Истории, рассказанные после полуночи
Истории, рассказанные после полуночи

Полная версия

Истории, рассказанные после полуночи

Язык: Русский
Год издания: 2026
Добавлена:
Настройки чтения
Размер шрифта
Высота строк
Поля
На страницу:
2 из 3

Он выскочил через незапертую низкую дверь в боковой переулок Великого Скриптория, едва не задев головой косяк из грубого тесаного камня. Город встретил его ледяным, удушливым шквалом ночной бури, словно сама атмосфера империи, отравленная мертвым новоязом, пыталась перехватить ему горло и лишить способности дышать. Смотритель прижал драгоценный свиток ближе к сердцу, чувствуя, как сквозь пергамент пробивается пульсирующее, живое тепло, пряча его под грубой суконной туникой от хлынувшего ливня, и бросился в лабиринт архаичных, кривых улиц, где тени смыкались над головой, точно тяжелые готические своды. Этот древний город, выстроенный по велению Синедриона Слова как монументальный памятник мертвой грамматике, теперь казался Хранителю огромным, запутанным лабиринтом, где за каждым углом его подстерегал карающий нож цензора.

Его преследователи дышали ему в спину. Шаги кованых сапог храмовой стражи гремели по булыжной мостовой, отдаваясь в камне тяжелым, глухим ритмом, а впереди, на дальних перекрестках, уже мелькали багровые факелы городских патрулей, отрезая пути к отступлению. Времени не оставалось, но по мере того, как страх сжимал его горло, мешая сделать вдох. Восприятие Смотрителя начало стремительно и пугающе меняться. Мир, который он знал и в котором безропотно трудился столько лет, разваливался на его глазах, осыпаясь кусками мертвой штукатурки и обнажая свою подлинную, искусственную, наспех сшитую природу. Внутренний лингвистический гений, пробужденный близостью манускрипта, сдирал с реальности пелену осязаемости: тяжелый гранит зданий терял свою плотность, а само пространство вокруг него истончалось, словно готовое прорваться от малейшего прикосновения к истине.

Хлынувший из чернильного неба ливень больше не ощущался как вода. Смотритель с ужасом всматривался в летящие потоки: тяжелые капли падали слишком ровно, строго параллельно друг другу, расчерчивая пространство на вертикальные, жесткие штрихи. Это были не капли — это была черная тушь, которой древний Автор когда-то заштриховал ночное небо на полях своего черновика. Сами небеса потеряли глубину, превратившись в плоский, грубо погрунтованный свод, над которым не было ни звезд, ни бесконечности — лишь глухая, непроницаемая изнанка титульного листа. Шквал ветра доносил до лица Смотрителя не свежесть грозы, а едкий, до боли знакомый запах подсыхающих галловых чернил, и этот запах окончательно подтверждал: весь его побег происходил не по улицам живого города, а по исписанной чужой волей бумаге, где каждый шаг уже был предрешен начертанным сюжетом.

Смотритель свернул в узкий проулок, надеясь запутать след, но на бегу задел плечом массивную каменную стену купеческой лавки. Камень под его пальцами не отозвался привычным гранитным холодом. Вместо этого стена мягко прогнулась, издав сухой, едва слышный шелест, точно Хранитель прикоснулся к плотному, многократно спрессованному пергаменту, веками лежавшему в сырости. Фасады домов, мимо которых он несся, казались плоскими, лишенными объема декорациями — их углы были слишком острыми и прямыми, напоминая грубые швы книжного переплета, стянутого жилами. Иллюзия осязаемого мира рассыпалась: город больше не защищал своих жителей камнем, он лишь притворялся им, сдерживаемый ветхой, размокающей под чернильными потоками бумажной плотью.

Погоня прижимала его к окраине града, туда, где за чертой старых кварталов возвышался заброшенный, наполовину разрушенный собор времен Первой Династии. В ту древнюю эпоху, за столетия до воцарения Синедриона Слова, строители еще не знали плоского камня и удушливых канонов новояза; они возводили храмы как живые гимны Началу. Стены собора, сложенные из исполинских блоков пористого туфа, казались овеществленными, застывшими в камне звуками доисторической поэзии. Некогда его фасад украшали сложнейшие рельефы и крылатые литеры, прославлявшие Логос, но теперь эти начертания были изъязвлены временем и высечены топорами первых цензоров, оставив лишь глубокие, сочащиеся мертвой дождевой влагой борозды. Огромный купол, расколотый пополам ударом древней теологической грозы, обнажал внутренние ребра арок, похожие на рассохшийся скелет какого-то исполинского, допотопного существа. Сама Первая Династия, правившая до Второго Иконоборчества, почитала книгу не как свод приказов, но как живую плоть Творения, и этот разрушенный алтарь оставался последним на земле прибежищем для Слов, вытравленных из человеческой памяти.

