Слово

А Пробаперов

Слово

Глава 1. «Крик»

Крик он услышал не сразу.

Сперва это был просто звук — резкий, высокий, как будто где-то в темноте закричала птица. Потом звук повторился, и Пётр Иванович понял, что это не птица. Это голос. Женский. Молодой.

— Помогите!

Он остановился. Дорожка впереди уходила в темноту — там, за поворотом, фонарей не было, и парк кончался, и начинался пустырь, который никто не освещал. Голос шёл оттуда.

Пётр Иванович посмотрел по сторонам. Метрах в двадцати шёл мужчина в пальто, с портфелем. Он услышал — Пётр Иванович видел, как тот вздрогнул и ускорил шаг. Не побежал. Просто ускорил шаг и опустил голову. Ещё дальше сидела на скамейке пожилая женщина с сумкой. Она тоже услышала — и тоже опустила голову и принялась собираться.

Пётр Иванович любил вечерний парк за то, что в нём можно было думать. Днём здесь было слишком много людей — с колясками, с собаками, с мороженым, — и мысли расползались, как муравьи, которых потревожили палкой. Вечером было иначе. Дорожки пустели, фонари загорались один за другим, и в этом жёлтом, ровном свете всё становилось проще: деревья, скамейки, он сам.

Он шёл по аллее, засунув руки в карманы, и думал о Слове.

Вот уже вторую неделю он думал о Слове — с тех пор, как открыл Библию и прочёл первые строки. «В начале было Слово». Он читал это раньше, много раз, и не задумывался. А теперь задумался — и не мог остановиться. Что это значит? Почему Слово? Почему в начале? И главное — что это меняет для него, для Пети Книголюбова, артиста театра, литературоведа и этнографа, человека, который всю жизнь имел дело со словами — чужими и своими, — но никогда не думал, что слово может быть силой.

Он думал об этом и не замечал, как идёт.

И услышав крик Пётр Иванович побежал.

Он не умел драться.

Это не было преувеличением. Он никогда в жизни не ходил в спортзал, не занимался борьбой, не поднимал штангу. У него было хрупкое телосложение, очки в тонкой оправе и руки, которые в минуту волнения начинали дрожать. Он знал, что в драке не продержится и пяти секунд. Знал это так же точно, как знал, что земля круглая.

Но он бежал.

Бежал и чувствовал, как страх поднимается в нём — животный, тяжёлый, тот самый, который сковывает движения и делает голос чужим. Бежал и вспоминал — не хотел, но вспоминал — школьный двор, снег, девочку в красном пальто, троих парней, которые окружили её у забора. Он тогда тоже бежал. Тогда тоже хотел помочь. И тогда тоже не умел драться.

Он тогда подошёл и что-то сказал. Не помнил, что именно. Что-то невнятное, жалкое, дрожащим голосом. А потом был удар, и снег, и боль, и две недели в больнице, и синяк на пол-лица, и рука, которая срослась неправильно и до сих пор ныла перед дождём. А девочка в красном пальто перевелась в другую школу, и её мать умерла через месяц, а отец запил.

Он помнил это. Не хотел помнить, но помнил.

Пётр Иванович выбежал из-за поворота и остановился.

Трое. Молодые, в тёмных куртках, с бритыми затылками. Они стояли полукругом, и в середине этого полукруга была девушка — маленькая, в светлой куртке, с сумкой, прижатой к груди. Она плакала. Не громко, а как-то беззвучно, и от этого было хуже.

Один из парней обернулся.

— Чего?

Пётр Иванович стоял и смотрел на них. Он чувствовал, как у него дрожат руки. Чувствовал, как страх сковывает его — не метафорически, а физически: ноги стали тяжёлыми, горло сжалось, и он не мог сделать вдох.

Он знал, что должен что-то сказать. Знал, что у него есть слова — те самые, которые он репетировал в театре, те самые, которые учил наизусть, те самые, которые произносил со сцены, и зал замирал. Знал, что у него есть Сила Слова — или, может быть, только её тень.

Он открыл рот.

И в этот момент всё остановилось.

Глава 2. «После»

Домой он вернулся, не помня как.

