Жнец душ: девятая душа

Дмитрий Лазарев

Жнец душ: девятая душа

Дмитрий Лазарев

Книга 2

Жнец душ: Девятая душа

Эпизод 1

Сначала я услышал птиц.

Их разноголосое щебетание доносилось откуда-то издалека, постепенно становясь отчётливее, словно кто-то, поворачивая ручку старого радиоприёмника, пытался поймать нужную волну. Перед глазами колыхалось светлое марево, за которым проступали тёмные стволы деревьев, полоска берега и вода, поблёскивающая под солнцем. Я всматривался в эти очертания, пытаясь понять, где оказался, а они понемногу обретали глубину, наполняясь движением и знакомыми до боли звуками.

Повеяло сырой землёй, молодой травой и нагретой на солнце древесной корой. Где-то рядом плеснула вода, после чего раздался мальчишеский смех, заставивший меня невольно податься вперёд.

Я узнал его раньше, чем увидел самого мальчика.

Ванька.

Он бежал по тропинке, придерживая висевший за плечом самодельный лук и высоко поднимая ноги в зелёных резиновых сапогах. Жёлтая ветровка, расстёгнутая почти до середины, раздувалась на ходу, а съехавший на затылок капюшон подпрыгивал при каждом шаге. Остановившись возле поваленного дерева, брат оглянулся и, приложив ладонь ко лбу, принялся кого-то высматривать.

— Кай, ты идёшь или нет? Я сейчас без тебя всех перестреляю!

Из-за деревьев появился второй мальчишка, на ходу растягивая жгут рогатки.

Мне понадобилось несколько мгновений, чтобы узнать в нём себя.

Весной 1993 года мне было одиннадцать лет, и тогда я ещё не знал, что обычный день, начавшийся со школьных уроков и планов на выходные, может запомниться на всю оставшуюся жизнь. У меня было всё, что требовалось для счастья: дом, родители и младший брат, который, отставая от меня на три года, ни в чём не желал уступать.

Мать занималась нами и домашними делами, успевая одновременно следить за кастрюлями на плите, проверять мои уроки и вытаскивать Ваньку из очередной неприятности. Он постоянно что-нибудь придумывал, однако большинство его затей начиналось с одного и того же вопроса:

— А Кай со мной пойдёт?

Без меня даже самое интересное занятие быстро ему надоедало. Собравшись во двор, Ванька дожидался меня у двери; усаживаясь перед телевизором, оставлял рядом место; получив что-нибудь вкусное, нёс показывать, заранее предлагая половину. Иногда такая привязанность раздражала, особенно когда хотелось побыть с ребятами постарше, но стоило кому-нибудь обидеть брата, как все мои недовольства мгновенно забывались.

Родители, замечая это, переглядывались, а отец любил повторять, что, пока мы держимся друг за друга, пропасть нам не дадут.

Сам он дома появлялся редко, служа старшим оперативным сотрудником в звании майора милиции. Начало девяностых обрушило на него столько работы, что даже в выходные мы не могли рассчитывать на обещанную прогулку: телефонный звонок, короткий разговор вполголоса — и отец, торопливо допивая остывший чай, уже тянулся за курткой.

Ванька обычно молча наблюдал за ним из коридора, пряча за спиной игрушку, которую собирался показать.

— Опять уходишь?

— Надо, Ванюш.

— А плохих ещё много осталось?

Отец, присев перед ним, ненадолго задерживал руки на его плечах.

— Хватает пока.

— Так ты всех сразу поймай, чтобы завтра не ходить.

Улыбнувшись, батя притягивал его к себе, а потом поднимался и, встретившись со мной взглядом, привычно кивал:

— За старшего остаёшься.

Я воспринимал эти слова всерьёз, хотя самому хотелось, чтобы он никуда не уходил.

Зато часы, проведённые вместе, мы с братом старались растянуть насколько это было возможно. Выбираясь на стадион, болели за «Сокол», перекрикивая соседние ряды и почти не разбираясь в правилах; отправляясь ранним утром на речку, спорили, кому нести банку с червями; гуляя по парку, упрашивали отца купить мороженое, хотя мать заранее велела не кормить нас сладким перед обедом.

Однажды он принёс домой игровую приставку, и с того вечера мы окончательно уверились, что лучше нашего бати никого на свете нет. Ванька, проигрывая, сердился и пытался заглянуть мне в руки, подозревая, что я нажимаю какую-то секретную кнопку, а отец, устроившись за нашими спинами, подсказывал обоим сразу, чем только усиливал путаницу.