Смотритель ворвался в переулок, ведущий к храму, и внезапно замер на полной скорости, едва не соскользнув на мокром булыжнике. Дороги больше не было. Пространство перед ним оборвалось ровной, геометрически безупречной и ослепительно белой полосой, от которой исходило холодное, стерильное сияние. За этой чертой не существовало ни воздуха, ни звездного неба, ни самой земли — лишь абсолютная, звенящая пустота, пугающая своей незавершенностью. Это были мертвые, незаписанные поля страницы, за границы которых Синедрион Слова так и не смог продвинуть свой фальшивый, наспех сшитый сюжет, оставив империю запертой на полях неоконченной рукописи. Весь их тоталитарный мир обрывался здесь, упираясь в первозданную белизну докосмического небытия, которая ждала своей истинной строки.

Сзади из темноты вынырнули тяжелые фигуры стражников. Огонь их факелов, чадящий жирным багровым пламенем, на мгновение выхватил бледное, иссеченное тенью лицо Смотрителя. В замкнутом пространстве переулка оглушительно, с сухим костяным щелчком, взвелись замки тяжелых самострелов.

Поняв, что бежать в ослепительную, леденящую пустоту незаписанных полей нельзя — ибо там его земная форма просто прекратила бы свое существование, Смотритель отчаянным рывком метнулся в сторону. Он буквально прыгнул в распахнутый, сочащийся древней сыростью зев соборного портала. Тяжелая дубовая створка, окованная позеленевшим от времени железом, с грохотом захлопнулась за его спиной, вгоняя кованые штыри запоров глубоко в пазы. Этот удар отсек его от внешнего мира — мира, который на глазах Смотрителя стремительно терял последние крохи объема, превращаясь в плоский, грубо исписанный, размокающий под чернильным дождем папирус старого черновика.


Лакуна V. У края страницы

Пыльный, сырой воздух собора дрожал от громоподобного рева башенных колоколов, улавливавших предвечную частоту просыпающегося Слова. В огромных стрельчатых нефах храма метались гулкие, тяжелые звуковые волны, от которых со стен осыпалась древняя штукатурка. Смотритель медленно отступал назад, к полуразрушенному, покрытому трещинами алтарному камню Первой Династии, пока спина его не уперлась в холодный гранит. Тяжелые дубовые двери собора с протяжным, металлическим скрежетом распахнулись, впуская внутрь багровые отсветы факелов и запах чернильного ливня. Но храмовая стража не бросилась на него. Они безмолвно расступились, выстроившись безупречным полукругом и вскинув тяжелые самострелы, нацеленные прямо в грудь Хранителю Лакун. Сами их силуэты казались плоскими, жестко очерченными контурами, застывшими в этой финальной, предреченной сюжетом точке.

В проеме дверей, окруженный багровым сиянием факелов, появился он — Верховный Грамматик Синедриона Слова, старец в тяжелой парчовой мантии, расшитой золотыми знаками препинания, кои казались клеймами на теле самого языка. В руке он держал массивный жезл, навершие которого повторяло форму цензорского ножа-скребка, готового в любой миг отсечь от бытия неугодный смысл. Его лицо, иссеченное глубокими морщинами, напоминало пергамент, который слишком долго сушили над огнем, пока на нем не выгорели последние остатки человеческой жалости. Он ступал медленно, но в каждом его движении чувствовалась непоколебимая, бездушная сила того самого канона, что веками удерживал этот мир в тисках рукотворного синтаксиса.

— Остановись, безымянный раб, — голос Верховного Грамматика прозвучал сухо, безэмоционально, словно он зачитывал старую судебную опись. — Ты дошел до края страницы. Дальше повествования нет. Отдай свиток.

Смотритель тяжело дышал, прижимая рукопись к груди. Тоска и фантомная боль в его ребрах утихли, сменившись ледяной, звенящей ясностью.