Шёл долго, пешком, не разбирая дороги, и руки всё ещё дрожали. Помнил, как открыл дверь, как снял пальто, как сел на кухне и просидел так, наверное, час. Может быть, два.

Девушка ушла. Куда — он не знал. Всё ли с ней в порядке — тоже не знал. Впрочем, наверное, в порядке: ведь она покинула опасную зону. Помнил только, что она сказала «спасибо» — тихо, почти шёпотом, — и что парни ушли, и что он стоял посреди пустыря, и ноги были как ватные, и сердце билось так, что отдавалось в ушах.

Что именно он сказал, он не помнил. Помнил только, что говорил — и что это сработало. И ещё помнил, что куда-то звонил. Помнил чей-то голос в трубке — чужой, незнакомый, будто из другой жизни. Но чей и зачем — не помнил, как отрезало.

На кухне было темно. Свет он не включил.

Сидел и смотрел в окно, а за окном был двор, и в этом дворе ничего не изменилось: те же деревья, те же фонари, те же листья, которые уже облетели. Смотрел на это и думал о том, что только что было.

А если бы он не побежал? Что было бы?

Ответ он знал. Знал слишком хорошо. Один раз уже не побежал — вернее, побежал, но не смог. И тогда всё кончилось больницей, переводом девочки в другую школу и трагедией с её родителями.

Пётр Иванович сидел на кухне и думал: а что, если сейчас всё было бы так же? Что, если бы и у этой девушки, и у её близких сломались бы жизни?

Ответа не было. Проверить он не мог.

Потом встал и пошёл в кабинет.

Кабинет был маленький, заставленный книгами — не теми, которые стоят на полках для красоты, а теми, которые он читал: с закладками, с пометками на полях, с загнутыми углами. На столе лежала раскрытая Библия — та самая, которую он читал две недели назад, — и рядом блокнот, в который он записывал мысли.

Сел за стол и открыл блокнот.

«В начале было Слово».

Смотрел на эту фразу и думал: а что, если это не метафора? Что, если это не про Христа, не про что-то давно ушедшее, а про то, что есть у каждого — или может быть? Что, если слово — это не просто звук, а сила? И что, если эта сила зависит от чего-то — от веры, от опыта, от того, сколько раз ты это делал?

Вспомнил, как стоял на пустыре. Вспомнил тот страх — животный, тяжёлый, тот самый, который сковывает движения. Вспомнил, как открыл рот и не знал, что сказать.

А потом нашёл-таки силы и сказал что-то. И сказанное спасло девушку.

И ещё он помнил, что голос его не дрожал — или дрожал, но не так, как в школе. Помнил, что говорил уверенно. Как будто играл роль. Нет, не как будто — он её играл.

Блокнот закрылся. За окном было темно, и в темноте ничего не было видно. Пётр Иванович сидел и думал о том, что произошло, и не мог найти этому названия. Это не было чудом — в чудеса он не верил. Это не было случайностью — в случайности он тоже не верил. Это было что-то другое. Что-то, чего он пока не понимал.

Вспомнился Высоцкий. Та роль, которую он играл в прошлом году, — «Я не люблю насилья и бессилья». Вживался в неё неделями: слушал записи, читал стихи, ходил по квартире и говорил его голосом. И когда вышел на сцену, он не играл Высоцкого — он был им. Чувствовал его силу, его злость, его уверенность.

А сегодня на пустыре — чувствовал то же самое.

Как это назвать, он не знал. Знал только, что хочет это понять.

Спать он лёг поздно — или рано, на часы не смотрел. Лёг и закрыл глаза, и перед ним всё ещё стояла та девушка — маленькая, в светлой куртке, с сумкой, прижатой к груди. И парни. И темнота за поворотом.

И опять эти бесконечные сомнения, и вопросы, и опять одно и то же: а что, если бы он не побежал? А что, если бы побежал, но не сказал того, что сказал?

Ответа не было. Проверить он не мог. Но знал, что сказанное спасло девушку.

И это было важно.

Утром он позвонил Леониду.

