Осколки души

Дмитрий Маньков

Осколки души

Предисловие.

Ты знаком с ощущением, когда боль внутри такая, что кажется – вот-вот разорвет на части? Словно внутри уронили зеркало. Когда роняют зеркало, оно разбивается на сотни осколков. В этой книге таких осколков всего тринадцать. Несчастливое число, как и ситуации, с которыми пришлось столкнуться героям этих историй. Все осколки разные: одни острые, другие тупые, третьи — на вид совсем маленькие, но режут глубже всех. Собирать их бессмысленно — целым стекло уже не станет. А вот разглядывать можно долго. Особенно если поднести осколок к свету.

Здесь нет героев и злодеев — только люди. Те, кто ждёт и не дожидается. Кто выбирает и ошибается. Кто играет самого себя, пока не забудет, где маска, а где лицо. И те, кто однажды всё-таки говорит правду — глупую, неуместную, но свою.

Я не буду обещать вам, что станет легче. Обещаю другое: где-то на этих страницах вы встретите себя. Не целиком — человека на это не хватает, — но часть. Осколок. Своей войны, своей измены, своего страха, своей надежды. А когда встретите — вспомните, что осколки, в отличие от людей, всегда показывают правду. С той стороны, с которой на них посмотрели.

Время лечит. Но не всё. А то, что не лечит оно, — иногда лечит человек. Если однажды перестанет притворяться.

Читайте. Разглядывайте.

И берегите тех, кто рядом.

Время лечит.

Люди говорят, что время лечит…

Какой бы ни была твоя рана, как бы сильно она не болела, какой бы безысходной не казалась твоя жизнь – время лечит.

Если тебе изменили, время лечит.

Даже если тебя предали: время, все равно, лечит!

Оно всегда лечит.

Но не всё…

Кто объяснит любимому другу семьи, Шарику, что единственные и самые дорогие ему на всем белом свете люди ведут своего преданного стража в клинику, уже не собираясь возвращаться вместе обратно. «Он прыгнул на ребёнка!» - говорят они. «Он опасен!» - говорят они. «Его надо усыпить» - говорят они. А Шарик бежит весёлый, радостно хвостом машет. Шарик очень любит прогулки. Особенно, если его выгуливают всей семьёй. Вот как сейчас. Шарик счастлив!

Маленького Лёшку несут на руках – он сильно напуган. Лёшка никогда не ждал от Шарика чего-то подобного. Он не понимает, почему вдруг его лучший друг бросился на него. Лёшка больше не хочет играть рядом с собачьей будкой. Лёшка плачет всю дорогу и рассеянно косится на Шарика. Шарик весело гавкает, замечая его взгляд. Лёшка вздрагивает и отворачивается, пряча лицо в папино плечо. Слёзы страха, слёзы обиды, слёзы первого детского настоящего разочарования впитываются в рубашку отца. Лёшка еще крепче обхватывает папину шею. Ему обещали, что Шарик больше никогда не будет на него кидаться.

Отец Лёшки с грустью поглаживает сына и рассеянно косится на бегущего рядом пса: «Никогда ни на кого не бросался, не кусал. Всегда был дружелюбным и добрым – и вот тебе! Кинулся. Облаял. И как только укусить не успел?». Шарик ловит взгляд отца семейства, радуется, хвостом машет, тычется носом под колени, как обычно всегда это делает, когда хочет играть. Ну, ничего не выдает следов былой агрессии. Как всегда – дружелюбен. И, подумать только! Бросился! Еще и на ребёнка!

Наташа, Лёшкина сестрёнка, судорожно всхлипывает и начинает реветь. Шарика ей подарили на день рождения, когда только семь исполнилось. Наташа каждый день играла с ним по несколько часов к ряду, мыла его, причесывала. Подружкам всё время хвастала, какой у неё замечательный, умный, веселый и послушный пёс, как весело с ним гулять, играть в догонялки. Наташа сжала сильнее крохотные кулачки: «Шарик едва не ушиб Лёшку – он опасен!» - так папа сказал. «С ним нельзя больше играть. Его нужно усыпить. Это никак не вылечить. Раз уж бросился на ребенка – то всё. Гнилая порода». Наташа вздрогнула, почувствовав прикосновение к своей руке влажного носа. Такое осторожное, такое заботливое, такое знакомое…

По привычке, было, потянулась почесать за ухом, но опомнилась. Одёрнула руку.

