Тень Империи

Михаил Степнов

Тень Империи

Глава 1. Пробуждение

Я просыпаюсь от запаха.

Не от звука и не от холода, хотя холодно. От запаха. Мозг, привыкший к брифам вроде «свежий морской бриз с нотами белого мускуса», добросовестно перебирает прилагательные и не находит ни одного подходящего. Угольный дым. Лошадиный навоз, причём много. Рыба, которая лежит давно и ни о чём не жалеет. Керосин. Известь, которой присыпают что-то очень нехорошее. Всё это стоит в воздухе плотно, как в плохо проветриваемом погребе.

Я лежу на боку, щека на шершавых досках. Над головой низкое серое небо, в нём кричат чайки. Где-то далеко ревёт пароход, длинно и низко, и звук проходит сквозь грудную клетку.

Так, думаю я. Это не моя кровать.

Это вообще не кровать. Я сажусь, рёбра отзываются, спина тоже. Последнее, что я помню: вечер, макет упаковки на втором мониторе, бутылка пива и своя кровать: я лёг спать. Больше ничего. Ни шва, ни щелчка, ни света в конце тоннеля. Просто вечер закончился, а двор начался.

Двор небольшой и тесный. Слева кирпичная стена в потёках, справа дощатые сараи, у стены поленница, бочка, перевёрнутое корыто. Через арку виден кусок улицы, мощёной булыжником. Улица круто уходит вниз, и в конце, в просвете между крышами, серая вода и мачты. Эти очертания я узнал бы где угодно: изгиб берега, линия сопок, Золотой Рог. Это мой город. Только над бухтой нет моста, а на склонах нет ничего, кроме низких домов и дыма.

По булыжнику медленно ползёт телега. Лошадь настоящая, от неё идёт пар.

Первая мысль логичная: съёмки. Реконструкция, фестиваль, какой-нибудь «день города» с костюмами. Я ищу глазами камеры, штативы, девушку с рацией. Их нет. Зато из-за поленницы выходит женщина в платке и длинной юбке, с двумя вёдрами, и смотрит на меня так, как смотрят на мешок, которого вчера здесь не было.

— Ты чего тут разлёгся, болезный? Нализался вчера?

— Нет, — говорю я. — Извините. А где тут съёмочная площадка?

— Чего?

— Ну, съёмки. Кино.

— Какое тебе кино, — отвечает она без всякого выражения, как говорят с людьми, которым уже ничем не поможешь. — Ступай домой, пока городовой не увидел.

Она уходит. Ни улыбки, ни подмигивания, ни взгляда в сторону оператора. Говорит она по-русски, но с интонациями, которых нет даже у самых старательных актёров. Просто никто не играет.

Я встаю, держась за стену, и выхожу под арку. Через дорогу лавка, над дверью вывеска, написанная от руки: «ХЛѢБЪ И БУЛКИ». Ниже мелко: «Колоніальныя товары».

Ять я знаю. Школа, пара десятков шрифтовых коллекций, ночные чтения о дореформенной орфографии. Твёрдый знак в конце слов тоже. Меня занимает другое: буквы выписаны кистью, межбуквенные просветы вывесочник отмерял на глаз, и выглядит это лучше, чем половина логотипов, которые мне присылают на согласование. Мир, возможно, рушится, а я оцениваю кернинг. Профессиональная деформация.

Организм тем временем напоминает, что у него своё мнение о происходящем и ждать оно не будет.

В дальнем углу двора стоит дощатая будка. Сортир на улице для меня не новость: такой был у бабушки в деревне. Две недели в августе, с фонариком, с ощущением, что участвуешь в выживальческом шоу, и это называлось «отпуск». Но та будка принадлежала одной семье. Эту, судя по вытоптанной тропе, обслуживает человек сорок.

Внутри ящик с известью, ведро и гвоздь, на котором висит стопка нарезанной газеты. Я смотрю на гвоздь. Гвоздь смотрит на меня.

Три слоя, думаю я. Мягкая. С ромашкой.

И понимаю, что скучаю по ней сильнее, чем по кофе. Вторая очередь скорби, судя по всему, будет по пиву.

Читать у меня привычка, даже здесь. Верхний край листа оторван, но уцелел обрывок с датой: «…ря 1913 г.». Бумага серая, грубая, с древесными щепками, пахнет типографской краской. Реквизит так не делают. В реквизите всегда лучше.

