Дагерротип князя Щетинина

Владимир Кожедеев

Дагерротип князя Щетинина

Глава 1. Начало истории в городе N

Окна тарантаса, видавшего виды и скрипевшего на каждой кочке, были наглухо задернуты парусиной. Майский полдень 1850 года полыхал за пределами дорожной кибитки, превращая её внутренность в подобие печи. Пахло разогретой кожей сидений, полынью, тянувшей с придорожных полей, и терпким табаком.

Коллежский асессор Алексей Петрович Лыков, следователь по особо важным делам при Санкт-Петербургской полиции, уже третьи сутки трясся по Московско-Нижегородскому тракту. Форменный сюртук был расстегнут, а светлый цилиндр лежал на соседнем сиденье, придавленный стопкой казенных бумаг. Лыков ехал в уездный город N., где, по слухам, случилось происшествие, выходящее за рамки обычной уголовщины. В Петербурге шептались, что дело «пахнет не уголовщиной, а большой политикой», и именно поэтому из министерства внутренних дел решили послать не местного заседателя, а столичного сыскаря, имевшего репутацию человека неподкупного и въедливого.

Спутником Лыкова был становой пристав из соседнего уезда, Игнатий Фомич Хлобуев. Тучный мужчина с багровым лицом и усами, пропитанными дорожной пылью, он всю дорогу жаловался на жизнь, начальство и скудость жалованья, временами прикладываясь к походной фляге с бальзамом. Лыков слушал его вполуха, перебирая в голове скупые факты.

В городе N. застрелился помещик, отставной гвардии поручик Дмитрий Гаврилович Олсуфьев. Картежный долг, разорение, тоска – самая что ни на есть обычная история для барской усадьбы. Однако предсмертная записка, по словам присланного фельдъегеря, была странной. В ней не было ни раскаяния, ни распоряжений по имению. В ней было всего три слова, написанных дрожащей рукой: «В этом виноват он». И подпись. Кто такой «он», записка не уточняла.

Но самое главное – вместе с телом помещика в кабинете нашли тело его камердинера, крепостного человека Ермилая. Тот был заколот чем-то острым, похожим на стилет, а в руке его мертвой хваткой была зажата окровавленная фотографическая пластинка. Дагерротип. На пластинке, как докладывали, был запечатлен неизвестный господин в военном мундире образца 1812 года. Местная полиция уже успела постановить, что камердинера убил сам барин перед самоубийством, а пластинка – случайность, след борьбы. Но Лыкова терзало сомнение: зачем умирающему человеку убивать слугу, да еще и вкладывать ему в руку какой-то снимок? Это не укладывалось в прокрустово ложе пьяной ссоры или внезапного помешательства.

– Ну чего вы, ваше благородие, все хмуритесь? – прогудел Хлобуев, раскуривая трубку. – Дело-то ясное. Барин – дуэлянт, картежник. Проигрался в пух. Долгов – воз и маленькая тележка. Опекуны из дворянской опеки нагрянуть должны были со дня на день. Вот и пустил себе пулю в лоб. А холопа, видать, чтобы тот не болтал лишнего про долги или про барышень, прирезал. У нас в губернии это запросто.

Лыков, не оборачиваясь, спросил:

– А фотография? Откуда у крепостного человека, в уездной дыре, дагерротип? И почему в кулаке?

– Так мало ли, – отмахнулся пристав. – Может, барскую вещицу стащить хотел. Баловались господа этой новомодной гильдией. А Ермилка, может, за этим и поплатился.

Лыков промолчал. Его аналитический ум, воспитанный на логике и фактах, отказывался принимать такие простые объяснения. Слишком много случайностей. Слишком много театральности. Смерть не терпит бутафории.

Тарантас въехал в город N. ближе к вечеру. Это был типичный уездный городишко: деревянные тротуары, куры в пыли, пожарная каланча, возвышающаяся над убогими лавчонками, и собор, неуклюже выкрашенный голубой краской. Город спал под солнцем, и лишь тени от заборов медленно удлинялись, наползая на немощеную улицу.

Остановились у единственной приличной гостиницы с вывеской «Трактир „Раздолье“ и номера для приезжающих». Хлобуев, пообещав быть утром, тут же отправился к местному знакомцу, чтобы промочить горло после дороги. Лыков же, сняв номер, первым делом умылся ледяной водой из жестяного рукомойника и велел подать самовар.

