Я плохая, Дедушка Мороз

Ксения Фир

Я плохая, Дедушка Мороз

Пролог.

16 мая 1704 года. Устье Невы. Заячий остров (Ени-саари).

Земля здесь была злой, чужой, не крещёной в новых реалиях царей, которые они несли в этот мир со своим Богом. Она чавкала под тяжёлыми солдатскими сапогами, отдавала болотной гнилью, торфом и вековой, нечеловеческой сыростью. Над Заячьим островом клубился густой, тяжёлый туман, скрывающий свинцовые воды Невы. Казалось, сама природа не хотела пускать сюда человека, пытаясь удушить его сыростью и холодом, но один человек упрямо шёл вперёд.

Петр Алексеевич Романов, высокий, широкоплечий, с горящими фанатичным огнём глазами, сам вбивал первый колышек в сырую землю. Он строил новый рай. Он вырывал этот город у болот зубами, кровью и потом тысяч мужиков. Он не замечал ни воя ветра, ни того, как тревожно вели себя лошади.

В стороне от шумной толпы, у самой кромки воды, стояла молодая женщина в простом тёмном платье. На вид ей было не больше тридцати. Каштановые, как самый вкусный шоколад, волосы выбивались из-под шерстяной шали, но главное, что выдавало в ней возраст, которому не было места в этом веке, — это глаза. Тёмно-карие, с зелёным отливом, они хранили в себе вечность и такую глухую тоску, которую не смогли бы вынести обычные люди.

Александра Гром поплотнее закуталась в шаль, но холод пробирал её до костей и дело было не в северном ветре. Она смотрела не на Петра, и не на солдат, она смотрела на землю.

— Госпожа ведьма, — к ней подошел молодой офицер, держащий в руках грубо сколоченный деревянный крест из дёрна. — Государь приказал установить крест здесь, ну, чтобы освятить землю.

Александра медленно перевела взгляд на крест, а затем посмотрела на офицера. Её темные глаза словно видели его насквозь, до самых потаённых грехов.

— Убери крест, — тихо, но так твердо, что офицер вздрогнул, сказала она. — Не здесь.

— Но государь... — начал он, нервно сжимая дерево, — он приказал...

— Твой государь рубит окно в Европу, — перебила его Александра. — Но он не видит, что стоит за этим окном. Он думает, что воюет со шведами, а на самом деле он тревожит то, что спало здесь задолго до рождения вашего Христа. Толку от вашей деревяшки, если она не спасёт.

Она присела на корточки и коснулась пальцами холодной, влажной земли. Под ногтями забилась чёрная грязь, женщина закрыла глаза, вслушиваясь в тишину. В этом месте не пели птицы. Здесь даже ветер стихал, боясь нарушить покой мертвых. И в этот момент она почувствовала его. Толчок. Глухой, тяжёлый, как удар сердца под толщей воды. Где-то там, в глубине, под слоём болотной тины, под корнями вековых елей и древних костей, что-то пошевелилось, оно проснулось, почувствовало свежую кровь.

Александра резко выпрямилась. Она посмотрела на очертания будущей крепости. Камни, которые они закладывали, складывались в идеальный шестиконечный крест. Символика тамплиеров, причудливо смешанная с языческими оберегами. Петр строил не просто форт. Он строил гигантскую печать.

— Что это было? — спросил офицер, нервно перекрестившись. Ветер внезапно стих, и наступила звенящая, ледяная тишина. Солдаты замерли, чувствуя неестественный холод, ползущий по ногам.

— Мы запечатали его, — прошептала Александра, глядя, как рабочие сбрасывают в траншеи тяжелые камни. — Строим город на костях. Надеемся, что камень удержит то, что живет внизу.

Она знала, кого они разбудили. Хозяина ледяной хижины. Владыку Нави, мира мёртвых. Того, кого древние славяне называли Корочуном. Того, кто приходит на запах горячей каши и не уходит, пока не заберет своё. Александра отошла от берега, ступая по раскисшей грязи. Она достала из-под шали старинную книгу в потертом кожаном переплете. Гримуар, который помнил больше, чем вся династия Романовых.

«Он проснулся, — думала она, листая пожелтевшие страницы. — Петр разворошил осиное гнездо. Камни не удержат его. Ему нужна замена. Ему нужна новая Снегурочка».