Шарик издал протяжный звук разочарования. «С ними что-то происходит» - думал он, скача вокруг своей семьи. «Они словно грустят о чем-то. Только о чём?»

И только когда ветеринар взял его, Шарика, за ошейник, а Лёшкин папа присел рядом и прошептал: «Не обижайся…», он всё понял. Семья грустит о нём. О нём – Шарике! О своем лучшем друге и верном хранителе! Они же отдают его! Навсегда отдают! Он что, больше не увидит Лёшку? Не побегает с ним наперегонки? Отец никогда больше не поиграет с ним в мяч? Мама больше не поведет его вечером на прогулку? Никто не почешет ему за ушком, как умела делать только Наташа? А кого ему тогда защищать? Чей покой хранить? Как он без них? А как они без него? КАК!

Шарик даже сопротивляться не пытался – лишь смотрел на них с надеждой. Может, ждал чего-то? Ни Лёшка, ни Наташа – никто из них никогда не сможет забыть его последний взгляд. Обида? Нет! ТОСКА! Тоска, горе, безысходность, боль…

Столько всего было в этом взгляде. Казалось, не каждый человек способен так чувствовать. Столько эмоций и ни капли ненависти, ни крохи обиды или разочарования.

Потом Шарика увели.

Лёшка больше не заплакал – ни разу. Ни по дороге домой, ни после – вообще больше не плакал. И разговаривать не хотел. Отказывался. Наташа переживала сильней, но меньше. Но той очаровательной и жизнерадостной улыбки, которой она всем вокруг с легкостью поднимала настроение, больше никто так и не увидел. Ещё не скоро она вновь научится радоваться жизни так свободно и искренне.

Позже, вечером, отец семейства, вероятно решив не откладывать дело в долгий ящик, собрался убрать со двора будку. Ему и в голову не могло прийти, что ее вообще придется убирать. Да еще и так скоро. Внутри что-то предательски заныло. «Так надо» - успокаивал он себя мысленно, как и много раз до этого. Чтобы отвлечься, он поискал взглядом вокруг будки, на чем можно сосредоточить внимание. Нужно было себя как-то отвлечь. На глаза попался, лежащий рядом кусок кабеля. Весь в грязи, перебитый чем-то вроде лопаты с одного края, а с другого…

У отца семейства все похолодело внутри. Другим своим концом кабель тянулся прямиком к силовому щиту. Дрожащими руками он поднял кабель и, поплевав на палец, проверил, есть ли на нём напряжение.

Пугающая мысль еще не до конца сформировалась в голове, когда кабель выпал из его вмиг обмякших рук.

И ведь лежал прямо рядом с будкой. Рукой подать.

«Никогда ни на кого не кидался, никого не кусал, всегда был добрым и игривым, очень преданным и – вот тебе! Бросился, облаял, до слёз довел. И как только укусить не успел?»

Провод!

Под напряжением!

Прямо рядом с будкой!

Под напряжением…

Провод он, конечно, отключил. А вот будку убирать не стал. Даже убирал вокруг постоянно. На вопросы «Зачем?» просто неловко пожимал плечами. И никогда больше вслух об этом не говорил. Он вообще старался никогда не вспоминать тот мрачный день и свою глупость. Только как забыть тот полный боли и непонимания взгляд Шарика, который как умел, защищал детей от опасности, а заплатил за это своей жизнью.

«Шарик едва не ушиб Лёшку – он опасен!» - так папа сказал. «С ним нельзя больше играть. Его нужно усыпить. Это никак не вылечить. Раз уж бросился на ребенка – то всё. Гнилая порода»

Порой мы не способны простить даже самым близким людям поступки, которые понять не в силах. Даже если они делаются нам во благо…

Оставить насовсем.

В тот вечер папа пришёл домой поздно, как никогда. Лена уже ложилась спать, когда из коридора донеслось знакомое шарканье. Дверь её комнаты была приоткрыта, и Лена могла видеть всё, что происходит в прихожей. Мама не вышла встречать отца, как это бывало обычно, а тот, в свою очередь, что ещё более странно, даже не стал раздеваться. Непростой тогда выдался вечер, Лена до последнего момента не могла понять, что на самом деле происходит. Потом часто вспоминала...

Мама стояла у окна, стараясь не глядеть на отца. Он молчал. Лена понимала, что происходит что-то странное, но что именно... Так и стояли. И никто не решался заговорить первым. Наконец папа не выдержал.

— Что, так и отпустишь?

Мама вздрогнула, словно и не ожидала от него уже ничего услышать. Но не обернулась. И всё ещё молчала.

