Красная сила

Вейдер, не сходя с места, обрушил клинок сверху вниз.

И воздух дрогнул. Из самой груди начдива поднялась злость, та самая, что поднимала полки в атаку. По шашке пробежала искра, и клинок охватило красное пламя.

Вместо шипения разрезаемой плоти над бахчой грохнуло, как из трехдюймовки. Искры брызнули во все стороны и разметали траву. Световой меч со скрежетом уперся в пылающую златоустовскую сталь.

— Василий Иванович! — заорал из-за тачанки Петька, выпучив глаза. — Шашка-то у тебя кумачом зажглась! Чисто знамя на Первомай!

Сервоприводы в плечах Вейдера взвыли от неожиданного сопротивления. Ситх уперся в чужую силу, как в стену.

Чапаев и сам не понял, откуда это взялось. Шашка в руках потяжелела и раскалилась, будто он держал вытащенный из горна прут, но ладони не жгло. Удивляться он решил потом, вместе с поминками, если доживет.

Чапаев держал удар обеими руками, оскалив зубы:

— Что, не берет твой примус мужицкую сталь?! Златоустовская ковка, контра! Ее народ ковал, не для того чтоб ты ее плавил!

Одним движением он отвел световой клинок в сторону и крутанул шашку, метя в блок жизнеобеспечения на груди ситха. Вейдер парировал, плазма со звоном отбила сталь. Ситх перехватил рукоять двумя руками и обрушил серию тяжелых ударов в стиле Джем Со: рубящий справа, косой перехват, выпад в горло.

Над бахчой стоял вой и свист. Чапаев не уступал ни пяди. Он кружился на полусогнутых, уходил из-под выпадов скользящими шагами старого пластуна и встречал каждый удар плазмы полыхающей шашкой. Сталь звенела, искры сыпались дождем и превращали полосатые корки арбузов в золу. Сцепившись клинками, начдив навалился плечом, сбил траекторию меча, пружинисто отскочил назад и крутанул оружие лихой «восьмеркой».

Вейдер замер. Алый луч опустился к земле. Холодный расчет боролся в нем с замешательством: такую разрушительную силу нельзя было уничтожать, ее следовало подчинить Трону.

Вокодер щелкнул:

— Ты слеп, командир, но в тебе течет Сила. Ты тратишь ее на бессмысленный бунт в забытой пыли. Служи мне. Я сделаю тебя Инквизитором Империи. Ты получишь легионы, власть и право карать непокорные миры именем закона.

Чапаев смачно сплюнул под ноги исполину, отер усы рукавом и покачал головой:

— Инквизитором? Нет уж, ваше благородие. Не по адресу заехал. Я попов с детства на дух не переношу, ни православных со звонарнями, ни ваших заморских в черных балахонах. Вы на кострах людей живьем коптили да еретиков вынюхивали, а мы за свободу трудящихся кровь проливаем. Так что поповскую должность оставь себе, грехи замаливать.

Он смерил взглядом могучую фигуру, прищурился по-хозяйски и шагнул ближе, уперев свободную руку в бок:

— А вот ты, я погляжу, мужик справный. Стать богатырская, в плечах косая сажень, воевать умеешь, с железом ладишь. И вот чего я в толк не возьму: император-то тебе кто? Отец родной? Али хозяин? Лето к концу, в степи за тридцать в тени, а ты в печную заслонку закован, пыхтишь, как неисправный самовар на станции Покровск!

Кхх-пшш.

Кхх-пшш.

— Тебя ж кондрашка хватит от теплового удара! В такой парилке мозги в черепушке спекутся, одни щи в каске останутся. Бросай ты это барское ярмо, лорд. Давай к нам! Пойдешь ко мне в дивизию командиром бронеотряда. Технику твою летающую на учет в реввоенсовет поставим, керосином обеспечим. Будешь первым человеком после комиссара!

Петька высунулся из-за колеса:

— И на довольствие поставим! Паек выделим, пшено и сало!

— Погоди ты с салом, Петька, у него рот железный, — отмахнулся начдив и снова уставился в маску. — А главное, твое лордство, у нас Советская власть! Закон! Декрет Совнаркома: восьмичасовой рабочий день! Слыхал про такое? Восемь часов отвоевал, и шабаш! Баня по субботам, политграмота, отдых культурный. А ты небось у своего царя сутки напролет в этой жестянке корячишься, без отпуска и выходных? Трон ему полируешь, пока ноги не отвалятся?

В глубине шлема датчики зафиксировали резкий скачок пульса.