А за её спиной, под землей, где-то глубоко в колодце, ведущем в мир мёртвых, загорелись две пары холодных, синих глаз. Одна пара принадлежала древнему божеству. Вторая — маленькой девочке, которую много лет назад привязали к ели в глухом лесу, чтобы она замёрзла и стала его вечной невестой. Триста лет назад, бабушка Александры не смогла предотвратить эту трагедию. Она помнила ту ночь, когда бабушка рассказывала всё так, словно это было вчера. Как она, молодая ведьма, бежала через заснеженный лес, раздирая ноги в кровь, чтобы спасти девочку. Но лесной дух — огромный, с жёлтыми глазами и шершавой лапой — преградил ей путь. Он не дал ей вмешаться. Он спас её саму от ведьм, которые хотели сжечь тогда ещё молодую девушку на костре за неповиновение, и в благодарность она поклялась не воевать против существ из Нави.

С тех пор бабушка Александры, как и весь её род, выбрали нейтралитет. Они защищали монстров от людей, но именно в ту ночь она поняла: иногда монстры — это те, кто приносит жертвы, чтобы спасти себя.

Пётр всё же поставил крепость и зародил новый город, который носит гордое название Санкт-Петербург. Времена шли, названия менялись, цари ушли в небытие, империя Романовых сгинула в страшной революции, спустя 300 лет своего правления...

Наши дни. Санкт-Петербург. Петроградская сторона.

Телефон завибрировал на стеклянном столике ровно в семь утра. Александра не открыла глаза. Она просто лежала, слушая, как ноябрьский ветер бьётся в окна её квартиры, и считала вдохи. Ещё этот странный сон про её бабушку, которая скончалась два года назад, которую тоже звали Александра. Про рождение Санкт-Петербурга, они кстати почти ровесники с этим городом, только Саша родилась на два года позже, чем заложили Петропавловскую крепость. Самой ведьме сегодня исполнился 321 год, что не могло не радовать. Их род сумеречных ведьм давно отрёкся от разных практик для людей, так как те сначала просят помощи, потом сжигают на кострах, или топят, что тоже не очень приятно.

Раз... два... три...

Вибрация прекратилась. Телефон, как обычно, стоял на беззвучном. Она никому не позволяла нарушать своё утро, злая ведьма - горе всем.

Спустя полчаса Саша уже стояла на балконе. На ней был надет любимый бежевый пиджак, накинутый поверх белого топа, и синие джинсы. Она закурила, выпуская струю горького дыма в морозный воздух, и сделала глоток обжигающего чёрного кофе из любимой керамической кружки. Тёмные волосы свободно спадали на плечи, обрамляя бледное лицо. На перила балкона слетелась стайка синиц. Александра протянула руку, и птицы, совершенно не боясь её, начали клевать крошки хлеба с ладони.

— Доброе утро, — хрипло произнесла она.

Что такое 300 лет для сумеречной ведьмы? Она помнила, как пахли болота на месте Летнего сада, помнила чуму, наводнения, блокаду. Она была верховной ведьмой, но отказалась от короны. Слишком много крови, слишком много политики. Теперь она просто хранила хрупкий нейтралитет между миром людей и миром мифических существ. Докурив, Александра вернулась в квартиру. На журнальном столике лежала старинная книга в потёртом кожаном переплете. Та самая, что переходила из поколение в поколение в семье Гром. Она провела по корешку пальцами с аккуратным маникюром и только потом взяла телефон. На экране было пять пропущенных от майора полиции Соколова.

Она набрала номер.

— Саша, твою мать! — раздался в трубке нервный голос. — Я звоню тебе два часа!

— Я пила кофе, — спокойно ответила она, наливая себе вторую чашку. — Что случилось, Соколов? У тебя голос, как у человека, который увидел призрака и не знает, что с этим делать.

— Хуже, — выдохнул майор. — Я на месте преступления. Тут... тут странно, Саша. Очень странно. Обычная квартира, обычный парень. Студент. Труп в спальне.

— Остановка сердца? — предположила Александра, делая глоток.

— Да. Но...

— Но?

— На стенах иней, Саша, — прошептал Соколов. — В квартире плюс двадцать пять, отопление работает на полную. А на обоях изморозь. И ещё... пахнет хвоей. Ёлками. И знаешь, что самое жуткое? На его шее... следы от верёвки, в волосах частицы коры, как будто его привязывали к дереву.

Александра замерла. Чашка в её руке дрогнула, и капля горячего кофе упала на джинсы. Корочун проснулся и он уже начал искать свою новую невесту.

— Я выезжаю, — сказала она, и в её голосе впервые за триста лет послышался настоящий, ледяной страх.