Леонид был другом юности — тем самым, с которым они вместе учились, вместе прогуливали лекции, вместе влюблялись в одних и тех же девушек. Он был единственным, кому Пётр Иванович рассказал про школьную драку — про девочку в красном пальто, про больницу, про то, как всё кончилось. Леонид тогда выслушал и сказал: «Ты не виноват». Пётр Иванович не поверил, но запомнил.

Сейчас он набрал номер и долго слушал гудки.

— Алло? — Голос у Леонида был сонный. — Петька? Ты чего в такую рань?

— Лёня, — сказал Пётр Иванович. — Я не могу вспомнить, что я им сказал.

На том конце провода стало тихо.

— В смысле — не можешь вспомнить?

— В прямом. Я помню, что говорил. Помню, что это сработало. А что именно говорил — не помню. Как отрезало.

Леонид помолчал.

— Ну, я знаю только то, что ты мне сказал. Что её батя ждёт её у входа, что если ты её не приведёшь через пять минут — тебе конец. Это я и рявкнул в трубку. А что ты им потом говорил — я не слышал.

— А я им говорил… — Пётр Иванович замолчал. — Я говорил, что её отец — СБшник в «Роснефти». Что он ждёт её у входа. Что если я её не приведу — он убьёт. И что он страшный человек.

— Ну вот, — сказал Леонид. — Значит, ты это и говорил. Только я этого не слышал. Я слышал только свою реплику.

— А я не помню, что ещё я говорил. И как, — сказал Пётр Иванович. — И почему-то я уверен, что именно это что-то и отпугнуло парней. Но не помню — что.

Леонид помолчал ещё немного.

— Слушай, — сказал он. — Ты вчера сделал что-то не похожее на себя. Я тебя знаю двадцать лет. Я видел, как ты играешь. Ты хороший артист. Но то, что ты сделал вчера, — это не игра. Это что-то другое.

— Я знаю, — сказал Пётр Иванович. — Я пытаюсь понять, что.

— Ну так пойми. И мне скажи. Потому что я, если честно, до сих пор не понимаю, что это было.

Он положил трубку.

Пётр Иванович посидел ещё немного, глядя в окно. Леонид не удивился событиям — он был там, хоть и “на трубке”. Он удивился тому, что Пётр Иванович сам не верит, что это сработало. И это было важно: значит, со стороны виднее.

Глава 3. «Театр»

Утром он пошёл на репетицию.

Театр был старый — не тот, который отреставрировали на деньги меценатов, а тот, который помнил ещё прошлый век: скрипучие половицы, тяжёлые кулисы, запах пыли и краски, который не выветривался даже летом. Пётр Иванович любил этот запах. Любил его с тех пор, как пришёл сюда впервые — мальчишкой, на детский спектакль, — и потом, когда сам вышел на эту сцену, всё ещё его чувствовал.

Сегодня репетировали «Гамлета». Он играл Полония — роль небольшую, но важную, и готовился к ней всерьёз: читал переводы, сравнивал, искал, каким голосом Полоний говорит с сыном, каким — с королём, каким — с самим собой.

Но мысли были не здесь.

Он стоял за кулисами и ждал своего выхода, и в голове снова и снова прокручивался вчерашний вечер. Пустырь. Трое. Девушка. И он — с дрожащими руками и открытым ртом. А потом снова какой-то провал, туман: он что-то говорит, и оно волшебным образом действует, хотя никак не должно было.

Что же именно он сказал? Пытался вспомнить и не мог. Слова стёрлись, как будто их никогда и не было. Осталось только чувство — то самое, когда попадаешь в роль и уже не думаешь, что говорить: слова приходят сами, и ты просто знаешь, что они правильные.

Он знал это чувство. Жил с ним всю жизнь — на сцене.

— Книголюбов! Ты где?

Голос режиссёра вывел его из задумчивости. Пётр Иванович вышел на сцену.

— Готов?

— Готов.

— Тогда начнём.

Он вышел на середину сцены и заговорил. И вдруг понял, что голос звучит иначе. Не так, как обычно. Обычно он играл Полония — старого, осторожного, немного смешного. Сегодня играл его иначе: твёрже, увереннее, с той силой, которая не требует крика.

Режиссёр остановил репетицию.

— Стоп. Что это было?

— А что?

— Ты играешь не Полония. Ты играешь кого-то другого.