Слова о хозяине и о восьми часах взломали блоки, которые Вейдер десятилетиями возводил из ненависти и боли. На долю секунды сквозь Темную сторону проступило давнее: раскаленный песок Татуина, рабский чип в теле, вечный страх перед хозяином и несбыточная детская мечта о том, что рабство когда-нибудь кончится.

Это было забытое, живое чувство, и лорд ситхов его испугался. Он испугался тихой правды, которую сказал степной бунтарь.

Земля за спиной исполина мелко задрожала.

Из-под брюха корабля донесся нарастающий низкий гул: ионные двигатели ожили и подняли облако пыли. В шлеме Вейдера щелкнул комлинк, и бесстрастный голос бортового компьютера доложил, что калибровка резервного контура завершена и корабль к взлету готов.

Ситх погасил меч: с сухим хлопком багровый луч втянулся в рукоять.

Чапаев ловко крутанул клинок, с которого угасало алое свечение, и вогнал шашку в ножны.

Вейдер выпрямился. Когда вокодер заговорил вновь, в его рокоте осталась лишь ледяная дистанция:

— Твой мир заражен безумием, Чапаев. Но эта зараза не останется здесь. Император узнает о вас. И когда флот закроет ваше небо, твои декреты сгорят первыми.

Чапаев сдвинул фуражку на лоб и усмехнулся в усы:

— Пугать нас не надо. Мы в гробу всех ваших царей видали, в белых тапочках. Ты хозяину своему передай: пускай прилетает. У нас на Волге места много, всех господ под один корень пристроим, земли на всех хватит, по три аршина вглубь каждому отмерим. А ты про восемь часов подумай. Подумай, мил человек. Спину гнуть ума много не надо, а человеку воля положена.

Вейдер ответил не сразу. Дыхательный аппарат сыграл полный такт.

— Да пребудет с тобой… твой бунт, Чапаев. Пока он длится.

Он развернулся, плащ взметнул вихрь пыли, и тяжелой поступью Вейдер зашагал вверх по трапу.

Петька подбежал к командиру:

— Уходит, Василий Иванович!… Ей-богу, шашки твоей испугался да речей про профсоюз! А напоследок, никак, благословил?

— Не мели языком, Петька, — устало бросил Чапаев. Горло после удушья саднило. — Ничего он не испугался. Задумался просто. Мужик-то он, видать, бывалый, только в своих господах запутался крепко… А «пока он длится» — это не благословение, Петька, а срок. В окопах знали: когда вежливо обещают, следом идет артиллерия.

Над бахчой взревели ионные сопла. Закопченный белый челнок оторвался от земли и свечой ушел в зенит.

Чапаев украдкой оглядел шашку: сталь как сталь, холодная, ни следа кумача. Решил никому об этом не рассказывать, а то комиссар отправит в госпиталь, к тифозным.

Потом он долго смотрел в чистое небо, где таял инверсионный след, наконец сплюнул в пыль и махнул рукой в сторону тачанки:

— Ладно, Петька. Чудеса кончились, а служба осталась. Собирай пулеметчиков. Надо вернуться в Лбищенск, пока белоказаки переправу не перехватили. А про это дело, ежели спросят в штабе армии, скажем: английский аэроплан новой конструкции сбили. Меньше трепаться будут. По коням!

Петька оглянулся на раздавленные арбузы:

— Василий Иванович, добро ведь пропадает. Эдакую бахчу черт переехал.

— Подбирай. Только по описи, как трофей, взятый у противника.

К Лбищенску возвращались шагом. На тачанке под брезентом перекатывались три арбуза, взятые по описи. Чапаев ехал последним и то и дело оглядывался на небо: чистое, выцветшее, пустое. На германском он хорошо выучил, чем кончается такая тишина. Ему пообещали артиллерию, и она, как всякая артиллерия, не торопилась.

Глава 2. Почетный политрук 25-й дивизии

На далекой планете Дагоба, затерянной во Внешнем Кольце, стояла вечная вязкая духота.

Здесь, посреди гниющих топей, мшистых корней и ядовитых испарений, жил в добровольном изгнании старый гранд-магистр Ордена джедаев. Почти двадцать лет Йода не покидал глиняного шалаша, скрываясь от ищеек Императора и лорда Вейдера. Корабль он затопил в трясине, а дни проводил в безмолвных медитациях и слушал Великую Силу, что невидимой рекой текла сквозь туман, крики болотных ящеров и сырую листву. Вселенной правил мертвый холод Темной стороны.

Но в этот вечер двадцатилетнее затишье кончилось.

Йода сидел на замшелом бревне с закрытыми глазами и вдруг распахнул веки.