С наступлением тёплых майских дней усидеть дома стало невозможно. Даже приставка перестала удерживать нас возле телевизора, когда из открытой форточки доносились крики дворовых ребят, а солнечный свет, ложась на пол, добирался до самых наших ног.

Водить нас в парк ежедневно отец не мог, поэтому однажды, вернувшись со службы, принёс несколько гибких веток, кусок резинового жгута и крепкую леску. Пока мать хлопотала на кухне, он сделал Ваньке лук, а мне — рогатку, тщательно обмотав рукоять, чтобы не натирала ладонь.

Брат, едва дождавшись окончания работы, натянул тетиву и прищурился, целясь в дверной косяк.

— Эй, Робин Гуд, — остановил его отец, придерживая лук. — В людей не целиться, в окна тоже. Понял?

— А в разбойников?

— С разбойниками я сам разберусь.

Ванька задумался, явно оставшись недовольным таким распределением обязанностей, но спорить не стал.

В пятницу, седьмого мая, я вернулся из школы в прекрасном настроении, заранее решив не вспоминать об уроках до самого воскресного вечера. Бросив портфель в угол, откуда мать велела мне убрать его ещё накануне, я заглянул в комнату и крикнул:

— Ванька, одевайся! Погнали в парк, к озеру!

Брат появился так быстро, будто всё это время простоял за дверью, ожидая команды. На нём уже были тёмные штаны и жёлтая ветровка, а в руках он сжимал несколько ивовых стрел, старательно выровняв их по длине.

— Я готов.

— В сапогах по комнате ходил?

Ванька опустил глаза, посмотрев на свои ноги, и торопливо переступил на коврик.

— Я только проверил, не жмут ли.

Из кухни вышла мать, вытирая руки полотенцем.

— Проверил он… А следы тоже сами появились?

— Мам, мы ненадолго, — вмешался я, подталкивая брата к двери.

— До озера дойдёте и обратно. В воду не лезть, она ещё ледяная. И Ваню одного не оставляй.

— Да куда он от меня денется?

Мать поправила воротник Ванькиной куртки и, пригладив торчавшие волосы, посмотрела на меня уже серьёзнее.

— Я тебе говорю, Кай.

— Понял я, мам.

Брат, нетерпеливо переминаясь у порога, потянул меня за рукав, и через минуту мы уже бежали по улице, стараясь не наступать в подсохшие колеи.

До летнего зноя оставалось ещё далеко, поэтому майское солнце грело мягко, сохраняя в тени деревьев прохладу недавнего утра. После долгой снежной зимы всё вокруг казалось особенно ярким: и голубое небо, видневшееся сквозь редкую листву, и первая трава, пробивавшаяся между корнями, и вода в придорожных лужах, отражавшая верхушки деревьев.

Добравшись до парка, Ванька сразу свернул с дорожки, заметив белку. Она сидела на стволе, подрагивая хвостом и наблюдая за нами с таким спокойствием, что брат счёл это личным оскорблением.

— Стой! — скомандовал он, вытаскивая стрелу.

Пока он укладывал её на тетиву, белка перебралась выше, а выпущенная вдогонку веточка, едва задев кору, упала ему под ноги.

— Убежала, — сообщил Ванька, будто я сам не видел.

— Ты бы ей ещё заранее сказал, куда стрелять собираешься.

— Я её специально предупредил.

Подобрав стрелу и отряхнув налипшую землю, брат побежал дальше, время от времени оглядываясь, чтобы убедиться, что я не отстаю.

Небольшое озеро лежало в низине, окружённое деревьями, склонившими ветви к самой воде. После таяния снега оно разлилось шире обычного, затопив прошлогоднюю траву и нижние корни прибрежных ив. Вода оставалась мутноватой, однако там, где солнце освещало мелководье, можно было разглядеть тёмные листья, тонкие стебли и мелкую живность, суетившуюся возле берега.

Ветер почти стих, лишь изредка пробегая по поверхности лёгкой рябью. Отражения деревьев тогда вытягивались, ломались, а затем вновь собирались в знакомые очертания, будто озеро терпеливо поправляло собственное изображение.

У воды пахло илом и влажной корой, а чуть выше, на прогретом склоне, воздух был наполнен запахом молодой травы. Между прошлогодними листьями пробивались цветы, над которыми кружились первые насекомые; в кронах, перебивая друг друга, перекликались птицы, и где-то за деревьями настойчиво стучал дятел.