Пётр Иванович молчал.

— Мне нравится, — сказал режиссёр. — Но это не Полоний. Это кто-то, кто знает, что делает. Кто-то, кто не боится. А Полоний боится.

— Может быть, он не боится, — сказал Пётр Иванович. — Может быть, он просто притворяется.

Режиссёр посмотрел на него долго.

— А ты изменился, — сказал он. — За одну ночь.

— Да, — сказал Пётр Иванович. — Наверное.

После репетиции он пошёл в библиотеку.

Библиотека была та же, что и всегда: высокие стеллажи, тишина, запах старых страниц. Сел за стол у окна и достал блокнот.

«Сила Слова».

Написал это и остановился. Что дальше? Не знал. Знал лишь, что сегодня на сцене — как и вчера на пустыре — он действовал нехарактерно для себя, играл иначе, и это заметили.

Думал о Высоцком. О той роли, которую играл в прошлом году. Тогда вживался в неё неделями — слушал записи, читал стихи, ходил по квартире и говорил его голосом. И когда вышел на сцену, он не играл Высоцкого — он был им. Чувствовал его силу, его злость, его уверенность.

А вчера на пустыре — чувствовал то же самое.

Может быть, дело в этом? Может быть, сила приходит не от слов, а от того, кем ты себя чувствуешь, когда их говоришь?

Он записал это в блокнот и подчеркнул.

Домой шёл пешком и по дороге думал о том, что произошло. Не знал, как это назвать. Но хочет понять и не может остановиться.

Глава 4. «Библия»

Библия лежала на столе раскрытой — на той самой странице, которую он читал две недели назад и с тех пор не закрывал.

«В начале было Слово, и Слово было у Бога, и Слово было Бог».

Каждый вечер Пётр Иванович садился над этим текстом и не мог двинуться дальше. Не потому, что было непонятно, — как раз наоборот. Чем дольше он смотрел на эти строки, тем больше вопросов они вызывали, и ни один из них не находил ответа.

Почему Слово? Почему не «свет», не «жизнь», не «мудрость»? Почему именно слово — то, чем он сам пользовался каждый день, то, чем зарабатывал на жизнь, то, что произносил со сцены сотни раз и никогда не думал, что оно может быть чем-то большим, чем звук?

И почему «в начале»? Что это значит — в начале чего? В начале мира? В начале времени? Или в начале чего-то, что было до мира, до времени, до всего?

Классическое толкование он знал: под Словом подразумевается Христос. Ему говорили это на лекциях, это писали в комментариях, это повторяли священники. Но чем больше он об этом думал, тем меньше понимал.

Зачем называть Христа иначе? Зачем прятать его за словом «Слово»? И главное — зачем упоминать его в самом начале, когда речь идёт ещё только о сотворении мира, когда Христа ещё нет, когда есть только Бог и пустота?

Ответа не было. И чужого он принимать не хотел.

В библиотеке стояла тишина. За столом у окна лежали три книги: Библия, толковый словарь и старый учебник по богословию, который он взял с полки наугад.

Открылся словарь.

«Слово — единица языка, служащая для наименования понятий, предметов, лиц».

Словарь закрылся. Это было не то. Это было про язык, про грамматику, про то, как люди общаются. А в Библии речь шла о чём-то другом. О чём-то, что было до языка, до людей, до всего.

Открылось богословие.

«Слово Божие — второе лицо Святой Троицы, единосущное Отцу».

Закрылось и это. Толкование было правильным — он не сомневался, что оно правильное, — но оно не отвечало на его вопрос. Оно только повторяло то, что он уже слышал. А он хотел понять сам.

Спинка стула приняла его вес, и взгляд ушёл в окно.

За окном был двор, во дворе кто-то гулял с собакой, и собака тянула поводок, а держащий этот поводок человек смеялся. Обычная жизнь. Обычные люди. Они не думали о том, что было в начале. Они просто жили.

А он думал. И не мог остановиться.

Мысль шла дальше: а что, если «Слово» — это не Христос? Что, если это что-то другое — что-то, что было раньше, что-то, из чего всё началось? Что, если это сила — та самая сила, которая создаёт всё сущее простым произнесением? Не метафора, не иносказание, а реальная сила, которой обладает Бог — и которой, может быть, при каких-то условиях может обладать и человек?

