Сыскнадзор. Книга 2

— А если это обман? — спросил Генри.

— Проверьте, — усмехнулся Король. — Я буду здесь. Ждать. И Розу. Если через час вы не вернётесь — я уйду и больше никогда не появлюсь. А сокровища останутся в канализации до следующего потопа.

Генри спрыгнул с парапета, подошёл к трубе, втянул носом воздух. Запах был отвратительным — сероводород, гниль, старые тайны. Но где-то в этом смраде сквозил тонкий аромат... ландышей. Тот же, что у фон Штольца.

— Странно, — подумал кот. — Откуда в канализации ландыши?

Он полез в трубу. Екатерина Алексеевна — за ним, невидимая, но ощутимая — как холодный ветерок. Подземелье расширялось, превращалось в огромный зал с кирпичными сводами. Где-то капала вода, что-то скреблось, кто-то дышал.

— Генри, — прошептало привидение. — Я чувствую. Здесь не только сокровища. Здесь... люди.

— Какие люди?

— Те, кого ищет полиция. Контрабандисты. Фальшивомонетчики. И... пахнет жасмином.

— Жасмином?! — Генри замер. — Этого не может быть. Эссенцию сожгли. Все пузырьки уничтожены.

— Видимо, не все, — ответила Екатерина Алексеевна. — Кто-то сохранил. И теперь варит новую партию. В канализации. Под прикрытием крыс.

Они двинулись дальше. За поворотом открылась картина: огромный грот, освещённый масляными лампами. Посередине — котёл, в котором кипела зелёная жидкость. Вокруг — столы с колбами, пузырьками, ретортами. У стола стоял человек в чёрном плаще — высокий, худой, с лицом, скрытым капюшоном.

— Варите? — спросил человек. — Варите. Хорошо. Скоро мы вернём миру вкус. Тот самый, который украли люди.

— Это он, — прошептал Генри. — Профессор Безвкусный. Но он же в тюрьме!

— Вышел, — ответила Екатерина Алексеевна. — Или сбежал. Или его выпустили за хорошее поведение.

— Какое поведение? Он превращал людей в крыс!

— Тогда, — императрица помолчала. — Тогда это его двойник. Или ученик. Или сын. Генри, мы должны остановить его.

— А карта? А сокровища?

— Карта подделка, — вздохнуло привидение. — Это ловушка. Король Крыс работает на профессора. Он заманил тебя сюда, чтобы...

— Чтобы что?

— Чтобы превратить в крысу. Или в кота-ректора. Не знаю. Но это опасно.

Генри хотел было броситься на профессора, но в этот момент из темноты выскочили крысы — десятки, сотни — и окружили его. Впереди, на бочке, стоял Король Крыс.

— Генри, — сказал он. — Ты попался. Эссенция почти готова. Через минуту ты выпьешь её и станешь навсегда... кем? А кем мы решим. Может, крысой. Может, тараканом. Может, сметаной. Решать тебе?

— Не надо сметаной, — сказал Генри. — Сметану я люблю есть, а не быть.

— Вот и договорились, — улыбнулся Король. — Пей.

Он протянул коту стакан с зелёной жидкостью. Генри смотрел на неё, нюхал, и в этом запахе смешалось всё: жасмин, мята, лаванда, ландыши и ещё что-то очень родное — друг. Запах Мышкина.

— Прощай, друг, — прошептал кот и зажмурился.

И в этот момент Екатерина Алексеевна стала видимой, схватила стакан и выплеснула его содержимое в лицо Королю Крыс.

— Пей сам, — сказала она. — И не мучай кота.

Крыса заверещала, забилась, и прямо на глазах начала превращаться... в человека. Маленького, лысого, с пенсне.

— Профессор Безвкусный! — заорал Генри. — Ты — Король Крыс?!

— Я — всё, — прохрипел профессор. — Я — Король. Я — химик. Я — бог. Я хотел превратить тебя, чтобы ты стал моим слугой. Но не вышло.

— Не вышло, — сказал Генри и прыгнул ему на голову. — А теперь — сдавайся.

Он начал чесать профессора за ухом. Тот засмеялся, потом заплакал, потом заорал.

— Щекотно! — кричал он. — Прекрати!

— Прекращу, если скажешь, где настоящие сокровища.

— В котле! — заорал профессор. — Под зелёной жидкостью! Золото, серебро, драгоценности!

