Топ-модель 2. Я хочу развод

Ольга Вечная

Топ-модель 2. Я хочу развод

Все вымышлено. Любые совпадения случайны

Глава 1

Я облокачиваюсь на стол в магазине «Мир колясок» и делаю медленный вдох-выдох. Тренировочные схватки становятся болезненными.

Скоро, малышка. Каких-то три-четыре недельки осталось, и можно встречаться. Транспорт тебе выберем только. Самый красивый и самый лучший.

Поглаживаю живот.

— Аня, все в порядке? — спрашивает обеспокоенная Папуша.

Если не считать того, что твой брат уже две недели не ночует дома, а у меня с утра до ночи адские треники, бессонница и изжога, — просто превосходно. Сжимаю зубы и стараюсь продышать боль.

— Да, в порядке.

— Когда ты к врачу, кстати? Тебя положат заранее, как обещали?

— Завтра на УЗИ. Посмотрим. Малышка никак не ляжет правильно.

Мы проходим вдоль ряда колясок — тут на любой вкус и цвет. И правда — целый мир.

— Мне почему-то хочется белую. Непрактично, зато красиво. — Тянусь к одной, катаю.

— Давай розовую! — смеется Папуша. — Умираю от желания увидеть Максима с розовой коляской!

Я вспоминаю нашу последнюю встречу с Максимом, когда он демонстративно прошел мимо, собрал некоторые вещи и ушел. Просто ушел, будто в кресле никого не было. Будто не было меня с огромным животом, в котором толкалась его дочка. Каким же козлом он может быть! Папуша себе даже не представляет.

Новый спазм скручивает едва ли не пополам. Я стискиваю ручку коляски, зажмуриваюсь. Считаю про себя: «Один, два, три...»

Господи, надо терпеть... Ощущаю тошноту. И так долбит уже второй месяц, то сильнее, то мягче.

— Аня, зайка, ты как? — Папуша берет за руку.

— Что-то мне и правда нехорошо. Поторопимся. — Обращаюсь к консультанту: — Я возьму эту. Давайте оформим доставку. — Протягиваю карточку.

У меня есть свои собственные деньги. За последние две недели я не сняла ни рубля с карты мужа. Он ни разу не поинтересовался, на что я живу и как.

Закончив с покупкой, выходим на улицу. Майское солнышко приятно греет лицо, я опираюсь на руку Папуши и достаю из сумки темные очки.

— Немного осталось, и увидим нашу девочку. Напиши завтра, что скажут на УЗИ. Я переживаю, что у тебя слишком аккуратный живот. И вообще, ты со спины не похожа на беременную.

— Я же кобыла высокая. Врач сказал, будь я ростом метр шестьдесят, смотрелась бы по-другому А так... дочка там потягивается в удовольствие. Фух! Как больно. Аж слезы выступают.

В этот момент, к своему полнейшему удивлению, осознаю, что по ногам что-то течет. Прямо на асфальт капает. Пульс взрывается, боль становится на миг просто невыносимой.

— У тебя воды отошли, милая! — вопит Папуша. — Господи! Срочно в машину! Бегом!

Я сжимаю зубы. Бегом — сильно сказано. Опираюсь на руку Папуши и спешу, как только могу.

Папуша прыгает за руль, пристегивается. Говорит:

— Наберу Макса, пусть привезет вещи в роддом.

— Я думаю, у него найдутся дела поважнее.

— Аня...

— Твой брат сказал четко и ясно, что на родах присутствовать не собирается. Я скажу Семёну, он привезет.

Достаю мобильник и звоню охраннику. Затем сообщаю врачу, что случилось и как себя чувствую.

— В роддом, — командует тот.

— Едем!

Папуша выжимает газ, а я хочу позвонить еще кому-нибудь.

Почему так рано? Вдруг что-то идет неправильно? Папуша так нервничает, что приходится быть сильной, иначе мы обе начнем паниковать и рыдать. Сильной в этой машине оказываюсь именно я, как ни странно. Внутри же плещется море страха. Я кладу руку на живот.