Ванька, задрав голову, пытался его разглядеть.

— Слышишь? Будто гвоздь забивает.

— Дом себе делает.

— Клювом?

— А у него молотка нет.

Брат посмотрел на меня, решая, смеюсь я над ним или говорю серьёзно, после чего снова принялся высматривать птицу.

День был будничный, людей поблизости почти не встречалось, и вскоре нам стало казаться, что весь парк принадлежит только нам. Можно было бегать, перекрикиваться через озеро, придумывать собственные правила и менять их сразу же, как только они начинали мешать.

Ванька изображал Робина Гуда, преследуя белок и стреляя по сухим пням, а я, набрав подходящих камешков, устроился ближе к воде. Лягушки, гревшиеся у берега, с громким всплеском исчезали при нашем приближении, но стоило немного подождать, как над поверхностью снова показывались их настороженные глаза.

— Эта на тебя смотрит, — прошептал брат, присев рядом.

— Вижу.

— Она уже тебя запомнила.

— Значит, передаст остальным, чтобы не высовывались.

Ванька прыснул со смеху, не удержав равновесия, и наступил сапогом в воду. По поверхности разбежались круги, спугнув лягушку, а я недовольно опустил рогатку.

— Ну вот, помог.

— Зато ты не промахнулся.

Смеясь, он отскочил в сторону, прежде чем я успел отвесить ему подзатыльник.

Наблюдая за нами, я всё яснее различал подробности, которые, казалось, давно должны были исчезнуть из памяти. Надорванный карман на моей куртке, грязную полоску у Ванькиного подбородка, узел на тетиве, оставленный отцовскими руками, — всё это было настоящим до такой степени, что я несколько раз пытался приблизиться, забывая о невозможности прикоснуться.

Мне хотелось остановить брата, посадить рядом и просто послушать, как он разговаривает.

Я помнил его маленьким, но уже не помнил таким живым.

Через некоторое время Ванька подошёл ко мне, волоча лук за нижний конец. Жёлтая ветровка успела испачкаться на локтях и животе, а один сапог был покрыт грязью почти до самого голенища.

— Кай, у меня стрелы закончились. Что делать?

— Собери в траве, — ответил я, перебирая камешки. — Далеко они не могли улететь.

— Которые нашёл, я уже исстрелял.

— И где теперь остальные?

Брат кивнул на озеро, обиженно поджав губы.

— Плавают. На них лягушки сидят и квакают.

Я посмотрел на воду, где действительно покачивалось несколько тонких веточек, после чего протянул ему рогатку.

— Хочешь, пока из моей постреляй?

Ванька потеребил пальцами тетиву, не поднимая глаз.

— Нет.

— Чего нет-то? Сам же просил вчера.

— У тебя своя, а у меня лук.

В его голосе уже слышалось то знакомое дрожание, после которого обычно появлялись слёзы. Я убрал рогатку и, оглядев берег, указал на ивы, росшие чуть дальше.

— Ладно, стой здесь. Схожу, наломаю новых. Только потом сразу все в озеро не отправляй.

Ванька поднял голову.

— Много наломаешь?

— Сколько унесу.

— И прямые выбирай. А то кривые плохо летят.

— Слушаюсь, ваше величество.

Он мгновенно повеселел и, поправив капюшон, приложил ладонь ко лбу.

— Так точно, брат!

Я улыбнулся, стряхивая с его плеча сухую травинку, а затем подтянул сползший узел на тетиве. Ванька внимательно следил за моими пальцами, доверяя мне своё оружие с той серьёзностью, на которую способны только дети.

Как мало ему тогда требовалось для счастья: самодельный лук, несколько веток и уверенность, что старший брат никуда не денется. Можно было провести возле озера весь день, вернуться сюда завтра, потом ещё раз, и Ванька ни на минуту не усомнился бы, что так будет всегда.

Я смотрел на его голубые глаза, пытаясь запомнить выражение, которое уже однажды потерял.

— Ладно, братишка, пойду, а то скоро домой собираться, — произнёс мальчишка, стоявший передо мной, поправляя Ваньке капюшон.

Вытерев большим пальцем грязь с его подбородка, он развернулся и пошёл вдоль берега.

Я знал, что до ив не больше ста метров, однако сейчас это расстояние казалось слишком большим.

— Не уходи, — сказал я, обращаясь к самому себе.