Генри заглянул в котёл. На дне, под слоем эссенции, блестели монеты, ложки, вилки, императорская корона (вторая, парадная), и... сметанница Екатерины Великой.

— Екатерина Алексеевна, — сказал Генри. — Ваша сметанница нашлась.

— О! — обрадовалась императрица. — Наконец-то! Я в ней сметану ела 250 лет назад. Вкусно было.

Они вытащили сокровища, профессора связали его же лабораторным халатом. Крысы, увидев, что их король — человек, разбежались.

— Генри, — сказала Екатерина Алексеевна. — Вы победили.

— Мы победили, — ответил кот. — Без вас я бы не справился.

— Без вас — я бы не знала, что сметанница существует, — улыбнулась императрица. — Идём. Мышкин ждёт.

В кабинете на Офицерской их встречали овациями. Мышкин обнял Генри, Мурка лизнула в нос, Лизы (обе) принесли сыр. Император, узнав о возвращении сокровищ, пожаловал Генри титул «Кот-герой канализации» и прислал банку сметаны с золотой каёмкой.

— Генри, — сказал Мышкин, когда они сели за стол. — Ты рисковал собой. Опять.

— Риск — благородное дело, — ответил кот, слизывая сметану. — Особенно когда награда — сметана.

— А профессор? — спросила Мурка.

— Профессор снова в тюрьме, — усмехнулся Генри. — На этот раз — надолго. Ему добавили статью за подделку документов и незаконное использование крыс.

— А крысы?

— Крысы разбежались. Роза осталась в сапоге. Исправляется.

Генри доел сметану, облизнулся и лёг на подоконник. За окном уже светало. Петербург просыпался, и где-то в этом городе, в канализации, остались невыловленные преступники. Но это — завтра.

А сегодня — победа.

Сладкая, как сметана.

Глава 4.

Прошла неделя с момента разгрома подпольной лаборатории в канализации. Профессор Безвкусный сидел в тюрьме, крысы разбежались, сокровища вернулись в императорскую сокровищницу. Казалось, можно выдохнуть и наслаждаться спокойной жизнью. Но спокойная жизнь для Мышкина и Генри — понятие относительное.

Всё началось с того, что в Эрмитаже объявились… три профессора Безвкусных. Один — в египетском зале, рассматривал саркофаги и делал пометки в блокноте. Второй — в античном зале, трогал амфоры и нюхал оливковое масло. Третий — в картинной галерее, стоял перед Даной Рембрандта и утверждал, что «у женщины неправильный вкус».

Директор Эрмитажа, старый академик Шишкин (не путать с художником), был в панике.

— Господин Мышкин! — закричал он в трубку оптического телеграфа (новшество 1824 года). — У нас тут трое одинаковых профессоров! Они ходят по залам, пугают посетителей, а один даже попробовал на вкус греческую статую! Откусил кусочек мрамора! Говорит, что проверяет на подлинность! Приезжайте немедленно! С котом! Который нюхает!

Мышкин, Генри, Мурка и Екатерина Алексеевна прибыли в Эрмитаж через час. Императрица-привидение, кстати, очень обрадовалась возможности посетить музей, который при жизни не успела достроить.

— О, а вот здесь я хотела поставить туалет, — сказала она, паря под потолком. — А здесь — комнату для икры. Не успела. Царствие Небесное помешало.

— Екатерина Алексеевна, — перебил Генри, — вы не могли бы сосредоточиться? Нам нужно поймать трёх профессоров.

— А их нужно ловить? — удивилась императрица. — Может, они просто экскурсанты? Такие же привидения, как я?

— Один откусил кусок статуи, — напомнил Мышкин.

— Тогда это вредитель. Хотя статуя — гипсовая. Не жалко.

Они вошли в египетский зал. Профессор №1 стоял у саркофага и пытался открыть крышку.

— Не надо! — крикнул Мышкин. — Это экспонат!

— А мне нужно проверить, не спрятана ли внутри эссенция, — обернулся профессор. — Я — Безвкусный. Я знаю, где искать.

— Вы — Безвкусный? — переспросил Генри. — А кто же тогда сидит в тюрьме?

— Это мой брат, — ответил профессор №1. — Идиот. Он не понял моей идеи. Я хотел не отнимать вкус, а улучшать его. А он начал воровать сокровища. Мы разругались. Теперь я работаю в одиночку. И ищу древние рецепты. В саркофагах.

— А ваши другие братья? — спросила Мурка.