— Не думал, что так получится. — Он поискал глазами, куда сесть, и, облюбовав кресло, устало рухнул в него. Лена осторожно вышла из комнаты и незаметно встала прямо напротив двери, так, чтобы родителям её было почти не видно.

— Скажи это Ленке. — Неприязненно бросила мама. И такой холод был в её голосе, что Лена невольно поёжилась.

— Я по-прежнему остаюсь её отцом. — Он попытался ответить твёрдо, но предательской дрожи в голосе скрыть не сумел. Он даже не маму пытался успокоить, — поняла Лена в тот момент, — а больше себя...

— Лишь на четверть, Егор! Не больше! — На этот раз мама посмотрела на отца. Лена никогда ещё не видела её такой злой и серьёзной, эту всегда жизнерадостную и весёлую женщину. — Какой из тебя получится отец? О своём счастье-то ты подумал, а то, что дочь тебя любит без памяти, — забыл? Девочка каждый божий день дожидается тебя с работы, сидя чуть ли не у самих дверей! Все уши подружкам прожужжала про то, какой у неё замечательный и добрый папа! С бабушкой до слёз ругается, стоит той про тебя хоть слово не то сказать! И что в итоге? Где её любимый папа?

Отец молчал, утопив лицо в ладонях. Мама плакала, стоически, не проронив ни звука. А Лена наблюдала за всем этим широко раскрытыми глазами.

Её не покидало странное чувство, словно сейчас меняется вся её жизнь, что нужно что-то делать, но что — она не знала.

Отец долго сидел, не решаясь пошевелиться, пока не зазвонил его сотовый. Он сбросил вызов, выключил его и стал быстро собираться.

Лена смотрела, как медленно рушится её жизнь, и ничего не понимала.

Её родители никогда не ссорились, никогда надолго не расставались. Папа не ездил в командировки — мама говорила, что у неё, Лены, лучший в мире отец. И Лена в этом не сомневалась. А сейчас её самый лучший папа в первый и уже, наверное, последний раз собирает свои вещи. Зачем? А мама? Мама просто стоит и плачет! И совершенно ничего не собирается делать?! Мама всегда помогала папе в таких вещах. Но теперь... что-то не так.

Лена крепко-крепко прижала к себе небольшого плюшевого тигрёнка, которого ей папа принёс ещё в прошлом году (это была её любимая игрушка), и почувствовала, как на глазах наливаются слёзы. Хотелось кричать, реветь в голос, просить о помощи... Но кого? И как? Она всегда верила, что если когда-нибудь что-нибудь случится, всегда есть человек, который поможет, подскажет, выручит в трудную минуту. А когда всё закончится, ещё и успокоит, утешит. Мама говорила, что чтобы ни случилось — за помощью нужно идти к папе. Он поможет, он никогда не подведёт...

И он уходит. Теперь Лена это понимала.

В свои шесть с хвостиком она и слухом не слыхивала о том, что такое развод и как это, когда кто-то из родителей уходит. До этого дня. Она ещё не понимала, чего боится, но страх был. И с каждым мгновением этого томительного молчания он становился всё больше.

Лена не помнит, когда она настолько сильно испугалась, что бросилась прямо к нему, рыдая и повторяя раз за разом только одно слово: «Останься!». Не помнит, как вскрикнула мама, увидев её. Как отец бросил только что аккуратно сложенные вещи на пол и подхватил её на руки. Так же, как было раньше, но на этот раз...

Он прижимал её совсем как она недавно своего тигрёнка, крепко, словно в последний раз.

Мама отвернулась. Её плечи судорожно подрагивали. Папа что-то бормотал, но что — Лена не слышала — не слушала. Не хотела слышать. Она плакала.

— Оля, возьми Ленку. — Дрожащим голосом сказал он и подошёл к маме.

«Не хочу!» — хотелось ей крикнуть, но из горла рвался постыдный и неконтролируемый вой.

«Не хочу! Не надо!! Не уходи!!!»

Но он ушёл.

Только задержался на мгновение в дверях, услышав мамин тихий голос.

— Ты не боишься, что не сможешь... — она умолкла, встретившись с его взглядом, сглотнула застрявший в горле ком, но продолжила: — ...нас забыть?

Папа не ответил. Он закрыл глаза (только лишь на секунду, но эта секунда длилась для Лены целую вечность), вздохнул и ушёл. А Лена всё шептала про себя: «Пусть он вернётся. Пусть вернётся! Пусть!!!»