Сквозь ткань пространства-времени, через парсеки Неизведанных Регионов, до Дагобы докатилась ментальная волна небывалой мощи. Это не был тихий свет джедаев и не ледяной страх ситхов. Поток пульсировал сырой, горячей, неистовой энергией. Это была ярость, но не эгоистичная и злая, а могучая, праведная, спаянная из чаяний миллионов простых сердец. В Силе звенели клинки, пахло сухими степными травами, и откуда-то из-за края Галактики катилось металлическое эхо голоса Вейдера: «Да пребудет с тобой… твой бунт, Чапаев».

Имя прозвучало так отчетливо, будто ситх высек его световым мечом на коре дагобских деревьев. Темный лорд сошелся в поединке с этим новым диким источником и отступил.

Йода давно не слышал, чтобы ситх кому-нибудь желал «да пребудет». Это было либо издевательство, либо первое проявление совести за двадцать лет изгнания. Магистр поставил на второе и ошибся ровно наполовину.

Йода тяжело поднялся, опираясь на посох. Уши его напряженно вздрагивали.

— Странно это… Чапаев. Бунтовщик из неведомого мира. Разлом великий в равновесии чую я. Не тьма это и не свет. Сердца горячие, воля несокрушимая… Красная Сила? Вейдер там был. Подчинит источник этот Император или сокрушит, падет надежда последняя. Лететь должен я.

Риск был смертельным: любое движение могло выдать изгнанника инквизиторам. Но оставить без присмотра планету, где зародилась невиданная мощь, джедай не мог.

Он вытянул над топью маленькую трехпалую ладошку. Болото забурлило, и из жижи, роняя водоросли и комья грязи, с шипением поднялся на берег старый спасательный челнок. Силой очистив сопла и продув замшелые фильтры, магистр забрался в тесную рубку. Через минуту над болотами взревели застоявшиеся двигатели. Йода укутал корабль ментальным коконом скрытности, отводящим взгляд любого имперского радара, вышел на орбиту и прыгнул по координатам зова.

Дорога заняла почти неделю: гиперпривод, двадцать лет простоявший в болоте, капризничал на каждом переходе, и зов приходилось ловить заново. Всю эту неделю Йода слушал Силу, а в ней миллионы голосов чужой планеты. За девятьсот лет он выучил языков больше, чем помнил; этот, певучий и сердитый, дался ему за пять дней. Порядок слов, правда, остался свой.

У края разлома он почуял чужой маяк: кто-то держал дверь приоткрытой. Магистр счел это приглашением и вошел.

В полночной тишине челнок бесшумно опустился на песчаную косу у реки Урал, в густых зарослях тальника под Лбищенском: кокон скрытности глушил даже гул остывающих двигателей. Двое красноармейских часовых на заставе сладко зевнули: им почудилось, будто в кустах прошуршал камышовый кот невероятных размеров.

Наутро в купеческом доме, где стоял штаб 25-й стрелковой дивизии, шли обычные военные будни. Василий Иванович Чапаев, расстегнув ворот вылинявшей гимнастерки, склонился над дубовым столом. С остывшим чаем в руке он хмуро буравил карту, исчерканную карандашными стрелами: казачьи сотни полковника Николая Бородина смыкали кольцо вокруг Лбищенска и готовились к удару. Но больше беляков начдива беспокоило небо. С той стычки на бахче прошла неделя, а он всё поминутно ждал, не заявится ли снова черт в железном ведре.

Половицы у порога скрипнули. Без стука, без окрика караульного.

Чапаев, не отрывая взгляда от карты, буркнул:

— Петька, черти тебя дери, где сводка из третьего батальона? Сколько раз повторять: дверь прикрывай, сквозняк гуляет!

Из полумрака сеней донеслось сухое скрипучее покашливание, похожее на хруст валежника под подковой:

— Сводки нет у меня. Мудрость принес я. Здравствуй, Чапаев. Сквозь парсеки имя твое Сила донесла.

Василий Иванович замер. Голос был незнакомый, дребезжащий, старческий и со странной перестановкой слов. Он медленно повернулся и привычно опустил ладонь на деревянную кобуру маузера.

На пороге, опираясь на узловатый посох, стояло диковинное существо ростом едва ли выше колена взрослого бойца. Замшело-зеленое, в бурой дерюге, с глубокими морщинами на челе и двумя огромными ушами, которые чутко подрагивали на сквозняке. Выпуклые глаза глядели на начдива с вековой печалью и лукавым прищуром.

Чапаев остолбенел. Кружка накренилась и плеснула коричневой струйкой на стопку неразобранных реввоенсоветовских циркуляров. Он поморгал, протер глаза кулаком, тряхнул головой и снова уставился на порог. Видение не растворилось, а лишь вежливо и с достоинством наклонило зеленую голову. Чапаев торопливо перебрал в памяти последнюю неделю: выходило, что пил один чай, и от этого становилось только обиднее.