Мальчишка продолжал идти, перескакивая через выступавшие корни.

Я шагнул следом, собираясь схватить его за плечо, но пальцы прошли сквозь ткань, не ощутив даже сопротивления. Остановившись, я посмотрел на собственную ладонь, затем снова потянулся к нему, хотя уже понимал, что произойдёт.

Ничего.

Он не обернулся, не замедлил шаг и вскоре скрылся за низко свисавшими ветвями.

Ванька остался один.

Некоторое время брат стоял спокойно, послушно ожидая моего возвращения. Затем, заскучав, поднял с земли прутик и принялся выводить им на влажной почве какие-то линии, время от времени поглядывая в сторону ив.

Я находился рядом, настолько близко, что мог рассмотреть засохшие капли воды на его сапогах, но между нами лежало расстояние, которого нельзя было преодолеть ни одним шагом.

— Ванюш, — позвал я, наклоняясь к нему. — Посмотри на меня.

Он провёл прутиком ещё одну черту, после чего выпрямился, услышав шорох за спиной.

По тропинке приближался мужчина лет тридцати, одетый в чёрный кожаный плащ. Для такого тёплого дня одежда казалась слишком тяжёлой, а перчатки, плотно обтягивавшие его руки, заставили меня насторожиться ещё до того, как я разглядел лицо.

Мужчина шёл неторопливо, ступая по сырой земле кирзовыми сапогами. На подошвах налипла рыжая глина, небольшие комья которой отваливались, оставаясь на траве.

Я уже знал, что сейчас произойдёт, хотя до этой минуты не мог вспомнить.

— Здравствуй, — произнёс он, остановившись возле Вани.

Брат молчал, сжимая лук и глядя поверх незнакомого плеча туда, где скрылся я.

Мы не раз говорили ему, что с чужими людьми разговаривать нельзя, особенно если рядом никого нет. Теперь Ванька старательно выполнял это правило, явно надеясь, что мужчина уйдёт, не получив ответа.

— Как тебя зовут, малыш?

Незнакомец переместился, закрыв ему обзор, и слегка наклонил голову, пытаясь поймать взгляд.

— Отойди от него, — сказал я, становясь между ними. — Слышишь меня? Отойди!

Мужчина продолжал смотреть на Ваню, будто меня здесь не существовало.

Я ударил его в лицо, вложив в движение всю силу, но рука прошла насквозь, не заставив его даже моргнуть. Потеряв равновесие, я качнулся вперёд и, развернувшись, снова бросился на него, пытаясь схватить за шею, за воротник, за что угодно, лишь бы оттащить от брата.

Пальцы не находили опоры.

— Не хочешь разговаривать? — усмехнулся незнакомец. — Я же не укушу.

Протянув руку, он взялся за Ванькин лук. Брат попытался удержать игрушку, однако тут же отпустил, испугавшись собственного сопротивления.

— Это папа сделал, — тихо произнёс он.

— Правда? А я думал, ты сам.

Мужчина повернул лук, рассматривая изгиб ветки, затем провёл пальцем по натянутой леске.

Я видел, как Ванька приоткрыл рот, собираясь позвать меня, но так и не решился. Его взгляд опустился к грязным сапогам незнакомца, плечи поднялись, а пальцы, оставшись без игрушки, вцепились в края ветровки.

— Зови его, Ваня, — просил я, наклоняясь к самому его лицу. — Кричи, братишка. Он рядом, он услышит.

Ванька только сглотнул, продолжая смотреть вниз.

— Ты чего такой бледный? — спросил мужчина. — Прямо привидение.

Он усмехнулся собственной шутке и, немного помедлив, добавил:

— Буду звать тебя Каспером.

Это имя прозвучало так неуместно среди птичьего щебетания и тихого плеска воды, что меня передёрнуло. Я снова попытался оттолкнуть незнакомца, а он, не заметив моего движения, небрежно смахнул капюшон с Ванькиной головы.

Брат вздрогнул, ещё сильнее втянув голову в плечи.

— Не трогай его, мразь…

Голос сорвался, однако мужчина даже не повернулся.

Я оглянулся на ивы, за которыми мелькнул рукав моей детской куртки. Там, всего в нескольких десятках шагов, я спокойно выбирал ветки, обламывая боковые побеги и проверяя, достаточно ли они прямые.

Мне захотелось оказаться сразу в двух местах: остаться с Ваней и одновременно добраться до того мальчишки, заставить его бросить всё, побежать обратно, успеть.