Дверь в прихожей хлопнула, и в этот миг Лена поняла, что не ей одной так плохо...

Мама отнесла дочку в её спальню, легла на кровать и только тогда позволила себе в голос разрыдаться.

Егор вышел из дома, прошёл несколько шагов и обернулся. В спальне всё так же горел свет. Он знал, что не стоило оборачиваться, но...

Эти последние слова Ольги...

«Ты не боишься, что не сможешь нас забыть?»

Сердце словно тисками сдавило.

«Боюсь. Очень боюсь».

Неимоверным усилием он заставил себя отвернуться и пошёл к машине. Каждый шаг от дома давался с огромным трудом. Руки не слушались, голова шла кругом. И было тяжело дышать, как никогда тяжело.

Перед глазами стояли лица самых родных ему в мире людей. Тех, кого он предательски в этот момент оставлял.

Мотор ровно гудел, а машина всё ещё не трогалась с места.

На какое-то мгновение Ольге показалось, что он передумает. Что бросит чемодан, обнимет её, успокаивая, и всё будет как прежде. Она скоро бы всё забыла, обязательно забыла. Ленка бы сразу успокоилась. Ещё немного — и обязательно передумает. Вот только задержится ещё на секунду и...

Егор отвёл печальный взгляд и ушёл.

В гробовой тишине прозвучали гулкие шаги из прихожей, потом входная дверь захлопнулась.

«Теперь всё» — сказала про себя Ольга, и сердце её оборвалось.

Она лежала на кровати и рыдала в голос. Все краски мира поблекли, все звуки вымерли. Осталась только она и горе.

Она не знает, сколько так пролежала, пока крохотная ручонка осторожно не коснулась её волос. В точности так, как это делала она сама порой, если дочка начинала плакать.

— Не плачь, мама! Он ведь не навсегда ушёл? Правда?

Ольга посмотрела на свою дочь, и горе на мгновение отступило.

— Нет, конечно. — Голос дрожал, но она заставляла себя произносить столь желанные слова. — Он вернётся. Он обязательно вернётся. Нужно будет только немножко подождать.

— Сколько, мама? Недолго?

— Совсем чуть-чуть, доченька, совсем чуть-чуть...

Лена вскоре уснула в маминых объятиях. А Ольга сидела с дочерью на руках и тихо плакала. Внезапно вспомнились знакомые слова одного неизвестного поэта: «... И что же теперь ей, бедняжке, осталось? Одной и уже не любимой никем...».

Наверное, ничего. Просто жить. Но как ей теперь без Егора, Ольга не представляла.

И тут раздался звонок.

Ольга осторожно положила Лену на кровать и на нетнущихся ногах пошла к двери.

Она почувствовала, что стало вдруг холодно. Неспокойный сон сразу отступил. Мамы рядом не было, и это напугало Лену. Обхватив руками колени, девочка сидела в полном одиночестве и ждала. В прихожей щёлкнул дверной замок.

Лена подхватила своего тигрёнка и прислушалась. Но больше не раздалось ни звука. В мёртвой тишине она вышла вслед за мамой и осторожно выглянула за порог.

Был уже поздний вечер. Наталья Ивановна выключила телевизор и принялась искать свой любимый пуховый платок. Ей не мешало бы позвонить соседке и предупредить о своём нежданном визите, но очень не хотелось лезть в записную книжку. Двери в тот дом для неё были всегда открыты.

Наталья Ивановна захлопнула дверь и обернулась. И застыла в изумлении.

Перед ней, прямо на лестничной площадке, стоял сосед из квартиры напротив. У его ног валялся массивных размеров чемодан, а на шее в буквальном смысле повисла молодая жена. По щекам её ручьями текли слёзы. Не успела она сказать им что-нибудь поучительное, как из квартиры выбежала маленькая Леночка.

— Папа! — закричала она. — Папка вернулся!

Отец подхватил дочку и принялся её целовать. Наталья Ивановна улыбнулась.

— Уезжал куда, Егор? А я и не заметила. Долго тебя не было?

Егор повернулся и задумчиво произнёс:

— Казалось, целую вечность...

«Хорошая семья, — подумала Наталья Ивановна, когда за молодыми закрылась дверь, — дружная. Никогда в такой семье не будет разладу».

И пошла к соседке.

Честно ждала.