— Это еще… что за гусь лапчатый? — на одном выдохе выговорил он, пятясь к столу. — Петька!

Дверь распахнулась, и в горницу влетел Петька с планшетом под мышкой.

— Василий Иванович, дозоры докладывают… — выпалил ординарец, поглядел под ноги и онемел. Планшет брякнулся на пол. — Батюшки светы… Это кто ж такой? Лешачонок? Домовой из подпола вылез от махорочного угара?

— Ты у меня сам сейчас в подпол полетишь, сказочник! — рявкнул Чапаев, обретая командный голос. — Часовые куда глядят?! Почему в расположении дивизии посторонние карлики бродят в таком несообразном революции виде?! Откуда фамилию мою проведал, дедушка? Ты чьих будешь? Из пленных австрияков? Или китайский доброволец?

Йода скорбно вздохнул, и кончики его ушей опустились:

— Не леший я. Не китаец. Йода зовут меня. Гранд-магистром Ордена джедаев был я. Из глубин космоса прибыл. Голос Вейдера в Силе слышал я: имя твое произнес он.

Чапаев подозрительно прищурился, обошел стол и встал вплотную. Нагнулся, уперев руки в колени, и демонстративно принюхался:

— Гранд-магистр?… Петька, слыхал? Опять масоны с меньшевиками мудрят. А одет как нищий с паперти. И зеленый весь… Ты, мил человек, часом не тифозный? Или медного купороса на складе нализался? Чего морда как огурец соленый?

— Родом с планеты далекой я, — невозмутимо проскрежетал Йода и постучал посохом о половицу. — Значения оболочка не имеет. По виду судить меня будешь? Толчок Силы великой в степи этой ощутил я. В тебе Сила, Чапаев. Но дикая она, яростная. Спала Сила в тебе. Разбудил ее Вейдер, тьмой своей. След скверны его чую я. Потому и огонь твой красный. Помни это. Над миром этим опасность нависла.

При имени Вейдера начдив выпрямился как пружина и хлопнул себя по галифе:

— Стой! Так ты из той же шайки, что и давешний черт в ведре с бахчи?! Только тот бугай был под сажень, а тебя будто через сепаратор дважды пропустили! Шпионить пришел? Где казаков прячешь?

Йода покачал головой, и уши забавно захлопали:

— Враг мне Вейдер. Тьме служит он. Гордыне, насилию, угнетению. А ты… Огонь чистый в тебе чую я. Но гнев со справедливостью путать нельзя. Разум очистить должен ты. Медитировать научу тебя я.

— Медитировать?! — у Чапаева перехватило дыхание от такого нахальства. — Ты кого учить вздумал, стручок замшелый?! Я на германском три Георгия выслужил, дивизию с нуля поднял, а ты мне про очистку разума басни плетешь?! У меня фронт горит, казаки переправу щупают, а я сяду посреди штаба на карачки и буду в пупок себе медитировать?!

Петька осторожно подобрал планшет и присел на корточки рядом с Йодой.

— Слышь, дедушка… А летать ты умеешь? Или, может, золото из булыжников делать на нужды революции?

Йода прикрыл веки. Жестяная кружка с недопитым чаем вздрогнула, плавно оторвалась от стола и, не пролив ни капли, переплыла через всю комнату. Она опустилась точно в раскрытую ладонь Петьки.

Ординарец шлепнулся задом на пол:

— Ой, мамочки… Василий Иванович! Гляди! Сама летит! Без веревочки!

Бывший штабс-капитан, Петька знал слово «левитация», но вслух его не произнес: Чапаев не любил, когда его поправляют. «Без веревочки» было надежнее.

Чапаев крякнул, подошел, постучал по кружке ногтем, заглянул под дно и с уважением посмотрел на карлика. Тот кумач на собственной шашке вспомнился сам собой, но вслух поминать его Чапаев не стал: удивляться при подчиненных дважды за неделю было не по чину.

— Ловко. Фокус ярмарочный, но чистый. Митрич у нас в кузнице по пьяному делу тоже ухватом чудеса вытворяет. Но летающей посудой сыт не будешь. Ты прямо отвечай, товарищ Йода: против кого воюешь? Против царей и империалистов стоишь или за мироедов подрядился?

— За жизнь стою я. Против тирании Империи, — твердо ответил старый джедай.

Чапаев с решением не спешил. Он отошел к окну, поглядел на площадь, где караульный лениво гонял от коновязи чужую козу, и крепко задумался.