Я сижу в дощатой будке с обрывком газеты в руке и очень старательно ничего не думаю.

Потом думаю.

Тысяча девятьсот тринадцатый. Из всех дат, которые я держу в голове, эта не самая важная. Важна другая, и она стоит в конце ряда, как дедлайн на финальной странице брифа. Семнадцатый. Я не историк, но про этот город знаю больше, чем про всю остальную страну: экскурсии, краеведческие книги, таблички на стенах. Кунст и Альберс, Скидельский, Старцев, Даттан: в моё время это фамилии на мемориальных досках, а здесь они, должно быть, прямо сейчас ходят по Светланской. И революция повторялась в школе, в лекциях, в десятках сериалов так часто, что въелась навсегда. До неё меньше четырёх лет.

Обрывок с датой я кладу в карман. Остальное использую по назначению.

В карманах: телефон без сети, ключи, пара пластиковых карт. Здесь они ничего не стоят. Хуже: если меня обыщут, это уже не «странный человек», а дело.

Меня зовут Михаил Степнов, мне сорок пять. За плечами опыт в рекламе и запуске новых товаров. Денег этого времени у меня нет совсем. С чего начинать, я не знаю.

Начинаю с того, что выхожу из будки.

Глава 2. Деньги не те

Я выхожу из ворот и жду, что реальность одумается. Что из-за угла сейчас выкатится такси, что в витрине отразится моя куртка и всё вернётся, как возвращается экран после зависания.

Не возвращается.

Улица идёт круто вниз, к воде, и я иду вместе с ней, потому что ноги знают этот уклон лучше головы. Дощатые тротуары, булыжник, чугунные фонарные столбы без единого провода. Телега. Ещё телега. Извозчик смотрит на меня с профессиональным интересом: поедете, барин, или так, пешком?

Сзади звенит звонок. Я оборачиваюсь так резко, что хрустит шея: по рельсам, покачиваясь, ползёт маленький деревянный трамвай, набитый людьми в картузах. Я знаю, что он здесь был. Читал. Но читать про трамвай и стоять в метре от него — разные вещи, вторая пахнет углём и мокрой шерстью.

Люди смотрят. Не пялятся, воспитанные, смотрят украдкой, зато методично, как смотрят на чужую собаку в подъезде. Я их понимаю: на мне джинсы, куртка и кроссовки, а вокруг сапоги, шинели, картузы и платки. Выгляжу как человек, который опоздал на маскарад лет на сто.

Желудок вспоминает о себе вторым. Первым вспоминает рот. Пить хочется так, что вода из бочки во дворе вспоминается с нежностью.

Над дверью полуподвала на углу висит вывеска: «ПИВНОЙ ЗАЛЪ „АРДАГАНЪ“». Слово «пивной» я читаю дважды. Дальше решение принимается так, как принимаются все плохие решения: сначала действие, потом анализ.

Внутри жарко, дымно и низко. Опилки на полу, длинные столы, запах капустных щей, махорки и работающих людей. На стене портрет императора в золочёной раме, под ним лысый мужик в жилете, видимо, хозяин. Грузчики, матросы, китаец в синем халате с аккуратной косой, кореец в белом, пара приказчиков. Все едят, говорят и не замечают меня ровно до тех пор, пока я не сажусь.

— Чего изволите? — Половой в белом фартуке, с полотенцем на плече, возникает из воздуха.

— Пельмени, — говорю я. — И пиво.

Первые пельмени за сто тринадцать лет приходят в глиняной миске, со сметаной, и это, не буду врать, лучшее, что со мной случалось за последние сутки. Пиво тёмное, густое, пахнет хлебом, и первый глоток я делаю так, как, наверное, делали его в этой самой комнате: не спеша и закрыв глаза.

Минут десять я счастлив. Потом половой кладёт на стол бумажку.

— Тридцать копеек.

Тридцать копеек. Я лезу в карман. Телефон без сети, ключи, пара пластиковых карт. Копеек нет. Нет вообще никаких.

— Картой можно? — спрашиваю я, и это самая глупая фраза, которую я произносил в жизни.

— Какой картой?

— Банковской.

Половой смотрит на меня с глубоким сочувствием.

— Это в картишки, что ли, на интерес? Здесь не играют, барин, здесь едят.

Телефон лежит в кармане, и мысль о залоге приходит и тут же уходит. Светящееся стекло объявит меня колдуном раньше, чем я успею сказать «залог». Или вором, что в этом заведении, скорее всего, одно и то же.