— Доча, доченька. Ты как там? — шепчу.

Вспоминаю, что нельзя сидеть в родах, и съезжаю пониже.

— Папуша, она не шевелится. Затаилась или что? Папуша. Господи, Папуша.

Та достает из бардачка шоколадку и протягивает мне.

— Поешь сладкого. По навигатору осталось двадцать минут. Скоро, Аня, приедем. Потерпи.

Киваю, открывая шоколадку. Аппетита совсем нет, но дочка и правда реагирует на сладкое, а мне сейчас и без ее активности жутко! Поэтому откусываю и нервно жую. Глажу живот без остановки.

Малышка моя. Доченька.

Новая схватка поясом боли сжимает поясницу. Живот напрягается. Я вдруг осознаю, что совершенно не готова рожать сегодня. Я думала, придется перехаживать.

— Не переживай, — говорит Папуша, — если что, я приму роды.

Застываю. Перевожу обалделый взгляд на бледную как мел золовку и... хохочу.

Она тоже улыбается, а потом смеется. Я качаю головой.

— Доченька, доча, — причитаю. — Как ты там, крошка моя?

Через секунду чувствую движение, потом еще. Шоколадка дошла по назначению? Дочка вытягивает ноги, и они врезаются под ребра. Это больно, но и одновременно радостно.

— Шевелится! — ликую я. — Реагирует на шоколадку.

— Фух! Она, видимо, готовится к рождению.

— Видимо, — шепчу я. Губы пересохли, тело ломит.

— Ну ты даешь, Аня! — ругается Папуша. — Я знаю, что девка ты жизнью не обласканная, но, будучи в родах, шататься по магазинам... это же надо!

— Боль была терпимой.

— Стальная ты.

Папуша находит мою руку и сжимает. Машина летит по улицам так быстро, как только позволяют утренние заторы.

Дорога занимает полчаса, все это время схватки идут одна за другой, по нарастающей. Мне так больно, что к концу пути получается только беспомощно хныкать. А когда машина останавливается, я понимаю, что идти не в состоянии.

Неимоверным усилием воли, и не без помощи Папуши, заставляю себя выйти на улицу. Опираюсь на капот тут же. Скручивает так, что глаза закатываются.

— Аня, надо идти. Аня, — торопит золовка.

— Сейчас. Сейчас, Папуша... — задыхаюсь я.

К нам кто-то подбегает. Решив, что это Семён с сумками, я оборачиваюсь, готовая опереться на охранника, но замираю. Даже боль будто стихает. Потому что передо мной стоит Максим, ненавижу тебя, Станиславович Одинцов.

Впервые его вижу. Впервые за прошедшие две недели.

Как всегда с иголочки, в дурацкой белоснежной рубашке и брюках, несмотря на жару. Клоун.

— Максим, слава богу! — восклицает Папуша.

— Я же попросила ему не звонить! — накидываюсь на нее в каком-то безграничном, опустошающем отчаянии.

— Меня набрал Семён, — перебивает Максим.

— Помоги ей, что ты, блин, стоишь!

Я закрываю глаза, проживая новую схватку.

— Иди сюда. Анют. Аня.

Меня обнимают. Держат крепко, так что наконец получается расслабиться. И я... обезумев от страха и боли, забываю все, что было в последние месяцы. Послушно обнимаю за шею.

— Вот так. Умничка. Идем.

Максим подхватывает на руки.

— Все будет хорошо. Эй. Малыш. Посмотри на меня.

Его глаза черные, как сырая земля. Любимые глаза. Он мой самый любимый человек. На целый миг мы снова будто оказываемся вдвоем во всем мире. И я так хочу ему верить! Так сильно! Обнимаю изо всех сил.

— Не знаю, — шепчу. — Макс, еще рано. Слишком рано для рождения.