Едва он успел переодеться в свежий сюртук, как в дверь постучали.

– Войдите.

На пороге стоял человек неопределенного возраста, одетый в поношенный, но чистый сюртук. В руках он мял картуз.

– Господин Лыков? «Из Петербурга?» —спросил он тихо, оглядываясь через плечо. – Я есть хотел… сообщить. По делу Олсуфьева.

– Кто вы такой? – Лыков встал, насторожившись.

– Я мещанин здешний, аптекарский помощник, Семен Брусникин. – Он переступил с ноги на ногу. – Я тот дагерротип проявлял. Для барина. И.. это… Ермила, покойник, друг мне был. Он за день до смерти прибегал ко мне, белый как мел. И говорит: «Сема, спрячь, – говорит, – фотографию эту. Если со мной что случится, покажи кому надо. Тут, – говорит, – не просто портрет, тут наша погибель».

Лыков почувствовал знакомый холодок в груди – тот самый, что всегда предшествовал раскрытию сложного дела. Запахло не просто уездным убийством, а настоящей тайной.

– И что же на портрете? – спросил он, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

Брусникин испуганно оглянулся на дверь и прошептал:

– Так-то ж и штука, ваше благородие. Человек на портрете – вылитый барин, Дмитрий Гаврилович. Только старый совсем. И мундир на нем не наш, теперешний, а старый, еще александровских времен. И звезда какая-то незнакомая на груди. А на обороте, на пластинке-то, царапкой написано: «Князь Н. 1812 год. Бородино».

В комнате повисла тишина, нарушаемая лишь шипением самовара. Лыков смотрел на аптекарского помощника и понимал, что все его предыдущие умозаключения рушатся, как карточный домик.

1812 год. Бородино. Князь N. И помещик Олсуфьев, как две капли воды похожий на этого старого воина.

– Где пластинка теперь? – резко спросил Лыков.

– Так в полиции, – вздохнул Брусникин. – Забрали как вещдок. Только… только она пустая.

– Как пустая? – не понял сыщик.

– А так. Проявили они, значит, а там ничего. Светлая пластина, и всё. Будто никогда на ней никого и не было. Я потому и пришел, что неладно это. Химия наша, дагерротипная, так не работает. Кто-то засветил пластину. Умышленно. Чтобы следа не осталось.

Лыков подошел к окну. За стеклом догорал закат, окрашивая пыльную улицу в багровые тона, подозрительно похожие на цвет запекшейся крови. Он понял, что это начало длинного и темного пути. Ведь если кто-то уничтожил лицо с дагерротипа, значит, он боится не просто разоблачения. Боится самого имени, которое на нем было. Имени, которое могло связать тихое самоубийство в уездной глуши с великой войной, отгремевшей почти сорок лет назад.

– Ступайте, – тихо сказал Лыков Брусникину. – И никому ни слова. Я сам пойду к следователю.

Оставшись один, он долго смотрел на догорающую свечу. В голове вертелись обрывки мыслей: князь, двойник, Бородино, крепостной с фотографией в мертвой руке. Завтра предстояло осмотреть место преступления. И Лыков знал: в барском кабинете, где пахнет порохом и сиренью из открытого окна, его ждет не просто разгадка смерти, а тайна, которую кто-то очень могущественный хотел похоронить навсегда. Вместе с Олсуфьевым и его верным камердинером.

Глава 2. Предыстория сыщика.

Алексей Петрович Лыков родился в 1815 году, в самый разгар европейского торжества над Наполеоном, в родовом имении отца – сельце Лыковка Тульской губернии. По странной прихоти судьбы, год его появления на свет совпал с годом окончательного падения Империи Бонапарта, словно сама история решила, что новому поколению предстоит разбираться с последствиями побед отцов.

Отец его, Петр Афанасьевич Лыков, отставной секунд-майор, прошедший кампании 1805–1807 годов и тяжело раненный под Прейсиш-Эйлау, принадлежал к тому разряду обедневших дворян, которые гордились древностью рода более, чем звоном монет. Род Лыковых вел свое начало от рязанских бояр, но к XIX веку от былого величия осталась лишь ветхая грамота времен царя Михаила Федоровича, хранимая в киоте рядом с образами, да фамильная гордость, передаваемая из поколения в поколение.