— В античном зале и в картинной галерее. Тройняшки. Мы похожи, но разные по убеждениям. Я — за улучшение вкуса. Второй — за возвращение вкуса древним грекам. Третий — считает, что картины должны пахнуть. Мы спорим. Но мы не преступники.

— А откусанный мрамор? — спросил Мышкин.

— Это был несчастный случай, — вздохнул профессор. — Я споткнулся. И рука… сама собой… откусила. Мрамор безвкусный. Кстати.

Генри понюхал профессора. Тот пах чернилами, пылью и… мятой. Не жасмином — мятой.

— Он не врёт, — сказал кот. — Но и не договаривает.

— Что вы скрываете? — спросил Мышкин.

— Я ищу рецепт «Эссенции Справедливости», — признался профессор. — Она возвращает украденный вкус тем, кого обидели. Мои братья хотят её уничтожить. А я — найти и использовать.

— А где она?

— В саркофаге, — профессор указал на древний гроб. — Под мумией. Я чувствую запах.

Генри подошёл к саркофагу, залез внутрь (мумия, к счастью, оказалась муляжом) и вытащил… маленький пузырёк. С мутной жидкостью. Без запаха.

— Это она? — спросил Мышкин.

— Она, — профессор прослезился. — Я искал её десять лет. Отдайте. Я верну вкус миллионам. Бесплатно.

— А братья?

— Братья — за тем, чтобы этот рецепт исчез. Они считают, что только страдание заслуживает вкуса. А я — что каждый имеет право на счастье. Даже если это счастье — вкус ухи.

— Генри, — Мышкин посмотрел на кота. — Что делать?

— Отдать, — сказал Генри. — Но под присмотром. Мы поедем с ним. И будем контролировать. А братьев арестуем. Они — преступники. Они украли императорские сокровища. И прячут их в Эрмитаже.

— Где? — спросил Мышкин.

— В античной амфоре, — ответил профессор №1. — Второй брат положил туда золото, чтобы никто не нашёл. А третий брат — в картину Рембрандта. За раму. Я видел.

Они пошли в античный зал. Профессор №2 стоял у амфоры и поливал её уксусом.

— Что вы делаете? — заорал Мышкин.

— Очищаю, — ответил профессор. — Амфора должна пахнуть вином. А пахнет мышами. Это неправильно.

— А золото? — спросил Генри.

— Какое золото? — профессор побледнел.

— То, что внутри.

Генри залез в амфору (с трудом, потому что горлышко было узким) и вытащил свёрток с императорскими червонцами.

— Арестован, — сказал Мышкин. — За кражу.

— Но я хотел как лучше! — закричал профессор №2.

— Как лучше — это не красть, — ответил Генри. — Это главное правило. Даже для профессоров.

Они пошли в картинную галерею. Профессор №3 стоял перед Даной Рембрандта и брызгал на неё духами.

— Это музей! — крикнул Мышкин. — Вы портите картину!

— Я улучшаю, — сказал профессор №3. — Женщина на портрете должна пахнуть розами. А пахнет краской и плесенью. Это неправильно.

— А золото? — спросил Генри.

— Какое золото? — профессор попятился.

Генри залез за раму (рискуя сломать усы) и вытащил второй свёрток — с драгоценностями.

— Вы арестованы, — сказал Мышкин. — Все трое. За кражу, порчу музейных экспонатов и моральный ущерб.

— А как же рецепт «Эссенции Справедливости»? — спросил профессор №1.

— Рецепт останется у нас, — ответил Генри. — Мы проверим его. Если он безопасен — вернём. Если нет — уничтожим.

— А если он вкусный? — спросила Мурка.

— Тогда съедим, — усмехнулся Генри. — Шутка. Отдадим учёным. Пусть изучают.

Профессоров увели. Эрмитаж вздохнул с облегчением. Директор Шишкин пожал руку Мышкину, погладил Генри и подарил музею новый экспонат — пузырёк с эссенцией (временно). Екатерина Алексеевна осталась на ночь в Эрмитаже, чтобы, как она выразилась, «поностальгировать».

— Генри, — сказал Мышкин, когда они вернулись в кабинет. — Ты сегодня снова спас музей. И сокровища. И вкусы.

— Я спас справедливость, — поправил кот. — Остальное — сопутствующее.

— А что ты думаешь о трёх профессорах?

— Они — жертвы своего гения, — вздохнул Генри. — Один хотел добра, второй — порядка, третий — красоты. А получилось — преступление. Потому что добро, порядок и красота без закона — это хаос.