Глава 2

— Почему ты сразу не поехала в роддом, как схватки начались? Врачи бы остановили роды.

— Мама, говорю же, я думала, это треники. — Хожу по палате. Нервничаю.

Дышу. Все, что могу, — это дышать.

— Ты себе представляешь, что это значит — растить больного ребенка?! Моего опыта тебе мало? Ума нет, угробила девочку! Какая из тебя мать?! Горе ты, а не мать! Бедный Максим!

Я сбрасываю звонок и откладываю мобильник. Мысли разбегаются. Почему, ну почему так рано? Я ведь анализы сдавала, на приеме была недавно — все шло хорошо, не считая положения малышки.

Мама перезванивает, она как никто умеет накрутить меня до дикой паники и сжигающего чувства вины. Уже что-то вычитала в интернете и решила сообщить последствия преждевременных родов. В тот момент, когда я во второй раз сбрасываю вызов, в палату заходят.

Вздрагиваю и как-то сразу понимаю, что это Максим. Стоит в больничной одежде и резиновых тапочках, а я в пол пялюсь. Не на него, ни в коем случае. Лишь краем глаза касаюсь. Чувствую присутствие, ощущаю вторжение, нарушение личных границ. В глаза смотреть необязательно, да и не получается. Физически не могу его видеть.

Пол-окно-тумбочка.

— Ну что? — Я хватаюсь за спинку кровати. — Где там анестезиолог?!

— Скоро освободится. — Его спокойный голос бьет наотмашь.

Не могу с Максимом находиться в одном помещении!

— Скоро?! Ты не видишь, что я умираю?

— Мне его за шкирку из операционной притащить?

— Притащи! Депутат ты или кто?! Сделай хоть что-нибудь! — Горько всхлипываю. — Прости, я за малышку переживаю. Почему я не поехала в больницу рано утром? Или вчера? Я просто... У меня треники давно уже, мне говорили, что я сразу узнаю, когда схватки будут настоящими. А я не узнала. — Зажмуриваюсь и реву от отчаяния.

Давай, добивай, муж любимый. У тебя это отлично получается.

Он, кажется, подходит. Чтобы убедиться, надо поднять глаза. Я потираю поясницу машинально, чтобы хоть как-то облегчить состояние.

Спустя вдох чувствую прикосновение к спине через больничную сорочку. К тому самому месту, что разминала.

— Позволь мне, — говорит Максим заботливо. Как раньше.

Я вздрагиваю всем телом, собираюсь отпихнуть немедленно. Он начинает гладить, растирать. Его рука — большая, уверенная.

Моя — застывает в воздухе. Снова закрываю глаза и дышу.

— Перестань прикасаться ко мне, к бриллиантовой, — слышу собственный голос.

Так говорил обо мне Жан Рибу.

Нажатие становится в пять раз ощутимее, муж полностью игнорирует выпад. Прикусываю губу и вдыхаю громко.

— Ай!

— Легче?

— Да, — временно сдаюсь и смягчаю тон. Не защищаюсь. — Поясница. Капец просто, она сейчас отвалится.

— Твоя мать опять тебя накрутила? Аня, просто пришло время.

— Ты думаешь?

— Я сегодня не мог спать ночью, ждал, что ты позвонишь. Да, пришло.

Его движения становятся ритмичнее, и это невыносимо нужно в данный момент. Кое-как получается немного расслабиться, и я сразу чувствую, как живот опускается.

Время идет. Сквозь схватки осознаю, что уже второй час в палате нас двое. Врач заглядывает периодически, смотрит, как дела, и уходит.

И снова мы вместе. Муж и жена. Будто семья настоящая, которая и в горе и в радости. Которая действует заодно.

Мы так сильно поругались в тот раз, после которого не разговаривали. Я думала, что и не начнем уже.

Фразы короткие. По делу. Ни шагу на запретные территории. Ни шагу туда, где больно, где черное болото и ссоры.