Он просил: «Поехали со мной». Тогда эта затея казалась глупой и необдуманной. Тогда в моей жизни было всё просто и прекрасно. А тут годы в каких-то военных частях. Вокруг одни грязные и вонючие солдаты, хамство, ругань, долгие бессонные ночи в ожидании мужа… я не хотела себе такой жизни. Я любила романтику, рестораны, вечерние прогулки в парке. Походы в кино, неожиданные встречи и, главное, свободу. Я должна была быть всегда уверена в том, что в любой момент могу отказаться, вернуться к привычной жизни, подружкам. Я не терпела неопределённости.

А он был таким же, как все. В меру воспитан, в меру развращён. Чуть более удачлив и немножко более весёлый. Я даже и не знаю, почему когда-то выбрала именно его. Не сказать, что не за что было такого любить, но вокруг великое множество подобных парней. Вот и подумала: чего я буду себе жизнь ломать? Молодость кратковременна, и тратить её на бессмысленные скитания — просто расточительство. Я отказалась. Отказалась, не задумываясь ни на секунду. И, конечно, была довольна своим выбором. Какое-то время…

Дни летели, за ними месяцы. А у меня в голове только и вертелись его последние слова: «Я, ведь, могу и не вернуться…».

В последнем письме он написал, что срок службы должен закончиться через три месяца. Вообще письма от него были редкостью, наверное, думал, что и не жду уже давно. А я ждала. Ждала его возвращения, начиная с самого первого мига, после того как за ним закрылась дверь. Словно часть меня в тот момент ушла. Чтобы вернуться снова, когда разлука уже будет позади. Ждала, никому об этом не рассказывая. Не спала ночами, считая минуты, и ждала. Так, наверное, ждали жёны ушедших на войну.

В тот день, когда он должен был приехать, я не находила себе места с самого утра. Мне казалось, что я слышу каждый шорох на лестничной площадке. Как только в квартире раздавался звонок, я уже открывала дверь или снимала трубку телефона. Чтобы первой встретить, увидеть, услышать. Но раз за разом это был кто-то другой. Как назло, день выдался неспокойный. От нежданных гостей отбою не было. Но я с упорством ненормальной не успокаивалась.

В итоге к вечеру я настолько вымоталась, что не было сил больше не только на постоянные рейды к двери или к телефону, но и просто подняться с кровати.

Когда раздался очередной звонок, мама лишь коротко бросила: «Лежи», — и пошла открывать. К тому времени мне настолько надоели эти беспрерывные визиты, что я уже и не надеялась...

И тут слышу из прихожей мамин голос:

— Катя, к тебе!

Усталость как рукой сняло.

Я летела к двери, с каждой секундой осознавая, что с этого момента вся моя жизнь приобретает смысл. И эти бесконечные годы ожидания наконец начинают оправдываться.

Я так радовалась, что когда добежала до двери, по щекам уже ручьями текли слёзы.

Я даже не сразу сообразила, что это не он.

«Это не он? Но как же? Ведь сегодня... он писал, что приедет. Но... как же? Что же это?»

Я смотрела на незнакомого молодого человека в военной форме и ничего не могла понять. Меня он однозначно не знал, но... тогда зачем же он пришёл? Незнакомый солдат молча стоял в дверях и, словно, пытался себя заставить что-то сделать. Но у него ничего не получалось.

Наконец, мне удалось взять себя в руки и спросить:

— Вы к кому?

Военный прокашлялся и, вытянувшись, протянул мне какую-то скомканную бумажку. Я взяла листок и взглянула на него. Это была простая записка. Ни адресата, ни отправителя. Сплошной голый текст.

— Меня просили передать. — Буркнул он и вышел за дверь.

На лестничной площадке послышались торопливые шаги.

А я, прикусив губу, смотрела на записку.

Когда я писал это послание, то надеялся, что тебе не придётся его читать. Солдаты пишут такие перед каждым опасным заданием. Потому что может так случиться, что больше не представится возможность что-то написать. Знай, девочка моя, что я тебя очень люблю. И больше всего на свете хочу к тебе вернуться. Но... видно, не судьба. Не расстраивайся. В жизни будет ещё много светлых моментов, и ты поймёшь, что так оно было суждено. Если ты читаешь это послание, то уже ничего исправить нельзя. Знай, что в свои последние минуты я вспоминаю наши самые лучшие мгновения. Я всегда буду любить тебя, и когда-нибудь мы встретимся...

По мере того, как я читала это послание, ноги начали подкашиваться, и дышать становилось всё труднее. В глазах потемнело, и сознание начало меня медленно оставлять.