— Я могу отработать, — говорю я. — Посуду помыть, что-нибудь…

— Хозяин в долг не верит. И отрабатывать у нас есть кому.

Сосед справа, громадный мужик в рабочей блузе с шеей как у быка, поворачивается ко мне всем корпусом. Он слышал всё.

— Босяк, — произносит он. — Нажрался на чужие, а теперь «отработаю». Ты откуда такой выискался? Говоришь не по-нашему.

— Я местный, — говорю я, и это самая честная и самая бессмысленная вещь, которую я сказал за весь день.

— Врёшь. Я тут всех знаю.

— Ладно, ладно, окей, спокойно. Давайте без…

— Чего ты сказал? — Мужик медленно встаёт. Табурет падает. — Ты меня по-аглицки обругал?

Если «окей» здесь звучит как ругательство, мне не повезло уже с первой фразы. Я прикидываю, где ближайший выход и сколько до него шагов.

— Не в моём заведении, — произносит хозяин. Негромко, но весь зал слышит. — Иван Ильич, сядь. А ты, — это мне, — иди отсюда, пока я городового не позвал.

Меня выпроваживают не грубо, но так, что сопротивляться неуместно: двое берут под руки, дверь, ступеньки, холодный воздух. Дверь захлопывается. Пельмени съедены, пиво выпито, я стою на мостовой и понимаю, что первое, что я сделал в 1913 году, это украл обед.

Тридцать копеек. Надо запомнить. Михаил Иванович Степнов, должник «Ардагана» на Пологой. Вернуть. Не знаю как, но вернуть.

Темнеет быстро, по-осеннему. Холод лезет под куртку, как будто знает, куда. Я иду вниз, потому что вниз — привычное направление, и не сразу замечаю, что улицы вокруг стали уже, а вывески на них другие. Иероглифы, красные бумажные фонари, запах жареного масла, имбиря и чего-то сладкого и тяжёлого, от чего слегка кружится голова. Из дверного проёма на меня смотрит старик в чёрной шапочке и молчит.

Миллионка. Я знаю про неё из книг. Сюда не ходят одни и без нужды.

Я шёл не сюда. Я просто шёл вниз.

Кто-то осторожно трогает меня за рукав.

Глава 3. Угол

Рукав держит мальчишка лет двенадцати: чумазое лицо, взрослые глаза, картуз, из-под которого торчат уши.

— Дядь, ночлег ищешь?

— Нет, — говорю я автоматически, потом: — Да.

— Пятак за ночь. У Фроси чисто.

— Пятака нет.

— А что есть?

— Ничего.

Мальчишка оглядывает меня с головы до кроссовок и обратно. В глазах быстрая бухгалтерия.

— Тогда стоять тут не надо, дядь. Здесь стоять — себя обокрасть. Пошли, Фрося диковинное любит, а ты диковинный.

Зовут его Гришка, и он ведёт меня по улочкам, где я бы сам никогда не пошёл: заборы, собаки, подворотни, в которых что-то шевелится и откашливается. Я иду за ним, как идут за единственным светом в тоннеле, и стараюсь не думать, что именно так начинаются истории с плохим концом.

— А тебя как? — спрашивает Гришка через плечо.

Секунду я прикидываю, что сказать. Потом говорю правду, потому что врать пока нечем.

— Михаил.

— Дядя Миша, — решает Гришка, и вопрос закрыт.

Подвал. Ступеньки вниз, дверь, пар, запах мыла и мокрого белья, керосиновая лампа, в свете которой всё кажется нарисованным маслом. Посреди корыто, над корытом женщина лет пятидесяти с руками, которыми можно проламывать стены.

— Гришка, ты кого приволок?

— Приезжий, тётя Фрося. Обокраденный.

— Обокраденный, — повторяет она без выражения. — Первая песня у всякого. Откуда?

— С парохода, — говорю я, и вру так, как врут люди, которые ничего другого придумать не успели. — Ночью, в трюме. Деньги, вещи, документы. Всё унесли.

— Пятак.

— Нет.

— Тогда зачем пришёл?

Это честный вопрос, и ответ у меня тоже честный:

— Холодно.

Она вытирает руки о фартук и смотрит долго. Не жалостливо, а по-хозяйски: так взвешивают мешок, прикидывая, не порвётся ли.