Вспомнился вчерашний вечер. Пустырь. Трое. Девушка. И он — с дрожащими руками и открытым ртом. И что он в итоге собрался и сказал нужные слова, проявив Силу.

Что, если это была та самая сила? Что, если она есть у каждого — но не у всех проявляется? Что, если для неё нужно что-то — вера, опыт, уверенность?

Ответа не было. Но желание узнать — было.

В блокнот легла запись:

«Слово — не звук. Слово — сила. Но чтобы она работала, нужно что-то ещё. Что?»

Вопрос остался без ответа. Пока.

Блокнот закрылся, и Пётр Иванович пошёл домой.

Глава 5. «Вода»

Фильм он нашёл случайно.

Был поздний вечер, и Пётр Иванович сидел за ноутбуком, просматривая всё подряд — статьи, форумы, случайные ссылки, — и наткнулся на документальный фильм с простым названием «Вода». Смотреть не собирался. Собирался закрыть вкладку и лечь спать. Но что-то остановило — может быть, название, может быть, усталость, может быть, то самое чувство, которое он не мог назвать.

Он нажал «play».

Сначала это было скучно. На экране появлялись люди в белых халатах, говорили что-то про кристаллы, про структуру, про энергию. Пётр Иванович смотрел вполглаза, как смотрят передачи про здоровье, — с недоверием и без интереса.

А потом началось то, от чего он не смог оторваться.

На экране показывали воду. Обычную воду, которую замораживали, — и она кристаллизуясь образовывала снежинки. Разные снежинки. Одни были красивые, симметричные, как звёзды. Другие — кривые, рваные, уродливые.

И рядом с каждой снежинкой было слово. То самое слово, которое говорили воде, прежде чем её заморозить.

«Спасибо». «Любовь». «Мир». И снежинки были красивыми.

«Ты дурак». «Ненавижу». «Война». И снежинки были уродливыми.

Пётр Иванович остановил кадр.

Смотрел на экран и не мог поверить. Это было слишком просто. Слишком красиво. Слишком похоже на обман. Он знал, как делаются такие фильмы: берут нужные кадры, отбрасывают ненужные, добавляют музыку, и вот уже зритель плачет.

Но что-то в нём не отпускало.

Отмотал назад и пересмотрел. Потом ещё раз. Потом нашёл в интернете другие исследования — статьи, эксперименты, отчёты. Некоторые подтверждали. Некоторые опровергали. Но все они говорили об одном: вода реагирует. Не всегда так, как в фильме, не так красиво, но реагирует. Меняется её структура, меняется её поверхностное натяжение, меняется что-то ещё — то, что можно измерить.

Это было не чудом. Наукой. Или чем-то, что ещё не стало наукой.

Он закрыл ноутбук и посидел в темноте.

В голове было две мысли, и они не сходились.

Первая: это чушь. Вода не может реагировать на слова. Это физика, а не магия. Слова — это звук, звук — это колебания воздуха, колебания воздуха — это давление на поверхность. Всё просто. Никакой мистики.

Вторая: а если может? Что, если то, что мы называем «словом», — это не просто звук? Что, если за словом стоит что-то ещё — то, что мы не видим, но что действует?

Он вспомнил вчерашний вечер. И хулиганов, и девушку. И свои дрожащие руки и открытый рот. И понимал, что по тем «законам жизни», которым он следовал до этого, так обычно не случается: когда ты пытаешься казаться, а не быть, — не бывает у хлюпика, не знавшего пороху, ни уверенности, ни взгляда убийцы, ни той сосредоточенности и спокойствия, что слышатся в голосе. И это обычно легко и сразу всеми считывается. Но вчера никем не считалось. И почему-то сработало.

Что, если это была та самая сила? Что, если слово — это не просто звук, а нечто большее? И что, если вода — это только начало? Что, если всё вокруг — всё, что мы видим и чего не видим, — реагирует на слово?

Он не знал. Но он хотел узнать.