— Ты философ, — сказал Мышкин.

— Я кот, — ответил Генри. — Коты — это живые философы. С усами.

Он лёг на подоконник, потянулся и закрыл глаза. Мурка легла рядом. Лизы (обе) засопели в сапогах. Екатерина Алексеевна прислала из Эрмитажа телеграмму-призрак: *«Всё спокойно. Мумии не шевелятся. Часовые не видят. Скоро вернусь. Икру не забыть»*.

— Генри, — спросил Мышкин. — А ты веришь, что эссенция справедливости существует?

— Верю, — ответил кот. — Она внутри нас. Просто не все знают, где крышка.

— Крышка?

— Ну да. Как у сметаны. Откроешь — и вкусно. Закроешь — и скучно. Справедливость — это когда крышка всегда открыта. Для всех.

— А для преступников?

— Для преступников — закрыта, — усмехнулся Генри. — Пока не исправятся. Тогда — открываем. И даём попробовать.

— А что даём?

— Сметану, — зевнул кот. — Это самое справедливое блюдо.

Он заснул, и ему снилась огромная миска, полная сметаны, в которой плавали три маленьких профессора и кричали: «Мы поняли! Вкус — это ответственность!» А сметана булькала и отвечала: «Наконец-то до вас дошло».

— Генри, — прошептал Мышкин, укрывая кота пледом. — Ты — лучший.

— Знаю, — ответил Генри во сне и улыбнулся.

А в Эрмитаже, в египетском зале, мумия (которая всё-таки была не совсем муляжом) приоткрыла один глаз и прошептала:

— Эссенция справедливости… Хорошая штука. Жаль, меня не угостили.

Глава 5.

После разоблачения трёх профессоров Безвкусных жизнь в Эрмитаже, казалось, вошла в привычное русло. Экспонаты стояли на местах, смотрители дремали у входа, и даже привидение Екатерины Великой, ночевавшее в картинной галерее, жаловалось только на сквозняки. Но ровно через два дня случилось нечто, что заставило побледнеть самого директора Шишкина.

Египетский зал, в три часа ночи, огласился странным звуком. Не скрипом, не шорохом — чиханием. Чихнула мумия. Та самая, которую профессор Безвкусный №1 пытался открыть. Та самая, которая считалась муляжом, но оказалась настоящей (как выяснилось позже, из-за ошибки реставраторов).

— Апчхи! — сказала мумия голосом, похожим на скрип несмазанной повозки. — Кто здесь? Почему так пыльно? И где моя кошка?

Смотритель, дежуривший в ту ночь, выбежал из зала с криком «Караул!», поскользнулся на натёртом паркете и сломал ногу. На его счастье, в Эрмитаже ночевала Екатерина Алексеевна, которая услышала чихание, увидела мумию (сидящую на саркофаге и потирающую бинты) и мгновенно понеслась на Офицерскую.

— Мышкин! Генри! — заорала императрица-привидение, врываясь в кабинет как ураган. — Вставайте! Мумия ожила! Она чихает! Она просит кошку! Я не шучу!

Мышкин, спавший на диване, свалился на пол. Генри, дремавший на подоконнике, выпустил когти и зашипел. Мурка проснулась, Лизы (обе) заверещали в сапогах, а Сметана №3 перепугалась и забулькала так громко, что её было слышно на соседней улице.

— Какая мумия? — спросил Мышкин, протирая глаза.

— Египетская, — ответила императрица. — Та, которую профессор трогал. Она теперь ходит. И чихает. И требует кошку. Ей за две тысячи лет, а она всё помнит.

— Чего помнит? — спросил Генри.

— Свою кошку. Которую замуровали вместе с ней. Фараон приказал. Чтобы душа в загробном мире не скучала.

— Кошку — в саркофаг? — возмутился Генри. — Это жестоко!

— Это традиция, — вздохнула Екатерина Алексеевна. — У нас тоже на Руси иногда любимых коней хоронили. Но кошек — реже.

— Ладно, — сказал Мышкин, натягивая штаны. — Едем. Генри, ты готов встретиться с древнеегипетским призраком?

— Я готов встретиться с кем угодно, — ответил кот. — Главное, чтобы этот кто-то не чихал на мои усы.

Эрмитаж ночью выглядел как декорация к готическому роману. Луна светила в окна, статуи отбрасывали длинные тени, а в египетском зале горела единственная масляная лампа, которую забыл погасить смотритель. Мумия сидела на саркофаге, перебирала бинты и тихо напевала что-то на древнеегипетском — похожее на заклинание или на колыбельную.