— Ладно. Холодно, а мне надо, чтобы человек до утра дожил, а то потом с полицией возиться. Угол вон тот, у печки. Звать-то как?

— Михаил Иванович Степнов.

— Степнов, — повторяет она, и в голосе появляется что-то вроде одобрения. — Степная фамилия. Из Забайкалья небось?

Я не знаю, что на это ответить, и молчу. Фрося принимает молчание за подтверждение.

— Вот и ладно. Забайкальцы народ крепкий. Ложись. Обувку не снимай, украдут.

— Ок, — говорю я. — То есть хорошо.

— Ага, — отвечает Фрося с тем выражением, с каким отвечают на иностранный язык: на всякий случай.

Угол — это буквально угол. Тюфяк с соломой на полу, сундук вместо подушки, одеяло, которое я стараюсь не нюхать. Рядом ещё человек десять в тех же условиях: слышно, как они дышат, ворочаются, кряхтят и храпят каждый в своей тональности, получается, надо сказать, неплохой оркестр. В стене кто-то шуршит. Подозреваю, клопы. Подозреваю, что само подозрение здесь роскошь.

Я лежу в куртке и кроссовках и пытаюсь осознать, что ещё вчера спорил с заказчиком о цвете крышки.

— Чего скучный, Михайло? — Хриплый голос справа из темноты. — Дорога дальняя была, а рассказать нечего?

Старик с обрубком вместо трёх пальцев на левой руке, бывший матрос, судя по якорю на запястье (позже я узнаю, что его зовут Семён), сидит на сундуке и смотрит на меня с интересом человека, которому нечем занять вечер.

— Расскажи чего. У нас так: кто складно говорит, тому и щи достаются.

Я собираюсь отказаться. Потом вспоминаю, что у меня нет ничего, кроме головы, а в голове сорок пять лет чужих историй, книг и сериалов.

Что рассказывать? Точно не про будущее. Я выбираю то, что рассказывают в темноте тем, кому страшно: про маленьких людей, одно кольцо и очень длинную дорогу.

Минут пятнадцать я рассказываю, как невысокий человек с волосатыми ногами тащит золотое кольцо к огню, потому что оно даёт власть и сводит с ума. Рассказываю без имён, без подробностей, которых не помню, с паузами там, где паузы нужны. К середине затихает храп. К концу слушают все.

— А кольцо куда дели? — спрашивает кто-то в темноте.

— В огонь.

— Дурак, — выносит приговор Семён. — Золото. Надо было продать.

Смех. Негромкий, смущённый, как будто люди давно не смеялись и разучились. Из-за корыт выходит Фрося, молча ставит рядом с моим тюфяком миску щей, накрытую куском хлеба, и говорит:

— Завтра ещё расскажешь. Щи за сказку, угол потом. Разберёмся.

Щи горячие, с капустой и крупой. Я ем и понимаю, что первую еду в этом мире я заработал языком, как кабацкий сказитель.

Потом лежу и слушаю оркестр. По запястью ползёт клоп, медленно, с достоинством.

— Прикольно, — шепчу я.

Никто не понимает. Мне от этого почему-то становится легче.

Глава 4. Витрина

Утро начинается с клопов, которые, как выясняется, ночью не шуршали, а работали. Руки, шея и, подозреваю, то, о чём лучше не подозревать. Я сажусь на тюфяке и, как человек разумный, составляю смету ущерба: девять укусов, одна ночь, ноль рублей.

Фрося разливает чай по кружкам: чёрный, густой, пахнущий веником. Сахар лежит на блюдце одним куском, и его не размешивают, а откусывают, по чуть-чуть, через глоток. Я пробую. Это, надо признать, работает, если не сравнивать с чайной ложкой.

— Пятак к вечеру, — говорит Фрося, не поднимая глаз. — Или сказкой, но сказки по ночам, а днём чтоб мне не мозолил. Гришка, покажи Михайле город.

Умываюсь у бочки во дворе. Вода ледяная, мыло серое, пахнет салом. Зубная щётка у меня теперь палец и философия.

Гришка ведёт меня вверх, к Светланской. Я знаю эту улицу: у неё та же длина, тот же изгиб, тот же уклон к воде. Дома стоят там, где им положено, и от этого хуже, как бывает хуже, когда в чужой квартире обнаруживаешь свою мебель. Извозчики, приказчики, барышни в шляпах с птицами. Мальчишка-газетчик орёт про Балканы, и я стараюсь не слушать, потому что знаю, чем это кончится меньше чем через год. Не здесь, далеко, но кончится.