Мать, Наталья Ильинична, урожденная княжна Оболенская, была женщиной тихой, богомольной и болезненной. Она подарила мужу троих детей: старшую дочь Екатерину, Алексея и младшего Петра, умершего во младенчестве. Ее влияние на формирование характера сына оказалось глубоким и незаметным, как течение подземной реки: от нее он унаследовал привычку к вдумчивому молчанию, любовь к чтению житий святых и ту особую наблюдательность, которая позже станет его профессиональным инструментом.

Лыковка стояла на берегу узкой, но быстрой речушки Восьмы. Дом, сложенный из почерневшего от времени бревна, давно требовал починки, но отец, человек гордый и непрактичный, предпочитал тратить последние деньги на пополнение библиотеки и выписку столичных журналов. "Лыковы кормились не от сохи, а от ума и шпаги", – говаривал он, перелистывая "Отечественные записки" в кресле с прорванной обивкой.

Алексей рос среди разговоров о политике, истории и военных кампаниях. В гостиной, где на стенах висели портреты Суворова и Кутузова, бывали интересные люди: отставные офицеры, уездный предводитель дворянства, изредка – заезжие литераторы, сбившиеся с пути в поисках вдохновения в русской глубинке. Маленький Леша, забившись в угол с книгой, впитывал эти разговоры, запоминал жесты, интонации, невысказанные мысли. Уже тогда он замечал, что люди редко говорят то, что думают на самом деле.

Учителями его были домашние наставники – сначала дьячок соседнего погоста, обучивший грамоте, Закону Божию и арифметике, затем недоучившийся семинарист, прививший любовь к латыни и риторике, и, наконец, француз месье Дежарден, бежавший от революции 1830 года и застрявший в России. Именно от него Алексей впервые услышал о Шерлоке Холмсе – вымышленном персонаже английской литературы, который тогда еще не был известен в России, но чьи приключения, публикуемые в парижских газетах, месье Дежарден пересказывал с увлечением. "Смотри, Алексис, – говорил француз, рисуя на бумаге схемы преступлений, – главное – деталь. Маленькая деталь убивает великого злодея".

В 1832 году, семнадцати лет от роду, Алексей отправился в Петербург. Отец, продав последнюю приличную тройку, собрал сыну скромную сумму на обзаведение и отправил с наказом: "Служи, Алексей. Лыковы всегда служили. Не имением, так головой. И помни: честь дороже чина".

Путь в столицу занял две недели. Для юноши, никогда не покидавшего пределов родного уезда, Петербург стал потрясением: гранит набережных, дворцы, туманы, холодный блеск Невы и равнодушные лица прохожих. Он поступил в Императорское училище правоведения – привилегированное закрытое заведение, готовившее будущих чиновников для судебного ведомства.

Училище дало ему систематические знания: римское право, уголовное судопроизводство, философия, политическая экономия. Но главное – оно свело его с людьми, определившими его судьбу. Среди преподавателей особенно выделялся профессор уголовного права Антон Антонович фон Брадке, человек сухой, педантичный, но обладавший редким даром – видеть в студенте не зубрилу, а будущего исследователя человеческой души. Именно он заметил у Лыкова склонность не просто к запоминанию параграфов, а к анализу мотивов преступника.

– Вы, Лыков, не юрист будете, – сказал он как-то после лекции. – Вы будете сыщик. А это разные вещи. Юрист знает, как наказать. Сыщик должен понять, зачем. А понять человека – значит простить его или отправить на виселицу с полным сознанием правоты своего приговора. Это тяжелый хлеб.

Друзей в училище у Лыкова было немного. Он не участвовал в кутежах, не играл в карты, избегал шумных компаний. Ближе других сошелся с князем Владимиром Долгоруковым – молодым человеком из богатой и знатной семьи, который, однако, тяготился светской жизнью и искренне интересовался правом и историей. Эта дружба, несмотря на разницу в положении, продлится много лет и не раз сослужит Лыкову службу: связи Долгорукова, ставшего позже видным сановником, помогали пробивать бюрократические преграды.