Сердце только колотится. Я ведь так и не научилась смотреть в сторону мужа. Максом звать научилась, иногда позволяю себе цыганское Ману. Мнение свое высказывать научилась. А вот смотреть — нет.

Потому что пусть я из деревни, но гордость тоже имеется. И я лучше умру, чем еще раз покажу ему свой «щенячий взгляд».

А иначе смотреть, видимо, не получается. Как иначе-то на него смотреть, когда при одной мысли внутри все замирает: и тоска, и горе, и обида, и боль? В итоге одна сплошная боль. Не могу из сердца выкинуть, что бы ни делала. Но однажды получится.

Точно получится.

Мы перемещаемся по палате. Я то в кровати лежу, то хожу из стороны в сторону. Максим рядом. Говорит о чем-то, шутит.

Про коляску рассказываю. Лгу, что розовую выбрала, он вздыхает, соглашается. Я смеюсь. Господи! Он тоже улыбается.

Понять не могу: мы заключили короткое перемирие или... помирились? Максим ведь не хотел присутствовать. Он... сразу приехал и остался.

Разминает спину, приносит воду, поддерживает. Слова, что произносит, всегда правильные, пусть, может, лживые, но к месту.

Когда подключают эпидуралку, становится легче. Ночью даже получается немного задремать. Он рядом. Все время рядом, не звонит никому, не уезжает. И это так... странно. И не похоже на него.

Просыпаюсь от поцелуя в лоб, срабатывает рефлекс, и я открываю глаза.

Следом встревоженный голос мужа:

— Мне кажется, ты горячая.

Ищу его руку, как спасательный круг, вцепляюсь. Слабость сильная. Сколько я спала: час или десять минут?

Дочка толкается. Кладу ладонь на живот.

— Я за врачом, — говорит Максим.

Его встревоженный тон мгновенно рождает панику. Чтобы Максим тревожился? Когда такое было?! Не пускаю сначала — нужен очень, чтобы рядом, чтобы со мной! Но потом включаю голову и слушаюсь.

Хлопает дверь, я остаюсь совершенно одна.

Наверное, эта минута тишины — самая страшная за весь день. Одиночество и полная неопределенность. А может, она самая страшная за всю мою жизнь?

Не хочу быть одна. Мамочка, права ты. Не готова я стать матерью, сама еще дура дурой. Помощь нужна. Все не по плану пошло, не о таких родах я читала и смотрела ролики, вот и растерялась. Страшно, ужасно страшно не справиться. Мне больно, а еще я нестерпимо... просто смертельно, оказывается, вымоталась.

Вот только о маме думать не получается. Максим. Я трезво понимаю, что если помощь будет, то с его стороны. Как бы там ни было между нами. Помощь обязательно будет.

Максим возвращается с доктором. Опять осмотр. А мне тревожно! Суечусь, ерзаю, мужа глазами ищу. Он у изголовья стоит, тоже нервничает. Все идет не так с самого начала.

— У нашей Виты все будет хорошо? — шепчу я. — Максим, поклянись. Ты ведь видел ее во сне? Пожалуйста, не лги. Какая она была?

Он касается живота впервые за последние недели, и дочка толкается точно в его руку. Мое бедное, кое-как склеенное сердце сыпется, сама я сыплюсь.

Как так выходит, что ближе его нет? Что в самые сложные моменты — всегда рядом именно он. Ну как же так, любви-то не случилось. Лишь расчет и голое раздражение.

— Она была здоровой, — произносит Максим. — С большими темными глазами и беззаботной улыбкой. — Он поворачивается к врачу: — Ну что там?

— Все-таки едем в операционную, — цокает тот языком. — Больше ждать не рекомендую, девочка опять повернулась, не хочет опускаться. — Доктор снимает перчатки и командует акушерке: — Готовимся быстро!

Время останавливается.

— Я помню, что вы модель и что вам важно сохранить живот, но...

— Вы шутите? Дочку спасите! — кричу я. Хватаю Максима за руку.