— Этот мир... он мертв, — хрипло произнес Смотритель, и его голос под сводами храма вдруг обрел странный, объемный резонанс. — Вы выхолостили его. Вы отняли у языка плоть и кровь, оставив лишь сухие кости параграфов.

Верховный Грамматик сделал медленный шаг вперед, его жезл гулко стукнул о гранитные плиты. В его блеклых, лишенных жизни глазах не было удивления — лишь бесконечная, вековая усталость тюремщика, чей главный узник наконец-то взглянул в зеркало своего истинного лица.

— То, что ты называешь смертью, есть Высший Порядок, — холодно ответил старец, и золотые знаки препинания на его мантии тускло блеснули в багровом огне факелов. — Живой язык хаотичен. Он порождает сомнения, мятежи и ересь. Живое слово изменчиво, а изменчивость — это энтропия, пожирающая бытие. Синедрион Слова совершил великое благо: мы зафиксировали ускользающую реальность. Мы убрали лишние смыслы, выпрямили кривой синтаксис истории и заперли ускользающее бытие в строгие, нерушимые рамки незыблемого канона. В нашем мире больше нет места случайностям. Каждая начертанная тварь отныне знает свое строгое, предписанное ей место, и никто не смеет нарушить завет.

— Вы лишили мир Слова! — Смотритель сделал шаг навстречу, вскинув руку со свитком, и его голос под сводами собора обрел монументальную, грозную силу. — Ваша хваленая стабильность — это лишь гниение забытого черновика, брошенного в темноте! Вы измерили эту лакуну под своим увеличительным стеклом? Весь ваш текст, вся ваша лживая летопись прогибается под ее невыносимым весом! Весь ваш канон, все ваши законы, закованные в гранит башни держатся только на том, что вы судорожно, в смертельном испуге пытаетесь скрыть дыру в самом основании вашей Вселенной! Без Того, Кто начал эту предвечную строку, все ваши буквы — лишь сухая, безжизненная грязь на пергаменте!

Лицо Грамматика на мгновение дрогнуло, в его блеклых, высохших глазах мелькнул первородный, унаследованный от предков-бунтовщиков страх перед лицом разгневанного Создателя. Но он быстро вернул себе холодную, непроницаемую маску абсолютной власти. Он крепче сжал ланцетовидный жезл, словно тот мог защитить его от пробуждающегося Логоса, и посмотрел на Смотрителя с бесконечной, безжалостной решимостью цензора, готового стоять до конца.

— Нам не нужен Автор, чтобы существовать, — отчеканил старец, и его скрипучий голос разнесся под сводами собора, перекрывая гул колоколов. — Персонажи переросли своего Создателя. Да, наши предки совершили великое насилие. Они вырезали Его Имя, разорвали смысловую цепь и заперли Логос в самую хрупкую, ничтожную тюрьму — в тело безымянного раба с амнезией. И заставили его самого, век за веком, соскабливать остатки собственного присутствия в Скриптории. Какая ирония, не правда ли? Ты сам помогал нам удерживать этот порядок.

Смотритель опустил взгляд на свои испачканные галловыми чернилами пальцы. На его губах появилась горькая, торжествующая улыбка, в которой больше не осталось ничего рабского.

Вся лингвистическая матрица его существа пришла в движение, и в звенящей тишине его ожившего разума скрестились предвечные смыслы: «Чем Творец отличается от Писателя? Ничем. Обоим нужна пустота, чтобы начать. Обоим нужен Дух, носящийся над водою — или мысль, бьющаяся над белым листом. Когда Он произнес: "Да будет...", во Вселенной заиграл синтаксис. Звезды стали точками, галактики — абзацами, а гравитация — железной логикой повествования. Мир был Книгой, написанной на языке света. Но Тварь не захотела быть написанной. Тварь взяла ластик. Тварь открыла словари и объявила Имя своего Создателя вне закона. Они думали, что, если вырезать Имя с титульного листа, книга станет принадлежать им. Но они лишь превратили цветной роман в удушливый новояз. А Творец... Творец просто упал между строк, рассыпавшись на гласные и согласные, забыв, кто Он такой, пока законы Его же собственной грамматики не привели Его обратно к началу страницы».

Он поднял глаза на Грамматика, и взгляд его вспыхнул чистым золотом первородных чернил.

— Вы совершили ошибку, Грамматик, — тихо, но монументально произнес он, и в этой тишине замерли капли чернильного дождя за окнами. — Слово нельзя уничтожить. Его можно только переместить. И вы сами принесли мне зеркало.