Утром он пошёл в университет — не на свою кафедру, а на другой этаж, где сидел Миша Соколов, физик, с которым они когда-то вместе работали над одним проектом. Миша был человеком приземлённым, скептичным и не любил всё, что пахло мистикой. Именно поэтому Пётр Иванович шёл к нему.

Он нашёл его в лаборатории — Миша возился с каким-то прибором, что-то паял, и на столе у него лежали провода, отвёртки и чашка с остывшим кофе.

— Петя? — удивился Миша. — Ты чего здесь? Ты же на кафедре?

— Я к тебе. — Пётр Иванович сел на стул. — Мне нужно с тобой посоветоваться.

— По какому вопросу?

— По научному.

Он рассказал про фильм. Про снежинки, про слова, про исследования, которые он нашёл. Миша слушал, не перебивая, и на лице у него было то выражение, с каким взрослые слушают детей, которые рассказывают про Деда Мороза.

— И что? — сказал он, когда Пётр Иванович закончил. — Ты серьёзно?

— Я не говорю, что это правда. Я говорю, что хочу проверить.

— Что проверить? — Миша отложил паяльник. — Петя, это же псевдонаука. Кристаллы воды, снежинки, слова… Это всё для журналов типа «Ангел-хранитель». Ты же не читаешь такие журналы?

— Не читаю.

— Тогда зачем ты мне это рассказываешь?

Пётр Иванович молчал.

— Потому что я сам это видел, — сказал он наконец. — Не снежинки. Другое.

И он рассказал про парк. Про троих, про девушку, про то, как он стоял и не мог двинуться, а потом открыл рот — и сказал. И это сработало.

Миша слушал. На этот раз без усмешки.

— То есть ты хочешь сказать, — медленно проговорил он, — что твои слова… подействовали на них?

— Я не знаю. Может быть, это была случайность. Может быть, они просто испугались. Но я хочу проверить.

— Как?

— Не знаю. Пока не знаю.

Миша помолчал, потом взял чашку, отхлебнул остывший кофе и поморщился.

— Слушай, — сказал он. — Я не верю в это. Но если ты хочешь проверить — проверяй. Только не на людях. На воде. На чём-нибудь, что можно измерить. И если получится — приходи, покажешь.

— А если не получится?

— Тогда приходи и скажи, что я был прав. — Он усмехнулся. — Я люблю, когда я прав.

Пётр Иванович кивнул и вышел.

Дома он записал в блокнот:

«Миша не верит. И это правильно — я бы тоже не верил. Но он сказал: проверь на воде. На том, что можно измерить. Может быть, он прав. Может быть, мне нужно не искать силу в словах, а доказать её. Или не доказать — и тогда признать, что я ошибался».

Он посмотрел на эту запись и понял, что не знает, что делать дальше. Но он знал, что обязательно надо проверить.

Глава 6. «Сказки»

Сказки он любил с детства, но по-настоящему заинтересовался ими позже — когда занялся этнографией.

Тогда, в университете, ему казалось, что сказки — это просто истории, которые рассказывали, чтобы скоротать вечер. Но чем глубже он копал, тем яснее становилось: сказки — это не просто истории. Это код. В них зашифровано то, как народ видит мир, во что верит, чего боится и на что надеется. Но сегодня у него появилась ещё одна мысль, которая всё никак не выходила из головы.

Пётр Иванович сидел в библиотеке и перечитывал старые сборники — русские, немецкие, французские. Он искал закономерность, которую заметил ещё вчера, но не успел сформулировать.

Первым делом он открыл русские сказки.

«Сказка о рыбаке и рыбке». Старик ловит золотую рыбку, отпускает её, а потом — по требованию старухи — просит у неё всё больше и больше. И рыбка даёт. Даёт корыто, даёт избу, даёт дворянство. А потом, когда старуха требует стать владычицей морскою, рыбка молча уходит, и всё возвращается к исходному.

Пётр Иванович знал эту сказку наизусть. Но сегодня он смотрел на неё иначе. Думал: а откуда всё это берётся? Кто даёт? Почему просто так?

Он открыл «Конька-Горбунка». Иванушка-дурачок — ленивый, глупый, лежит на печи — получает в подарок волшебного конька, который делает за него всё. А потом — и царство, и царевну, и полцарства в придачу.