Окончив училище в 1837 году с чином титулярного советника, Лыков поступил в Министерство юстиции. Начало было скучным: канцелярская работа, переписка, бесконечные бумаги, пахнущие пылью и сургучом. Он сидел в одном из многочисленных департаментов, разбирал дела о спорных наследствах, мелких кражах и должностных проступках губернских чиновников.

Скука эта длилась три года. Перелом наступил случайно.

В 1840 году в Петербурге произошло громкое убийство – зарезали ростовщика, старика-еврея, у которого, по слухам, хранились огромные суммы. Дело поручили опытному следователю, но тот зашел в тупик. Лыков, случайно проходивший мимо кабинета, увидел на столе вещественные доказательства – окровавленный нож и клочок бумаги с полустертыми цифрами. Бумага была измазана чем-то жирным. Профессор фон Брадке учил его обращать внимание на детали. Лыков попросил разрешения взглянуть и через час принес начальнику свои соображения: цифры на бумаге – это номера ломбардных квитанций, а жирное пятно – след пальца человека, который только что держал свежую сайку. "Убийца, – сказал он, – скорее всего, из простонародья, недавно брал хлеб у булочника рядом с ломбардом". Начальник сначала отмахнулся, но из вежливости проверил. Булочник вспомнил постоянного покупателя – подмастерье из портновской мастерской, который в тот день был неестественно весел и много пил. Убийцу взяли через сутки. Он сознался.

Этот случай изменил всё. О молодом чиновнике заговорили. Его перевели в сыскную часть столичной полиции. Началась настоящая работа.

К 1850 году Алексей Петрович Лыков был уже коллежским асессором – чин, соответствовавший VIII классу и дававший потомственное дворянство тем, кто его еще не имел (Лыков имел, но родовое, что не отменяло важности чина в табели о рангах). За плечами была дюжина раскрытых дел, от уличных грабежей до запутанных дворянских убийств на почве страсти и долгов.

Его методы работы современникам казались странными, почти чудаческими. В то время как обычный полицейский чиновник полагался на доносы, слухи и порой грубую силу, Лыков предпочитал наблюдение и логику. Он мог часами стоять на месте преступления, рассматривая расположение предметов. Он опрашивал не только господ, но и дворников, извозчиков, кухарок, лакеев – тех, кого в полиции обычно не замечали, считая частью меблировки. "Человек низкого звания, – говорил он своим помощникам, – видит то же, что и высокого, но не знает, что скрывать. Потому он часто говорит правду".

Сослуживцы относились к нему по-разному. Одни уважали за неподкупность и ум, другие побаивались, третьи считали гордецом и выскочкой. Лыков действительно держался особняком. Он не пил с товарищами, не бывал в публичных домах, редко посещал балы и театры. Жил скромно, в наемной квартире на Васильевском острове, получая жалованье в 1200 рублей серебром в год – сумма по тем временам достаточная для одинокого человека, но без излишеств.

В работе он был дотошен до педантизма. Бумаги вел аккуратно, каждую улику описывал подробно, стараясь предвидеть возможные возражения прокурора или адвоката. У него была привычка записывать свои мысли в особую тетрадь, которую он называл "Журналом наблюдений". Туда заносились не только факты, но и предположения, догадки, порывы интуиции – то, что не имело места в официальном протоколе, но часто оказывалось важнее формальных доказательств.

В личной жизни Лыкова была лишь одна история, оставившая глубокую зарубку на сердце.

В 1844 году он познакомился с Елизаветой Григорьевной Строгановой, дочерью обедневшего, но знатного дворянина. Она была красива той спокойной, внутренней красотой, которая не требует ярких нарядов и громких фраз. Они встречались около года. Лыков, обычно сдержанный, впервые позволил себе мечтать о семейном счастье. Однако свадьба не состоялась.

В 1845 году отец Елизаветы, Григорий Аркадьевич, был замешан в темной истории с подделкой векселей. Дело попало к Лыкову. Он вел расследование честно, без скидок на будущее родство. Доказательства вины старика были неопровержимы. Григорий Аркадьевич, не выдержав позора, застрелился. Елизавета, считая, что Лыков мог "не заметить" или "смягчить" улики ради любви, но предпочел долг, разорвала помолвку. Больше они не виделись.