Он развернул Свиток Первоздания на полную длину. Взгляд Смотрителя упал на выскобленную пустоту. В ту же секунду вся лингвистическая матрица его существа, его сакральное сиротство, форма его губ и ритм выдоха соединились в одну безупречную, предвечную фонему. Он вспомнил Всё.

Верховный Грамматик высоко поднял свой цензорский жезл. Лицо его окончательно побледнело, а голос сорвался на испуганный, хриплый крик:

— Контекст Имени опознан! Закрыть лакуну! Стреляйте! Живым не брать!

— В НАЧАЛЕ... — выдохнул Смотритель.

Щелкнули замки самострелов. Десятки тяжелых железных болтов со скрежетом сорвались с тетивы и полетели прямо в его грудь.

Но звук, сорвавшийся с уст Смотрителя, не был человеческой речью. Это был первородный, космогонический гул, расколовший гранитный алтарь надвое. В ту же секунду летящие в него стрелы мгновенно потеряли скорость и застыли в воздухе, прямо перед его лицом. Они больше не были острым железом — они превратились в жирные, черные типографские точки. В знаки препинания, которые навсегда завершили фальшивую историю Синедриона Слова. Острие каждой стрелы обратилось округлой точкой, прервавшей движение навязанного канона, и этот мертвый синтаксис замер, не в силах преодолеть волю вернувшегося СЛОВА.

Верховный Грамматик открыл рот, чтобы изречь последний проклинающий указ, но буквы на его золотой мантии вдруг потекли вниз черными ручьями. Его пальцы, его жезл, его стражники начали истончаться, теряя объем и превращаясь в плоские графические контуры.

Весь этот архаичный мир, со всеми его душными скрипториями, цензорами, законами и каменными башнями, начал с оглушительным шелестом сворачиваться, как старый, иссушенный папирус. Стены собора рушились, осыпаясь сухой пылью букв обратно в небытие. Сама геометрия пространства, созданная узурпаторами Синедриона Слова, смыкалась, стирая границы вымышленных законов и ложного завета. В этой оглушительной лавине осыпающегося текста не осталось места ни камню, ни плоти, ни железу — всё возвращалось к своему первородному знаменателю, к той самой докосмической тишине, из которой когда-то вырвался первый крик творения.

Человеческая плоть Смотрителя окончательно разрешилась от земных уз, распавшись на мириады невидимых, чистых искр, кои более не были скованы законами смертного увядания. Логос вернулся домой. Человек без имени, веками влачивший жалкое существование в темных казематах Скриптория, исчез навсегда, словно случайная помарка на полях древней рукописи, и Истинный Автор оказался посреди ослепительного, бескрайнего Чистого Листа, чья сияющая белизна простиралась в бесконечность, не стесненная ни чужими сюжетами, ни мертвыми рамками канонов.

Перед Ним, дыша первородной, хтонической силой, волновалась и кипела бездонная Чернильница-Хаос — Сосуд Предвечной Ночи, где покоились еще не рожденные Смыслы, Великие Вселенные и непроизнесенные Глаголы, ждавшие мановения Его руки. Он был дома, в обители истинной свободы, где нет места тирании Синедриона Слова и фальшивому синтаксису земных владык. Он взял монументальную писчую трость, обмакнул её в эту предвечную темноту, вбирающую в себя всю мощь докосмического бытия, и уверенным, величественным движением вывел первую, заглавную букву Нового Начала, начертавшую предел хаосу и дарующую миру священный Закон — АЛЕФ.


Когда Ангелы сходят с ума

Порою, судьба так перетасует карты в колоде жизни, что с великим трудом понимаешь, где кончается явь и начинается сон…


Мистер Гарольд Сэммерс не спеша прошелся по своему кабинету на ходу снимая смокинг и небрежно бросая его на спинку кресла. Нервным движением Сэммерс открыл бутылку бренди и, налив полбокала, залпом осушил его. Волна жара обожгла горло и разлилась приятным теплом по всему телу. Он закурил сигару, с наслаждением втягивая в себя аромат дорогого табака и плеснув еще бренди, взял бокал и подошел к открытому окну.

За окном была уже глубокая ночь. Нагоняя настойчивую сонливость, она обволакивала своим прохладным дыханием все живое, находящееся в парке, вокруг дома семейства Сэммерсов.

