя на эту зимнюю сказку.

– Красиво, – согласился Зуров. – Только место гиблое. Глухомань. Ни одной деревни на двадцать верст, только леса да болота. Летом тут комарье – спасу нет. А зимой – тишина. Мертвая тишина.

Вскоре лес расступился, и мы въехали в Богодуховку. Деревня как деревня: две улицы, избы, почерневшие от времени, крытые соломой, колодец посредине, церквушка деревянная на взгорке, маленькая, старая, с покосившимся крестом. У околицы нас встретила стая собак, поднявших лай, и несколько ребятишек в рваных тулупчиках, которые тут же разбежались, увидев начальство.

Староста Еремеич ждал нас у своей избы. Это был мужик лет пятидесяти, с окладистой рыжей бородой и хитрыми, бегающими глазками. Он низко поклонился, снял шапку и застыл в почтительной позе.

– Здорово, Еремеич, – сказал Зуров, спрыгивая с саней. – Принимай гостей. Это из самого Петербурга следователь, по графскому делу. Будет разбираться, что у вас тут творится.

Еремеич поклонился еще ниже, но я заметил, как при слове «графское дело» в его глазах мелькнул страх. Самый настоящий, животный страх.

– Милости просим, барин, – заговорил он, кланяясь. – В избу пожалуйте, отогрейтесь с дороги. Самоварчик поставим, чем Бог послал, угостимся.

Мы вошли в избу. Внутри было чисто, но бедно: лавки, стол, печь, в углу иконы. Пахло щами и кислой капустой. Жена старосты, худая молчаливая баба, подала на стол хлеб, соль, огурцы и поставила самовар.

Я не стал тянуть.

– Сказывай, Еремеич, – начал я, прихлебывая чай из блюдца, – что у вас тут за беда приключилась? Трое мужиков за зиму пропало. Как такое могло случиться?

Еремеич замялся, переступил с ноги на ногу, поглядел на Зурова, потом на меня.

– Да как, барин… Господь, видать, прогневался. Андрюшка Жила, кузнец, тот пьяница был, мог и замерзнуть в лесу. А Тимофей-пастух – старый, сердце прихватило. А Степка… – он вздохнул, – Степку, видать, лихие люди убили. Разбойники. Только где ж им взяться, разбойникам? Нету у нас разбойников.

– Врешь, Еремеич, – спокойно сказал Зуров. – В глаза мне смотри. Боишься ты. Чего боишься?

Староста побледнел, заморгал.

– Да чего мне бояться, ваше благородие? Я при деле, при должности…

– Людей своих боишься, – перебил его Зуров. – Или не людей. Говори, старая холера, не то в острог заберу, там быстро разговоришься!

Еремеич затрясся, упал на колени.

– Ваше благородие! Барин! Не губите! Не могу я сказать! Не велено!

– Кем не велено? – вскинулся я.

Староста молчал, только трясся и кланялся в пол.

– Оставьте, капитан, – сказал я тихо Зурову. – Не так надо.

Я подошел к Еремеичу, поднял его с колен и усадил на лавку.

– Слушай, Еремеич, – сказал я как можно мягче. – Я не злодей, я правду искать приехал. Трое ваших мужиков погибло. Кто-то должен за это ответить. Если вы будете молчать, так и будут гибнуть. Ты этого хочешь? Чтобы еще люди пропадали?

Староста поднял на меня глаза. В них стояли слезы.

– Не хочу, барин. Не хочу. Только… нельзя нам говорить. Клятву мы давали. Еще от стариков.

– Какую клятву?

– Молчать. Про то место. Про Черный овраг.

Зуров и я переглянулись.

– Что за Черный овраг? – спросил я.

Еремеич тяжело вздохнул, оглянулся на дверь, словно боясь, что кто-то подслушивает, и заговорил шепотом:

– За лесом, верстах в трех отсюда, овраг есть. Глубокий, темный. На дне ручей течет, только вода в нем черная, железистая. Место там гиблое. Еще наши деды сказывали: при царе Алексее Михайловиче раскольники там скит сожгли. Спалились сами, со всем скарбом, с иконами, с книгами. И с тех пор нечисто там. По ночам голоса слышны, огни бродят. А кто туда пойдет – либо пропадает, либо умом трогается. И наши мужики… – он запнулся.

– Что ваши мужики?

– Они туда ходили. Все трое. Я же видел! – выкрикнул Еремеич. – Андрюшка Жила, тот пьяный был, хвастался, что клад там найдет. Пошел ночью. Вернулся утром белый, трясся, ни слова не сказал, а через неделю его в лесу мертвым нашли. Тимофей-пастух тоже туда ходил, днем еще, корову искал, что отбилась от стада. Вернулся – бормочет что-то, крестится, а через три дня – готов. А Степка… Степка-дурачок туда все время лазил, грибы собирал. Ему-то что, он не понимал. А в тот раз пошел и не вернулся. Потом на тракте нашли.

Я слушал и чувствовал, как волосы шевелятся на голове. Значит, все трое были на Черном овраге. Все трое видели что-то там. И двое умерли от страха, а третьего убили, чтобы молчал?

– А кто еще знает про овраг? – спросил я.

– Все знают. И никто не ходит. Место проклятое. Только барин один туда ездил, давно.

– Какой барин?

– Давно было. Еще при старой графине. Приезжал из Петербурга, молодой такой, красивый. Спрашивал про овраг, про скит. И ездил туда, один. А после его отъезда графиня и заперлась во флигеле. И больше не выходила.

Я вздрогнул. Молодой барин из Петербурга. Неужели… неужели это был мой дед? Или кто-то из Шереметевых?

– Как звали барина? – спросил я, стараясь, чтобы голос не дрожал.

– Не знаю, барин. Маленький я был. Помню только, что красивый, в мундире, при шпаге. И лошадь у него была белая. А как звали – не ведаю.

Я откинулся на лавку. Круг замыкался. Прабабка, Черный овраг, молодой барин, тайна, от которой она пряталась полвека. И теперь – убийства. Неужели прошлое не умерло? Неужели оно живет в этом лесу, в этом овраге, и требует новых жертв?

– Еремеич, – сказал я твердо, – покажи мне этот овраг. Завтра же.

Староста побледнел еще больше, замахал руками.

– Барин! Господь с вами! Нельзя туда! Пропадете!

– Покажешь, – отрезал я. – Завтра утром. А сейчас – спать. Утро вечера мудренее.

Мы вышли на улицу. Зуров молчал, курил трубку, глядя на темнеющее небо.

– Ну что, титулярный советник, – сказал он наконец, – лезете в самое пекло? Оно вам надо?

– Надо, капитан, – ответил я. – Это теперь не просто расследование. Это моя семья. Мой долг.

Зуров покачал головой, но ничего не сказал. Только поплотнее запахнул шинель.

Ночь в Богодуховке была тихой и морозной. Где-то далеко выли собаки. И мне казалось, что в этом вое слышится не просто звериная тоска, а что-то древнее, темное, что не должно было выходить наружу, но вышло и теперь бродит по лесам, ища новые жертвы.