— Зашью максимально аккуратно. Шов будет почти незаметным.

— Максим… — Я сжимаю его ладонь изо всех сил. — Максим, пожалуйста, будь с ней. Максим, я умоляю тебя. Она родится, не оставляй. Ей будет страшно.

Наши глаза встречаются. Впервые за... не знаю сколько времени. Мы смотрим друг на друга, и мне плевать, что он думает и на какую бездомную я похожа. Я требую от него клятвы. Не отпускаю до тех пор, пока он не сжимает в ответ.

— Я тебе обещаю.

— Позаботься о ней.

Я паникую. Сквозь шум и кипеш слышу, как Максим говорит:

— Я останусь на операцию. Что для этого нужно?

Наверное, в такие моменты обиды остаются позади. Пусть сквозь зубы, но мы дали клятвы поддерживать друг друга в горести, и мы их исполняем. Если бы он попал в беду, я бы сделала то же самое. Была бы рядом столько, сколько потребуется.

Максим держит за руку, пока меня перевозят в операционную. Он рядом, когда подключают наркоз, рядом, когда я отрубаюсь, точно зная, что он не уйдет. Никакая сила его сейчас с места не сдвинет: ни люди, ни магия.

Он встретит нашу девочку.

***

Голова чугунная.

Кое-как, согнувшись пополам, я шаркаю к палате. Медсестра сказала, что дочка спит, мне ее принесут попозже, но разве можно дождаться? Как только смогла встать, сразу пошла. Хочу увидеть. Погладить. Может быть, даже... поцеловать?

Иду медленно, сил совсем нет. Отделение, где детки, этажом ниже, благо лифт работает. Ступеньки я бы сейчас не одолела.

Нужный номер палаты. Я открываю дверь и вижу... мужа. Он сидит в кресле в той же зеленой хирургичке, что был на родах, и держит на руках сверточек.

Чуть не падаю. Для меня было шоком проснуться и обнаружить, что живота нет. Я... все пропустила, никак осознать не могу, что родила ребенка.

Такая тишина в ушах, словно мир замер. Вот она. Вита. Девочка моя.

Не верю. До сих пор поверить не могу. Волоски дыбом, дрожу от эмоций — их много так! Я путаюсь, захлебываюсь.

Максим большой мужчина, высокий, и сейчас, когда держит в руках нашу дочку, кажется просто огромным. Она... такая крошечная. Он поднимает глаза, я хватаюсь за косяк.

— Это она? Можно... мне? — шепчу.

Муж отвечает не сразу. То есть не мгновенно. И эта секунда тишины повисает в воздухе страшным кошмаром. Словно ответ на вопрос может быть и отрицательным. Словно всё... в моих руках.

Максим произносит:

— Конечно, Аня. — Неспешно поднимается. — Присаживайся. — Улыбка трогает его губы. — Она... настоящая красавица. Не могу выпустить из рук.

В груди больно. Так больно, что дышать не могу. Максим помогает присесть, устраивается рядом и показывает доченьку. Маленькую и самую красивую девочку на свете! Я так робею, что не сразу беру ее на руки. Но влюбляюсь с первого взгляда. Неужели это чудо — мое. Это она сидела у меня в животе, это я ее создала. Такие губки крошечные, носик... глазки закрыты, Вита сладко спит.

Максим рассказывает, как кормил ее из шприца.

— Медсестра сказала не держать на руках, но как же не держать? Я пробовал положить, она занервничала. Вот и сидим.

А я смотрю на Виту, на крошку свою. Не могу поверить, просто не могу поверить, что все позади.

— Она покушала, да? — выдыхаю.

— С аппетитом, — кивает Максим.

Снова вдребезги. Всегда так.

Вита открывает ротик и широко, сладко зевает. Живая куколка.

Время идет, и я, наконец, осознаю, что муж не собирается отчитывать меня за ранние роды. Поэтому не обвиняю его в том, что сам до них и довел. Мы оба... идем на мировую?