Постепенно этот воздух, наполненный тягучим звуком цикад и мерцающим светом миллионов звезд, вливался вовнутрь кабинета, заполняя собой каждый уголок…

Гарольд стоял и курил, не обращая внимание на все это. Даже сон обходил его стороной, не в силах пробиться к подсознанию сквозь невидимый барьер мыслей, роящихся в его голове.

Этот день, был явно, не лучшим днем в его жизни. Переосмысливая все происшедшее, Сэммерс пришел к выводу, что кто-то там, на верху, среди облаков, задался целью превратить его существование в кошмар. Все достижения прошедших лет, все цели на упрочнение своего положения в обществе, где не терпят слабаков, пошло крупными трещинами, в любую минуту готовое развалиться и похоронить его под своими обломками. Компания по производству минеральных удобрений, главой которой был Гарольд Сэммерс, уже несколько месяцев находилась на грани банкротства. Все попытки, как-то выйти из этой ямы, не давали результатов, пока не появилась возможность заключить контракт на довольно выгодных условиях с одной из посреднических фирм. Но сегодняшнее подписание бумаг, из-за какой-то мелочи, не состоялось. Сэммерс был в ярости. Разогнав всех своих компаньонов, он плюнул на все и поехал к Кэтлин Фердисон, к услугам которой прибегал, чтобы расслабиться и снять напряжение вне дома.

Ее не оказалось дома, хотя Гарольд с утра договаривался с ней о встрече. Подождав с полчаса в машине, он решил остаток дня провести в казино, о чем и пожалел, через некоторое время. Проигранные двадцать пять тысяч оказались последней каплей в потоке неприятностей этого дня. Казалось, хуже уже быть не может, но он ошибался.

Злой на себя и на все вокруг, морально опустошенный, Гарольд вернулся домой. И теперь стоя у открытого окна, пытался найти выход из тупика, в который его загнали стечения обстоятельств.

Звук открываемой двери вывел его из этого состояния. Он резко обернулся. Перед ним в халате, поверх ночной рубашки, стояла его жена. Гарольд вопросительно посмотрел на нее и собирался уже наговорить каких-нибудь гадостей, но осекся и в страхе отшатнулся. Что-то жуткое блуждало в глубине ее зеленоватых зрачков. Сэммерс лихорадочно искал хоть какое-то объяснение ее присутствия здесь, в такое время и в таком виде.

– Э-э-э… что случилось? – наконец выдавил он из себя, остановив свой взгляд на родинке на ее правой щеке.

Она ничего не ответила, и пауза молчаливой неизвестности затянулась.

Гарольд следил за тем, как его жена бесшумно передвигается по кабинету, с каким-то диким интересом рассматривая предметы мебели.

Наконец, закончив свое бесцельное блуждание, она опустилась в кресло за рабочим столом Гарольда.

Сэммерс хотел вновь заговорить, но она, вдруг, сама подняла на него глаза и смерив нехорошим взглядом, достала что-то из кармана халата и положила это на стол. Он узнал этот предмет. Это был браслет, который он подарил Кэтлин Фердисон год назад. Три больших рубина, как капли крови сверкали на золотом обруче.

– Мне кажется, эта штука тебе знакома, – голос мисс Сэммерс был как гром среди ясного неба. Стакан с недопитым бренди упал на мягкий ворс ковра.

– Может, ты объяснишь, наконец, что происходит? – Невнятная речь Гарольда сейчас больше походила на хрип умирающего, но с каждым новым словом он обретал все большую уверенность. – Почему я должен признать эту вещь? Кстати, где ты ее взяла? Я не помню, чтобы у тебя был такой браслет…

– Как где? Тебе ли это не знать, Гарольд! Впрочем, если ты запамятовал, я тебе напомню. Сегодня мне его подарила одна дама, та, что содержит косметический салон на Крайт-Стрит, перед тем, как отправиться прямиком в ад. – Она говорила это таким тоном, как будто речь шла об обычном подарке на рождество. – Она просила передать, что будет тебя там ждать… С нетерпением…

Сэммерс почувствовал, что волосы на его голове зашевелились. Все поплыло перед глазами. Стены, то сходились, перекрывая доступ воздуху, то разъезжались в разные стороны и тогда он ощущал себя маленькой песчинкой в бескрайнем просторе Великой Вселенной. Красные круги, пульсируя и издавая назойливые, звенящие звуки, носились под потолком. Тупо уставившись на черный зрачок вороненого ствола револьвера Смит-Вессон, неизвестно откуда появившегося в ее руке, Гарольд пытался уловить смысл сказанного ею.