Я крикнул собственное имя, вложив в него столько отчаяния, что заболело горло, но возле деревьев ничего не изменилось.

— У меня в мастерской лук получше есть, — продолжал незнакомец, возвращая внимание брата к себе. — Настоящий, не эта палка. Хочешь посмотреть?

Ванька отрицательно покачал головой.

— Тут недалеко, в гараже. Сходим, выберешь себе.

— Мне брата ждать надо.

— Так мы быстро.

Положив ладонь ему на плечо, мужчина слегка потянул его в сторону тропинки.

Ванька неожиданно отпрянул, сбрасывая чужую руку.

— Я не пойду!

На короткое мгновение я испытал облегчение, почти поверив, что всё ещё может измениться. Он отказался, отступил, сумел произнести это вслух — теперь нужно было только бежать, пока между ними оставалось хоть немного свободного места.

— Беги! — закричал я. — Ваня, беги к нему!

Но мужчина уже схватил его за ветровку.

Жёлтая ткань натянулась в чёрной перчатке, собираясь крупными складками. Ванька, потеряв опору, попытался вывернуться, после чего наконец закричал:

— Кай! Помоги! Кай!

Я бросился к ним, вцепляясь в руку незнакомца, однако снова не почувствовал ничего, кроме собственного бессильного движения. Брат дёргал ногами, пытаясь достать до земли, а я, находясь рядом, не мог даже подставить ладонь под его сапог.

— Пусти его! Меня возьми, слышишь?! Меня!

Ванька, извернувшись, укусил мужчину за палец, и тот, выругавшись, разжал руку, толкнув его от себя.

Брат упал на влажную землю, ударившись локтем, но почти сразу начал отползать, не сводя глаз с нависшего над ним человека.

— Кай! Кай, помоги!

— Замолчи! — рявкнул мужчина, шагнув следом.

Я стоял перед ним, размахивая руками, заслоняя Ваню собственным телом, хотя уже понимал, что он пройдёт сквозь меня так же легко, как я проходил сквозь него.

И всё равно пытался остановить.

Незнакомец нагнулся, удерживая лук, а я увидел натянутую леску и вспомнил всё, что должно было случиться дальше.

— Не надо, — выдохнул я, снова хватаясь за его запястье. — Только не это…

Он не услышал.

Ванька вскрикнул, пытаясь освободиться, а над озером по-прежнему перекликались птицы. От этого несоответствия происходящее становилось ещё страшнее: солнце не погасло, ветер продолжал шевелить молодую листву, вода поблёскивала возле берега, словно ничего особенного здесь не случалось.

Весь мир оставался прежним, пока мой брат звал меня на помощь.

За ивами хрустнула ветка.

Мальчишка, которым я когда-то был, наконец услышал крик и, бросив собранные стрелы, рванулся к берегу. Низкие ветви хлестали его по лицу, цеплялись за одежду, однако он даже не пытался прикрыться, вырываясь из зарослей напрямик.

— Быстрее! — кричал я, следя за каждым его движением. — Кай, быстрее!

Он бежал, не понимая ещё до конца, что видит, и от этого непонимания на его лице застывало выражение, которое я узнал слишком хорошо.

Таким бывает лицо человека, успевшего испугаться раньше, чем осознать причину.

Ванька смотрел ему навстречу, продолжая цепляться за руки мужчины. Увидев брата, он попытался что-то произнести, но голос уже не послушался, а я, опустившись рядом на колени, твердил, что помощь близко.

— Он идёт, Ванюш. Видишь? Уже идёт. Только держись…

Я говорил это ему и самому себе, хотя помнил, чем закончится эта короткая дорога.

Маленький Кай споткнулся, упав на одно колено, и торопливо подобрал несколько камней. Поднимаясь, он уже натягивал жгут рогатки, после чего выстрелил на бегу, попав мужчине в спину.

Тот дёрнул плечом, однако не обернулся.

Второй камень ударил ниже, бессильно отскочив от плотной кожи плаща.

— Отпусти брата! — закричал мальчишка, остановившись в нескольких шагах.

Мужчина наконец повернул голову.

Я увидел его лицо, раздражённое чужим вмешательством, и на мгновение перестал слышать всё остальное. Мне хотелось запомнить каждую черту, чтобы потом найти его хоть на краю света, однако в следующую секунду он разжал руки, и Ванька остался лежать на земле рядом с брошенным луком.