— Здравствуйте, — сказал Мышкин, входя в зал. — Вы… вы говорите по-русски?

— Говорю, — ответила мумия. — Языки — моя страсть. При жизни выучила двадцать. Загробный мир заставил выучить ещё десять. Русский — красивый, но сложный. Особенно ваши падежи.

— А как вас зовут? — спросил Генри, принюхиваясь. Мумия пахла ладаном, пылью и… немного котлетой. Видимо, бальзамирование было неидеальным.

— Нефертити, — сказала мумия. — Но это не та Нефертити, о которой вы думали. Я — простая принцесса из пятой династии. Любила кошек, песок и икру (хотя у нас икры не было, но я мечтала). Вы не могли бы найти мою кошку? Её мумия где-то здесь. В соседнем саркофаге. Её зовут Бастет. Она рыжая, как солнце. И очень ласковая.

— Ваша кошка тоже мумия? — переспросил Генри с ужасом.

— Ну да. Мы фараоны, мы всё мумируем. Даже мышей.

Генри побледнел (насколько может побледнеть рыжий кот) и отступил на шаг.

— Я не буду нюхать мумию кошки! — сказал он. — Это неуважение!

— А ты ей понравишься, — улыбнулась Нефертити. — Бастет любила живых котов. И она не кусается. Почти никогда.

— Почти? — переспросил Мышкин.

— Ну, если её разбудить неправильно — может и цапнуть. Но вы разбудите правильно. С молоком и лаской.

Мышкин открыл соседний саркофаг. Внутри, на бархатной подушке, лежала маленькая мумия кошки — завёрнутая в льняные бинты, с золотыми глазами (инкрустированными) и с оскаленными зубками.

— Генри, — сказал Мышкин. — Твоя задача — разбудить её. Но аккуратно.

— А если она укусит? — спросил кот.

— Тогда ты будешь похож на меня, — сказала Мурка. — С прокушенным ухом. И это будет романтично.

— Не романтично, — вздохнул Генри. — Но приказ есть приказ.

Он подошёл к кошачьей мумии, понюхал её, чихнул и тихо мяукнул.

— Бастет, — сказал он. — Твоя хозяйка зовёт. Просыпайся. Древний Египет кончился. Наступил век пара и сметаны.

Мумия кошки зашевелилась. Бинты затрещали. Золотые глаза открылись. И маленькая, сухая, но живая кошка выбралась из саркофага, потянулась и сказала:

— Мяу. Где молоко?

— Она говорит! — заорала Мурка.

— Она — мумия, — напомнил Генри. — Мумии умеют всё. Даже говорить. Даже чихать. Даже требовать молоко.

Нефертити со слезами на глазах (настоящими, солёными) обняла свою кошку.

— Бастет! — воскликнула она. — Ты жива!

— Я — мумия, — ответила кошка. — Это не совсем жизнь. Но лучше, чем ничего. А где мы?

— В Эрмитаже, — сказал Мышкин. — Это музей. Здесь показывают древности.

— А мы — древности? — спросила Бастет.

— Вы — экспонаты, — вздохнул Мышкин. — Но мы можем договориться о ночных прогулках. Главное — не пугать смотрителей.

— А молоко? — повторила Бастет.

— Будет молоко, — пообещал Генри. — И сметана. И рыба. Но за всё нужно работать.

— Работать? — удивилась мумия кошки. — За две тысячи лет я забыла слово «работа». Моей работой было спать на коленях у фараона.

— Вашей работой будет спать на коленях у Мышкина, — сказал Генри. — И нюхать преступников. И ходить с нами на задания. Согласны?

Бастет посмотрела на Нефертити. Та кивнула.

— Согласна, — сказала мумия кошки. — Но только если мне не придётся мыться. Я древняя, я не люблю воду.

— Договорились, — сказал Мышкин. — Добро пожаловать в команду.

Вернувшись в кабинет, они устроили мумиям отдельное место — на книжной полке, рядом с атласом звёздного неба. Нефертити села на томик Пушкина, Бастет свернулась на «Истории государства Российского». Екатерина Алексеевна парила под потолком и рассматривала новеньких.

— А она не будет меня есть? — спросила императрица, указывая на кошачью мумию.

— Я ем только сметану, — ответила Бастет. — И рыбу. Привидения несъедобны. Я пробовала. В Фивах.