Страха не было, и это настораживало больше всего. Возле железного черта на бахче по хребту шел холод, а от зеленого старика тянуло теплом, как от старого пасечника под Балаковом, который заговаривал пчел. Пасечника в селе побаивались, а мед брали все.

С другой стороны, шпионов Чапаев на германском навидался. Те были гладкие, говорили чисто и глядели в глаза честно. Этот говорил задом наперед, смотрел печально и одет был так, что ни одна разведка в мире на такое бы не решилась. Для шпиона выходило слишком глупо, а значит, могло оказаться правдой.

— Погоди, — Чапаев обернулся. — Проверим по-нашему. Земля у тебя есть? Батраков держишь?

— Шалаш на болоте есть у меня. Батраков нет. Ящерицы только.

— Ящериц можно, — разрешил начдив. — Ящерица не эксплуатируемый элемент. Петька, запиши: бедняк.

Йода, впервые за девятьсот лет записанный в бедняки, с достоинством кивнул.

— Василий Иванович, — зашептал Петька, — а в штабе армии что скажем? Лицо-то у него… не по уставу.

— Скажем: нацмен. У нас декларация прав народов, всякая нация самоопределиться может. Ты какой нации будешь, дед?

— Названия у народа моего нет. Мало нас осталось.

— Вот! — Чапаев поднял палец. — Малочисленный народ. Таких особо беречь велено. Кто его обидит, тот против Ленина пошел.

Чапаев помолчал, лихо крутанул ус и махнул рукой:

— Ладно. Коли супротив империй, наш человек. В Красной армии всякому народу приют есть: и латышам, и башкирам, и тебе, лопоухому. Будешь пока при штабе состоять на правах почетного политрука. На довольствие поставим: полпайки хлеба и кашу. Только бойцам мозги своей медитацией не суши без моего приказу. Петька!

— Я, Василий Иванович! — вскочил ординарец.

— Скажи Анке, пусть картошки чугунок сварит да чаю со смородиновым листом заварит. Гостя с дороги покормить надо. А то глядеть больно: худой, зеленый, ветром с коня сдует. Да найдите шинель старую, пусть каптенармус обрежет да перешьет ему на пальтецо, а то ходит в рогоже, как беспризорник.

Йода тихонько хмыкнул, сморщив нос:

— Сердце доброе под суровой броней прячешь ты, Чапаев. Но упрям ты… Ох, упрям.

— Какое есть, другого партия не выдала! — усмехнулся начдив. — Давай, дедушка, присаживайся. Сейчас картошку принесут, будем тебя нашей классовой тактике учить!

В дверь просунулся Батурин с папкой под мышкой и замер. Неделю назад он обещал бойцам трибунал за лешего, а теперь леший сидел в штабе на краю лавки и глядел на него с вежливым интересом.

— Василий Иванович, — выговорил комиссар после паузы, — по какому штатному расписанию зачислен… этот товарищ?

— По особому, — отрезал Чапаев. — Ты на прошлой неделе за лешего под трибунал грозился? Вот тебе леший, принимай по описи.

Батурин раскрыл папку и занес карандаш над бланком:

— Социальное происхождение?

— Болото, — сказал Йода.

Комиссар записал: «из крестьян-болотников» — и вышел, не прощаясь. Из сеней донеслось сдавленное: «Переутомление… это просто переутомление…»

Спустя полчаса Петька действительно вернулся, бережно неся пышущий паром чугунок с картошкой в мундире и зеленым луком. Но до мирного чаепития дело не дошло: с порога ординарец огорошил штаб донесением от передовых разъездов.

— Василий Иванович, казаки полковника Бородина из плавней выходят! Три сотни конных, офицерская рота и легкая батарея. Хотят нас к реке прижать, переправу отрезать!

Чапаев мгновенно оживился, сдвинул бумаги и высыпал картошку прямо на карту. Академий он не кончал, ход боя чувствовал кожей, и картошка у него на карте лежала не впервые. Он подхватил самый крупный узловатый клубень и подул на пальцы:

— Ну-ка, товарищ Йода, гляди сюда! Философия твоя дело хорошее, но на голодный желудок не воюют. Эта крупная картофелина — я, на гнедом, с конным отрядом! А вот эта мелочь — казачьи сотни и цепи белых. Мы их в лоб свяжем, а с фланга пулеметами прижмем. Понял тактику?

Йода покачал головой и постучал посохом по краю стола:

— Картошка… Тактику в ней видишь ты. Иллюзия это. Не картошку видеть должен ты, а Силу, что всё живое связывает. Разум очисти. Клинок твой вести Силе позволь, а не злости.