— Что ты за тварь… — произнёс молодой Кай, вновь поднимая рогатку.

На этот раз он не торопился, натянув жгут до самого лица и целясь так, как учил отец.

Камень попал мужчине в правый глаз.

Вскрикнув, тот отшатнулся, прижимая ладонь к лицу, затем развернулся и побежал между деревьями. Кожаный плащ мелькнул за стволом, послышался треск кустов, а потом шаги начали удаляться.

Я не пошёл следом, даже не поднялся с колен, потому что Ванька лежал рядом, неловко подвернув одну ногу, и больше не звал меня.

Мальчишка бросил рогатку и опустился перед братом.

— Вань… Эй, Ванька…

Он осторожно взял его за плечо, будто боялся причинить боль, затем подхватил под спину и притянул к себе.

Голова брата запрокинулась, а капюшон, зацепившись за сухую траву, вывернулся наружу.

— Вставай, он убежал. Слышишь? Я его прогнал.

Я сидел напротив, наблюдая, как мои детские руки пытаются удобнее устроить Ваню, поправить ему куртку, стереть грязь со щеки. Всё это я уже делал однажды, только теперь видел со стороны и не мог заставить себя отвести взгляд.

— Пойдём домой, — продолжал мальчишка, покачивая брата. — Мама ждёт. Вань, ну хватит…

Он ещё не понимал или не позволял себе понять, прижимая ладонь к Ванькиным губам, затем к груди и снова возвращаясь к лицу, словно дыхание можно было пропустить, если проверить недостаточно внимательно.

Я тоже тянулся к нему, пытаясь ощутить хоть слабое тепло, но пальцы проходили сквозь жёлтую ткань.

— Ну пожалуйста… — услышал я собственный детский голос. — Я же пришёл.

В этих словах было столько растерянности, что я согнулся, упираясь ладонями в землю, которой не чувствовал.

Я ведь действительно пришёл, прибежал так быстро, как только мог, и сделал всё, на что оказался способен. Только между тем мгновением, когда брат позвал меня, и тем, когда я добрался до него, уместилось слишком многое, чтобы можно было исправить это одной отчаянной попыткой.

Ванька всегда верил, что я помогу.

Если он падал, я поднимал его; если боялся темноты, проходил первым; если старшие ребята отбирали игрушку, шёл разбираться, даже зная, что могу получить сам. Он привык искать меня взглядом, прежде чем расплакаться, потому что рядом со мной любую неприятность можно было пережить.

И сейчас, до последнего мгновения смотря в сторону ив, он ждал именно этого.

Маленький Кай крепче обнял брата, уткнувшись лицом ему в волосы. Плечи мальчишки затряслись, однако плач вышел не сразу, застряв где-то внутри и заставляя его судорожно втягивать воздух.

Потом он всё-таки заплакал, уже не пытаясь говорить.

Я смотрел на нас обоих и вспоминал то, от чего столько лет отворачивался. Жёлтую ветровку, влажную землю под коленями, брошенный рядом отцовский лук и собственные слёзы, падавшие на Ванькино лицо.

Он собирался прожить здесь целое лето, гоняясь за бабочками, бегая по этому берегу и требуя, чтобы я снова наломал ему стрел. Ему казалось, что завтра обязательно наступит, а если что-нибудь пойдёт не так, старший брат окажется рядом.

Я находился рядом и тогда, и сейчас, но ни в одном из этих мгновений не мог его спасти.

Не знаю, сколько времени я провёл возле них, прислушиваясь к плачу и ожидая того, чего уже не могло произойти.

Постепенно звуки начали отдаляться. Сначала стихло птичье щебетание, затем перестал доноситься шелест листвы, а плеск воды сделался таким глухим, будто озеро оказалось за толстой стеной.

Подняв голову, я заметил, что дальний берег теряет чёткость.

Очертания деревьев дрогнули, медленно расплываясь в светлом воздухе. Солнечные блики потянулись длинными полосами, соединившись над водой, а трава возле моих колен стала прозрачной, словно сквозь неё проступало что-то другое, пока ещё недоступное взгляду.

Я потянулся к брату, пытаясь удержать хотя бы видение.

— Подожди, Ванюш…

Жёлтая ветровка ещё оставалась яркой среди бледнеющего пейзажа, но уже через мгновение я увидел сквозь неё землю. Мальчишка продолжал прижимать брата к груди, ничего не замечая, и его беззвучный плач пугал меня сильнее прежних криков.