— Ты хочешь поговорить? — спрашиваю по-доброму.

— Попозже обязательно, — отвечает он как всегда спокойно.

Качаю головой. Сейчас. Хватит молчания. Я набираюсь смелости и выпаливаю:

— Как твоя интрижка?

— Закончена.

— Тогда... если хочешь, можешь вернуться домой.

Глава 3

Примерно шесть месяцев спустя

Мой муж наполовину цыган. В нем много светского. Наверное, больше, чем в ком бы то ни было: он посещал элитные школы, учился в престижном вузе у лучших преподавателей. Его друзья и подруги из современного, знакомого мира. Но, видимо, некоторые вещи передаются на генетическом уровне и не поддаются трансформации. Он такой, какой есть, и глупо верить, что я когда-нибудь смогу изменить хоть что-то в этом человеке.

Я приехала в столицу наивной глупышкой и с разбегу влетела в клан Одинцовых. Семья мужа — как маленькая сплоченная община, где все друг за друга, где близкие регулярно общаются, видятся и живут по негласным правилам. Община, где нет секретов и тайн. И где самое страшное наказание — отлучение.

Соблюдай законы — и все у тебя будет. Поддержат, помогут, не дадут в обиду, что бы ни случилось. Ты только... соблюдай эти правила.

Чего бы это ни стоило.

***

— Вот эта фотография хорошая, — говорю я подруге. — Видно, что ты поработала. И здесь. Вот эти две нормас, остальные, прости, не нравятся. Не хочу тебя расстраивать, но ты сама просила честное мнение. Я бы их не купила.

Диана смотрит на экран ноутбука, моргает, борясь с желанием расплакаться. Она тоже из Упоровки и приехала покорять столицу по моему примеру. Вообще, после моей свадьбы с депутатом многие девочки бросились менять свою жизнь. Я никого не собиралась вдохновлять, просто так вышло.

— Смотри. Бренду не интересно, как именно ты получилась, — объясняю. — Им вообще до тебя нет дела. Единственное, что имеет значение — продала ты товар или нет. Попала ли в нужный образ? Вот здесь ты очень миленькая, но это фото для анкеты на сайт знакомств, акцента на губах нет. А тебе нужно было продать блеск. Поэтому и отказ.

— Я не понимаю. Покажи. Фух... Давай три кадра, как бы Аня Февраль продала этот блеск.

Я смеюсь, доедая салат.

— Прямо сейчас? — бубню с набитым ртом.

— Да, на счет «три». Один, два... — Диана хватает мобильник и включает камеру.

— Да погоди ты!

Торопливо дожевываю. Достаю сумочку, а оттуда косметичку. Мимолетно бросаю взгляд на часы — Максим должен вот-вот привезти Виту. Они сегодня развлекались вдвоем, пока я работала.

Крашу наскоро губы. Диана настраивает телефон и делает несколько кадров, я быстро меняю позы.

— Ва-а-у! — тянет она. — Как?! Как ты это делаешь?! А теперь продай мне тушь!

Смеюсь и показываю, как сделала бы я, если бы предложили поучаствовать в такой рекламной кампании.

Диана просматривает фото и качает головой:

— Ты такая простая в общении, но стоит щелкнуть фотиком — другой человек.

— Пока учусь. И ты научишься. Я... действительно много тренируюсь. Очень много. Максим иногда цокает языком, когда мы с Витой часами позируем перед зеркалом, выбирая идеальный образ.

— Как для «СвитБэг»?

— Да! Например. Я же там на себя не похожа, и это нормально.

Диана находит в соцсети страницу модного бренда сумок, и я там на первой полосе в ярком зеленом платье, с рюкзаком. Фотография действительно классная, под ней куча комментариев. Вчера вроде бы столько не было? Забеспокоившись, открываю ветку и вижу тот самый ролик.