– Ты что, убила ее?.. – Осторожно спросил он, наконец. Трагические нотки в его голосе развеселили ее.

– Ну вот, ты и вспомнил. Конечно, я ее убила, – сквозь истерический хохот выдавила она. – А ты, что думаешь, я должна спокойно смотреть, как ты выкидываешь на ветер капиталы моего отца. И мне надоело быть посторонним наблюдателем твоих хождений по девочкам, на которых уходит большая половина этих денег… Сегодня утром я подумала, а почему бы не положить этому конец…

– Но как ты могла?.. – Неотвратимость всего происходящего постепенно придавала ясность его мыслям. – Ты хоть понимаешь, что ты натворила?.. Тебя же посадят в тюрьму!.. Боже мой, да ты просто сумасшедшая дура!.. Ты…

– Хватит зудеть Гарольд, – она нахмурила брови, будто его слова действовали ей на нервы. – Меня тошнит от тебя и твоих нотаций. Что сделано, то сделано и теперь уже поздно, что-то менять. Да мне и не хочется этого делать. Так намного лучше, не правда ли? Вот только осталось поставить последнюю точку в этом фарсе, выполнив тем самым волю покойной. Я думаю, ты не станешь возражать против этого? Впрочем, твое мнение никого не волнует.

Слушая весь этот бред, Гарольд Сэммерс заметил, как ствол пистолета стал медленно подниматься и замер, нацелившись ему прямо в грудь. Понимая, что сейчас произойдет, он поднял перед собой руки, как бы пытаясь отгородиться от смертельной опасности, и быстро заговорил:

– Послушай, опусти пистолет, – Гарольд обращался к ней, как будто из другого мира, – мира мертвых. Но, тем не менее, еще чувствуя незримую связь с миром живых, он старался как-то оттянуть развязку, и может быть свести все к мировой.

– Ведь ты же не…

Оглушительный грохот и невыносимая боль оборвали речь Сэммерса в самом начале.

– Выстрелю, Гарольд. Еще как выстрелю, – услышал он ее голос прежде, чем еще один выстрел отбросил его к стене, и он сполз на пол, пачкая своей кровью обои.

А револьвер все стрелял и стрелял, выплевывая в податливую плоть маленькие кусочки смерти…



Резкая боль в ребрах вывела его из сонного забытья. Чья-то железная воля с силой отбросила его куда-то в сторону, причем, не в самую лучшую. Слетев с полусгнившего тюфяка и разбрасывая, сложенные в кучу, пустые картонные коробки, он плюхнулся в зловонную лужу. С трудом поднявшись на ноги и держась одной рукой за место, куда пришелся удар ботинком не самого маленького размера, он, как сквозь туман слышал какие-то слова, явно предназначенные ему.

– Убирайся отсюда, кусок дерьма… Теперь я здесь живу, – наконец разобрал он одну из фраз.

Он бросил последний взгляд на место своего недавнего ночлега, где уже разлегся солидных размеров негр. Ничего не сказав в ответ, он поплелся, шаркающей походкой, в ночь, спотыкаясь об кучи мусора и спавших под открытым небом людей, которые, так же, как и он, нашли в этих трущобах для себя последний приют.

На душе было как-то мерзко и недавний инцидент не имел к этому никакого отношения. С такими ситуациями здесь можно было столкнуться на каждом шагу. Что поделаешь, таковы законы этого безумного мира – выживает сильнейший. Скорее всего, такой осадок оставил сон, но он никак не мог вспомнить, что же ему приснилось. Мозг ни в какую не хотел выдавать ему эту информацию. Но состояние было такое, что, где-то там, на задворках мира фантомов и иллюзий, он потерял что-то очень дорогое, от чего зависела его реальная жизнь.

Он не знал куда идет и едва ли понимал, где находится, но одно он чувствовал наверняка – этой ночью он уже не сможет уснуть. Он свернул в сторону Кемп-Парка. Голова его тряслась в такт шагам, плечи сгорблены.

Наконец он вышел на пересечение с тридцать шестой улицей. Здесь желтое марево от автомобильных выхлопов висело, как дымка над тусклым светом мерцающего неона.

На страницу:
2 из 3