На углу Гришка тормозит.

— Вот. Немцы. У них всё дорого.

Зеркальные витрины в два этажа, тяжёлая дверь, золотые буквы по чёрному: «КУНСТЪ И АЛЬБЕРСЪ». Я останавливаюсь. Эти фамилии я помню из книг и краеведческих статей, два абзаца, одна фотография, торговый дом, о котором потом десятилетиями будут писать люди с очень серьёзными лицами. А тут он просто стоит. С дверной ручкой. Из него выходит барыня с картонкой, и швейцар придерживает ей дверь.

— Чего застыл? — Гришка дёргает меня за рукав. — Тебе туда нельзя, у тебя башмаки чудные.

У него неплохое чутьё.

Но в голове у меня уже щёлкает другое, и щёлкает не про фамилии. Я смотрю на витрину и понимаю, чем она отличается от всего, что мы прошли: у неё есть лицо. Шрифт одинаковый на вывеске, на табличках, на ленте вокруг коробки в руках барыни. Фирма, которая знает, как она выглядит.

Потом мы сворачиваем в переулки, и лиц нет совсем.

Лавки. Одна, вторая, пятая. Над дверями доска, на доске написано «ЛАВКА», иногда с фамилией владельца, иногда без. Внутри всё то же: чай в деревянном сундуке, отвешивают совком и заворачивают в серую бумагу, скрутив уголки; сахар «головами» в синей бумаге, от которых откалывают щипцами; селёдка в бочке; керосин из бочки в твой бидон. Цены написаны мелом на досточке. Ни названий, ни картинок, ни обещаний. Не лавки, а безымянные сундуки с продавцом сверху.

— А вот Лукич, — говорит Гришка. — Чай у него лучший во всём околотке. Фрося у него берёт.

Напротив Лукича другая лавка, Хлебникова. Вывеска у Хлебникова красивая: зелёное поле, золотые буквы, виньетка. Чай у Хлебникова, по Гришкиным словам, пыль. Но народ идёт к Хлебникову.

Два прилавка, два сундука. Один товар хороший, другой хуже, а выбирают вывеску.

В голове проворачивается знакомое. Не «идея», это громко для такого утра, скорее старая привычка видеть, где у вещи пропал смысл. Хороший товар, ноль подачи. Тут есть готовая задача, как из учебника, в котором все главы про то, чего здесь ещё нет.

— Гриш, — говорю я. — А если бы у Лукича была картинка и название, и одинаковые везде? На лавке, на пакете, на возу, на сундуке?

— Это вывеска.

— Не только. Чтобы ты увидел знак на пакете, у соседа, на углу, и сразу знал: это Лукич.

— Так Лукич и так Лукич. Его все знают.

— Кто знает, те знают. А остальные?

Гришка морщит лоб.

— Остальные пусть ищут.

— Остальные пойдут к Хлебникову.

Пауза. Потом Гришка говорит, как человек, у которого в голове сдвинулась какая-то шестерёнка:

— А.

Этого «А» достаточно, чтобы понять, что я прав. Единственный минус моей правоты в том, что я не умею её исполнить.

Нахожу на земле щепку, присаживаюсь у забора и на размокшей глине вывожу пачку чая: прямоугольник, внутри название, рядом цветок. Вернее, то, что в моём воображении должно стать этикеткой. Гришка смотрит на результат, наклонив голову.

— Это что, гроб?

— Пачка чая.

— Гроб с чаем, — констатирует он без злобы, как врач.

Мои руки с рождения заточены под мышь и трекпад. Нарисовать ими что-то, кроме гроба, не получится, и никакая историческая миссия этого не изменит. Я вытираю щепку о забор.

Мне нужны две вещи: человек, который рисует, и человек, который за это заплатит. У меня нет ни того, ни другого. Зато есть Гришка, а он уже смотрит на меня прищурившись, как будто тоже пересчитывает свою бухгалтерию.

— Дядь, — говорит он. — Тебе, получается, вывесочник нужен.

— Есть такой?

— Прохор. За рынком. Не на Миллионке живёт, значит, пьёт умеренно. Только злой.

Злой — это ничего. Злые обычно профессионалы.