Открыв глаза, я увидела маму. Она сидела на краю кровати и растерянно смотрела на меня. Но я не думала ни о ней, ни о том, что родители могли подумать, найдя бесчувственную дочь в прихожей на полу. Перед глазами расплывались строчки этого проклятого послания. Я помнила всё до последнего слова и понимала – это конец...

— Что случилось, Катя? — спросила мама, когда увидела, что я очнулась.

Но я, не говоря ни слова, встала с кровати и пошла в ванную. Мама проводила меня растерянным взглядом, но больше ничего не сказала. Она ещё не понимала, что, скорее всего, видит свою дочь в последний раз.

Я больше не хотела жить. Это было уже не нужно. Не нужно без него. И почему я, дура, не согласилась тогда уехать? Всё было бы не так теперь...

Мы бы жили в какой-нибудь комнатушке, растили и воспитывали детей и были бы счастливы. Ведь были бы! Я это точно знаю!

А что теперь? Теперь я осталась одна. И всё благодаря своей глупости. Своей же глупости!!!

Я закрыла за собой дверь и взяла в руки новую ещё упаковку снотворного...

Первое, что я услышала, когда пришла в себя, это был мамин голос. Гневный, жёсткий и полный злости.

— Как это, адрес перепутал!? Как такое может быть?!!

— Видите ли… - отвечающего было едва-едва слышно, - дурацкая ситуация. Нас всего трое с этого города… вернулось. А адресов – двенадцать. - Этот голос казался мне смутно знакомым, но сразу сориентироваться, кому он принадлежит, у меня не вышло.

— А как среди всех адресов оказался наш? — это уже папа. — Да и как вообще можно тут что-то перепутать?

— Понимаете… – голос отвечающего был таким виноватым, что у меня непроизвольно сжалось сердце, - нам… мы… в общем… это больно… разносить такие… вести.

Возникла затянутая пауза. Потом заговорил снова папа.

— Это я могу понять. Но ты не ответил.

— Мы… выпили, в общем. Ну, чтобы… справиться… как бы. Я назвал этот адрес, так как мы должны были тут собраться все вместе. Типо, после… всего. Вот Ильюха и перепутал. Там рядом совсем.

- Понятно. – Папа вздохнул участливо. – Письма, конечно же, не подписаны?

- Да, только имя отправителя. И адрес. От руки.

- Но, почерк! – вдруг встрепенулся папа. – Как она могла почерк не узнать?!

- Да какой там почерк!!! – едва не взвыл знакомый голос. – Мы писали все это быстро, на коленках. Как попало, в общем, лишь бы успеть хоть что-то черкануть…

И тут вступилась мама.

— Да она была на таком взводе, что не то что почерк, того парня едва не приняла за…

Мама, конечно, преувеличивает. Я сразу же поняла, что это не... И тут я, наконец, поняла, кому принадлежит этот так знакомый голос!

Мама ещё что-то говорила — она сидела ко мне спиной, пока я вставала с кровати. Тело не слушалось, голова жутко болела. Слабость и тошнота не давали сосредоточиться, но все это не могло стать для меня преградой на пути… к любимому! Он вернулся! Он пришел!

Я не знаю, сколько мы так смотрели друг на друга, глупо улыбаясь. Может, всего секунду, а может, и целую вечность.

Родители незаметно удалились, оставив нас наедине в палате. Так было правильно.

Я не выдержала и заплакала. И почувствовала, что снова теряю сознание.

Потом были крепкие мужские объятия и тихий взволнованный голос.

— Как же ты меня напугала, родная. — Он поглаживал меня по голове и безумно бормотал. — Что же я без тебя делал бы? А? На кого ты меня собиралась оставить? А если бы родители не догадались, что ты задумала? А если бы скорая приехала чуть позже? А если...

Он все говорил и говорил. Наверное, ругался. Или просто выговаривал весь испытанный им страх. Он понимал, что я не хотела жить без него, но все равно меня ругал за эту глупость. А я плакала. Я просто уткнулась в его грудь и ревела. Но ревела от счастья. Я избавлялась от всего накопленного страха и последних следов усталости.

Я плакала, потому что была сейчас самой счастливой на всём белом свете. Я дождалась, я всё-таки дождалась. И теперь ничто уже не сможет нас разлучить. Потому что я его никуда от себя не отпущу. Теперь он мой и только мой. И теперь я поеду с ним куда угодно. Куда бы ни позвал. Ведь я живу только когда он рядом...