Пот прошибает! Всегда одна и та же первая реакция. Когда уже абстрагируюсь? Когда обрасту толстой кожей? Стыд чудовищный.

Нажимаю кнопку «пожаловаться». Модераторы не успели подчистить.

— Что там?

— Все нормально, забей.

Убейволк, Лев и вся его компания отбывают срок в колонии строго режима. Максим в их отношении был жесток, но время назад не отмотаешь — видео, где мы занимаемся сексом, завирусилось. Впервые оно вошло в топ просмотров, когда Макс подрался с Убейволком, спасая меня. Идиотов столько было! Писали мне в личку, пока он не устроил показательную порку одному из них.

Но ролик, конечно, никуда не делся, и каждый раз, когда где-то мелькают мои фотографии, какой-нибудь уникум его притаскивает со словами: «А не эту ли модель тут имеют как последнюю блядь?»

Ниже споры, эту или не эту, конца и края которым нет!

У меня на носу был шикарный, просто потрясающий контракт с брендом для беременных. У них еще есть отличная линейка кремов для тела, я могла бы работать и после родов, но на самом последнем этапе получила отказ. Почему — не объяснили, но намекнули, что беременность в их представлении не ассоциируется с сексом. А я у людей — ассоциируюсь.

У всех, блин, кроме собственного мужа! Сейчас уже ровно, а тогда — как ударили. Такая обида взяла! Разозлилась страшно! Я столько времени потратила на кастинг. А может, просто доказать хотелось Максиму, что могу, что крутая!

— А как, по-вашему, беременность получается? — уточнила. Рассмеялась менеджеру в лицо: — Непорочно трахают, что ли, ваших покупательниц? У меня зато все прозрачно. Вот секс, вот живот, — ткнула на слоненка.

В общем, уж не знаю из-за длинного языка или порочного видео, но осталась я без контракта и денег.

Впрочем, чуть позже появились другие варианты.

— Аня, смотри, твой муж, — выпаливает Диана.

Поднимаю глаза и действительно вижу Максима. Он заходит в кафе с дочкой на руках, оглядывается, находит меня. Подскакиваю и спешу к ним!

Вита подпрыгивает, тянется, а у меня такое счастье, что словами не описать! Любая, даже крошечная разлука с дочерью — это пытка. Не думала, что когда-то смогу так сильно любить. И что любовь эта будет взаимной.

— А где моя девочка? Где мое солнышко? Звездочка сладкая! — Беру Виту, прижимаю к себе, та сразу начинает беспокоиться, ерзать. Я обращаюсь к Максиму: — Привет. Она ела?

— Заявила, что, если мне надо, я сам могу поесть из той бутылки, что ты оставила. Юной леди такое не в кайф.

Смеюсь.

— Вообще отказалась? Тогда она же голодная, Макс.

— И не только она, — усмехается муж. — Эти три часа были длинными. В следующий раз я привезу орущего ребенка к тебе на съемку, Аня, — говорит строго.

Я делаю вид, что не тушуюсь от его голоса.

— Хорошо. Спасибо тебе, — благодарю искренне. — Пообедаешь с нами? Мы только сделали заказ.

Максим смотрит на часы.

— Да, успеваю. Привет, Диана.

— Добрый день, — улыбается та, мгновенно оробев.

Он по-прежнему одинаково действует на всех моих подруг, и если раньше это вызывало горячую ревность, то теперь — больше сухое раздражение. Сколько можно кипеть? Надежда его очаровать давно испарилась.

Присаживаемся за стол. Я отворачиваюсь, прикрываюсь пеленкой и прикладываю дочь к груди.

Максим мажет по нам глазами, чуть сжимает зубы и берет меню. Ему не нравится, что я кормлю Виту в общественных местах, еще меньше — что езжу на работу и участвую в съемках. Спорить с ним трудно, но другого выхода нет: если я не буду учиться и работать, навсегда останусь домашней зверюшкой, как Луна, которую в свободное время он не против погладить.