Этот случай наложил отпечаток на весь его дальнейший характер. Он стал еще более замкнутым, еще более сосредоточенным на работе. "Чувства обманывают, – говорил он себе, – только факты никогда не лгут". С тех пор женщин в его жизни не было, если не считать старушки-экономки, приходившей дважды в неделю готовить обед.

В 1850 году он жил один. В его квартире на Среднем проспекте царил спартанский порядок: дубовый стол, заваленный бумагами, этажерка с книгами по праву и истории, диван с жесткой спинкой, на котором он спал, и несколько дагерротипов на стене: отец в мундире с протезом вместо левой руки (после ранения под Прейсиш-Эйлау он носил железный крюк, искусно скрытый под перчаткой), мать в чепце с кружевами и сестра Катя с мужем – провинциальным врачом, уехавшая в Саратов.

По утрам, если не было срочных вызовов, он пил кофе – единственная роскошь, которую себе позволял, – и просматривал газеты. "Северная пчела", "Санкт-Петербургские ведомости". Искал не политику, а хронику происшествий, заметки о преступлениях, странных смертях. Часто его догадки о связи событий, разбросанных по разным губерниям, позже подтверждались – он умел видеть систему там, где другие видели случайность.

Начальство ценило его, но не слишком жаловало. Для высокопоставленных чиновников он был "этой занозой", "ходячей совестью", которую неудобно было ни повысить, ни обойти наградой. Слишком умен, слишком независим. В Министерстве внутренних дел поговаривали, что Лыкова стоило бы перевести в провинцию, чтобы не мозолил глаза столичному начальству, но каждый раз возникало сложное дело, с которым никто, кроме него, справиться не мог. И его оставляли.

Так случилось и сейчас. Убийство в городе N. с загадочным дагерротипом и странной предсмертной запиской требовало человека, способного мыслить нестандартно. Министр внутренних дел граф Перовский, узнав о деталях дела, сказал коротко: "Пошлите Лыкова. Этот вынюхает правду даже из-под земли".

И вот теперь Алексей Петрович стоял у окна гостиничного номера, вглядываясь в сгущающиеся сумерки над уездным городом. Чутье подсказывало ему, что это не просто очередное убийство. Что-то здесь было связано с войной, с тайнами сорокалетней давности, с людьми, которые давно должны были умереть, но чьи имена всё еще имели власть над живыми. Он зябко повел плечами, хотя в комнате было душно. "Князь N. Бородино, – повторил он про себя. – Интересно, кого ты так напугал, старый воин, что твой портрет пришлось уничтожать через столько лет?"

Ответы ждали его завтра, в остывшем кабинете помещика Олсуфьева, где на полу еще должны были сохраниться следы крови – и старой, и совсем недавней, пролитой уже в мирное время.

Когда за аптекарским помощником Брусникиным закрылась дверь, Лыков еще долго сидел неподвижно, глядя на оплывающую свечу. Мысли его текли медленно и тяжело, как смола по стволу сосны. Он думал о князе N., о Бородине, о засвеченной пластинке. Но краем сознания всё время цеплялся за своего недавнего спутника – станового пристава Игнатия Фомича Хлобуева.

Было в этом толстом, красномордом, вечно пьющем человеке что-то, что не давало покоя. Не фальшь – фальшь Лыков чуял за версту. А именно что-то другое. Какая-то несообразность, нестыковка между внешним обликом и внутренним содержанием. Хлобуев слишком старательно изображал из себя законченного провинциального дурака и пьяницу. Слишком громко жаловался на жизнь. Слишком часто прикладывался к фляге. И при этом – Лыков отметил это еще в тарантасе – глаза у него оставались трезвыми. Совершенно трезвыми. И смотрели они не тупо, а внимательно, цепко, по-хозяйски ощупывая каждую мелочь.

"Кто ты такой, Игнатий Фомич?" – подумал Лыков, задувая свечу.

Ответ на этот вопрос пришел наутро, и пришел самым неожиданным образом.

Глава 3. Игнатий Фомич без маски.