— В Фивах водятся привидения? — удивился Генри.

— Водятся. Особенно в храмах. Но они безвкусные.

— Как и вся загробная жизнь, — вздохнула Нефертити. — Тоска. Хорошо, что теперь у нас есть вы. И Эрмитаж по ночам. И сметана.

— А ваша мумия? — спросил Мышкин. — Она не развалится при ходьбе?

— Сохранилась хорошо, — гордо ответила принцесса. — Египетские бальзамировщики — лучшие в мире. Даже спустя тысячи лет я могу чихать, ходить и требовать справедливости.

— А вы не хотите вернуться в Египет? — спросила Мурка.

— Зачем? — удивилась Нефертити. — Там сейчас пустыня, туристы и криминал. А здесь — культура, либерализм и котлеты по-киевски. Мне нравится.

— И коты, — добавила Бастет, ластясь к Генри. — Ты пахнешь сметаной. Это хорошо. Дай понюхать ещё.

Генри нехотя подставил усы. Мумия кошки обнюхала их, чихнула (но безвредно) и сказала:

— Ты — настоящий. И усы — красивые. У моего фараона были такие же. Правда, он их брил. Глупый.

— Мой Мышкин не бреет, — гордо сказал Генри. — Он уважает котов.

— Молодец, — Бастет посмотрела на Мышкина. — Будешь жить долго.

— Спасибо, — улыбнулся Мышкин.

Они легли спать. Мумии устроились на книжной полке, Екатерина Алексеевна — в стене, Генри и Мурка — на подоконнике. Лизы (обе) — в сапогах, Сметана №3 — в плошке. Всё было тихо, мирно и необычно.

— Генри, — прошептал Мышкин. — Ты не боишься, что мумии оживут по-настоящему и захотят вернуться в прошлое?

— Не боюсь, — ответил кот. — Прошлое — это как старая сметана. Тоже вкусная, но с душком. А настоящее — свежее. И в нём есть мы. И Эрмитаж. И приключения.

— А любовь? — спросила Мурка.

— И любовь, — кивнул Генри. — Даже мумии любят. Особенно кошек.

Он закрыл глаза и заснул. Ему снились пирамиды, песок, фараоны и огромная миска сметаны, которую подавала мумия кошки с криком: «Это тебе за две тысячи лет ожидания!». И это был странный, но приятный сон.

— Спокойной ночи, Генри.

— Спокойной ночи, Мышкин.

— Спокойной ночи, древний мир, — сказал кот и улыбнулся во сне.

А в Эрмитаже, в египетском зале, пустой саркофаг тихо скрипнул крышкой. Изнутри донёсся шёпот:

— Вот так всегда. Придут, разбудят, уведут. А кто здесь останется? Я. Один. Замкнутый. И никто не спросит, как меня зовут.

Но это был просто сквозняк.

Или нет?

Глава 6.

Прошло три дня с момента, как мумии Нефертити и Бастет поселились в кабинете Мышкина на Офицерской. За это время древние гости успели привыкнуть к самовару, заинтересоваться сметаной и даже однажды попытались почистить бинты утюгом (пришлось вызывать пожарных). Но самое странное произошло не в кабинете, а в Эрмитаже, куда Мышкин и Генри отправились для составления описи "воскресших" экспонатов.

— Генри, — сказал Мышкин, входя в египетский зал, — ты не находишь, что здесь чего-то не хватает?

— Не хватает мумии, — ответил кот, принюхиваясь. — Вон тот саркофаг, что стоял у стены, — пуст. А на крышке — записка.

Они подошли к саркофагу. Внутри — только пыль, старые бинты и маленький клочок папируса. На папирусе было написано иероглифами, по-древнеегипетски, но Мышкин, как оказалось, знал древнеегипетский (сказались три года обучения в гимназии, где преподавал бывший миссионер).

«Я — Тутмос, брат фараона. Я не хочу быть мумией. Я хочу жить. Я ушёл в шкаф. Ищите там. Подпись: Тутмос, который обижен».

— В шкаф? — удивился Генри. — Какой шкаф?

— Вон там, — показал Мышкин на массивный дубовый шкаф в углу зала. — Раньше там хранились реставрационные материалы. А теперь — кто знает.

Они открыли шкаф. Там, на полке между кистями и тюбиками с краской, сидела мумия. Маленькая, сухая, с обиженным выражением лица (насколько может быть обиженное лицо у мумии). Она держала в руках кусок сыра и злобно смотрела на котов.