Утро в городе N. встретило Лыкова колокольным звоном и густым запахом сена, пыли и печеного хлеба, тянувшим с базарной площади. Он вышел на крыльцо гостиницы, намереваясь отправиться в полицейское управление, и нос к носу столкнулся с Хлобуевым.

Становой пристав стоял, прислонившись к забору, и сосредоточенно раскуривал короткую трубку. Вид у него был помятый: сюртук измят, на щеке след от подушки, глаза красные. От него разило перегаром так, что даже извозчичья лошадь на противоположной стороне улицы брезгливо отвернула морду.

– А, ваше благородие! – заулыбался Хлобуев, заметив сыщика. – Изволили почивать? А я вот, грешным делом, у знакомого протодьякона вчера малость засиделся. Человек он божественный, а насчет выпивки – чисто коммерции советник. Ну что, идем в управу? Я дорогу знаю.

Лыков молча кивнул и зашагал рядом. Хлобуев шел, слегка пошатываясь, но ноги ставил удивительно ровно, огибая лужи и колдобины с ловкостью человека, привыкшего ходить по этим улицам.

– Скажите, Игнатий Фомич, – негромко спросил Лыков, когда они завернули за угол, – вы давно в этой должности?

– Да уж годов пять будет, – вздохнул Хлобуев. – Как из военного ведомства поперли, так сюда и приткнулся. Место не больно хлебное, но с голоду не пухнем.

– А до того где служили?

Хлобуев покосился на Лыкова с неожиданной хитрецой.

– А что, ваше благородие, интересуетесь? Думаете, я тут просто так, пьянь уездная, при делегации приставлен? Так оно и есть. Пьянь и есть. – Он засмеялся, но смех вышел невеселым. – А служил я, коли интересно, в Кавказском корпусе. Пятнадцать лет. Под пулями горцев ходил, в разведку лазил, ранен дважды. Имею анну с мечами и бантом и орден Святого Владимира четвертой степени. Только они мне теперь, ордена эти, что мертвому припарки.

Лыков остановился и внимательно посмотрел на своего спутника. Тот стоял, сутулясь, и смотрел в землю. Пьяного вида как не бывало – перед Лыковым стоял военный, старый служака, привыкший к дисциплине и смерти.

– Что же случилось? – тихо спросил Лыков.

Хлобуев помолчал, потом махнул рукой.

– А чего теперь говорить. Дело прошлое. Был у меня друг, поручик, царство ему небесное. Вместе на Кавказе служили, вместе в разведку ходили, вместе водку пили. Он меня, можно сказать, от смерти дважды спасал. А потом… – Хлобуев сжал челюсти так, что желваки заходили под кожей. – Потом его нашли в крепости с простреленной головой. Официально – самоубийство. А я знал, что не сам он. Что свои же, из корпуса, его убрали. За то, что слишком много знал. О поставках гнилых, о воровстве интендантском. Я тогда шум поднял. Рапорт написал. В Петербург хотел ехать. А меня самого – под суд. За пьянство и неисполнение приказов. Разжаловали. Чуть под расстрел не пошел. Спасло только то, что Георгий на груди. Сослали сюда, в эту дыру, становым приставом. Чтобы не рыпался. Чтобы водкой заливал глаза и помалкивал. Я и заливаю. Десятый год заливаю. Только легче не становится.

Он достал флягу, сделал большой глоток и спрятал обратно. Лицо его стало спокойным и каким-то мертвым.

– Так что, ваше благородие, – добавил он, глядя Лыкову прямо в глаза, – вы меня не бойтесь. Я хоть и пьяница, а свое дело знаю. И людей здешних – тоже. Если хотите докопаться до правды, я помогу. Потому что правда – она одна. И я ее, может, за десять лет в первый раз учуял. В вашем деле. Тут тоже пахнет не просто убийством. Тут пахнет тем же, чем и на Кавказе. Казенным воровством и большой кровью, которую хотят списать на несчастный случай.

Лыков смотрел на этого странного человека и понимал, что обрел неожиданного союзника. Или, по крайней мере, проводника в этом темном лабиринте, имя которому – уездный город N.

– Идемте, Игнатий Фомич, – сказал он просто. – Показывайте вашу управу. И рассказывайте всё, что знаете про Олсуфьева и его людей. Только без водки. Голова должна быть ясной.