Глава 5. Вывесочник

Мастерская Прохора оказывается сараем за рынком, и найти её можно по запаху: олифа, скипидар, керосин и что-то ещё, от чего слезятся глаза. Над дверью табличка «ВЫВѢСКИ И ЗНАКИ». Буквы кривые, интервалы между ними гуляют, как пьяные.

Сапожник без сапог, думаю я. Профессиональная деформация подсказывает ещё пару слов, но я их не произношу.

Гришка заглядывает в дверь и тут же выскакивает обратно.

— Он злой, — предупреждает он. — Я говорил. Я пойду.

И исчезает за углом с проворством человека, который хорошо знает цену своей шкуре.

Прохор стоит на стремянке спиной ко мне и выводит на доске «ПОХОРОННОЕ БЮРО». Лет пятидесяти, борода с проседью, рукава закатаны, на руках засохшая краска разных эпох. Он не оборачивается.

— Заказ — деньги вперёд. Образцы смотреть можно, трогать нельзя. Если пришёл просто так, выходи.

— Я не просто так.

— Тогда деньги.

— Денег нет.

— До свидания.

— Я принёс вам заказчиков.

Кисть замирает. Прохор оборачивается медленно, как оборачивается человек, которому в сотый раз обещают золотые горы.

— Заказчики у меня каждый день. Лавочники, трактирщики, вот гробовщик. Мне ещё нужны?

— Это те, кто сами приходят. А вот эта, над дверью, ваша вывеска?

— Моя.

— Зачем она вам такая?

— Меня и так знают.

Я слышал эту фразу сегодня уже один раз, от Гришки, про Лукича.

— Выйдите на ту сторону переулка, — прошу я. — И прочтите.

Прохор смотрит на меня долго. Потом слезает со стремянки, вытирает руки о фартук и идёт на ту сторону. Я остаюсь у двери, как свидетель на следственном эксперименте.

— ВЫ… СКИ… З… — читает он, щурясь. Останавливается.

— Вот.

— Что «вот»?

— Буквы слиплись. Рисунок красивый, а читать издали нельзя. Прохожий должен прочесть с другой стороны улицы за пять секунд. Иначе он не прочтёт.

— Я эту вывеску за полчаса писал, между заказами!

— Заметно.

Это лишнее. Я понимаю, что это лишнее, ровно в тот момент, когда оно вылетает у меня изо рта. Прохор багровеет, и лицо у него становится цвета хорошей киновари.

— Ты кто такой, чтоб мне указывать? Я тридцать лет вывески пишу!

— И пишете хорошо. Руки у вас золотые. Я про расстояния между буквами и про то, что читается издали, а не про руки.

Паузу он держит так долго, что я начинаю считать лающих собак в соседнем дворе. Потом переходит дорогу, молча берёт карандаш и клочок серой бумаги.

— Рассказывай.

И я рассказываю. Лукич, лавка, чай. Нужен знак, не просто вывеска, а один и тот же, на лавке, на пакете, на ящике, на возу.

— Какой знак?

— Логотип.

— Чего?

— Ну… марка. Фирменный знак.

— Клеймо, что ли? Клеймо ставят скотине.

— Марка, — повторяю я терпеливо. — Рисунок, который люди запоминают. И девиз. То есть слоган.

— Слоган. — Прохор произносит это слово, как пробуют незнакомую рыбу. — Это по-аглицки? Ты, барин, не шпион?

— Это такой лозунг. Короткий. Чтобы запомнился.

— Лозунги у нас по бунтам. Говори по-русски, а не как по телеграмме.

Мы ругаемся ещё минут двадцать, и ругань у нас странная: я называю вещи не теми словами, он рисует не то, что я имею в виду, я говорю «проще», он говорит «некрасиво», я говорю «у вас самовар получается как купчиха», он отвечает, что самовар у него на самом деле как самовар, а купчиха была бы шире. В итоге остаются два круга, труба и завиток пара над ней. Над самоваром крупно слово: «ЛУКИЧЪ». Под ним мелко: «Чай. Настоящий». Всё. Ни виньеток, ни полей, ни золота.

Прохор смотрит на получившийся листок и молчит. Потом откидывается и произносит, не глядя на меня:

— Чёрт. Хорошо.

Слава богу, думаю я.

— Бесплатно не работаю, — добавляет он сразу, как человек, который поймал себя на слабости. — Полтора рубля за образец.

— Образец сделаем для Лукича. Если он купит, делим пополам. Если нет — я неделю таскаю вам доски.

— Ты? — Прохор осматривает меня с ног до головы. — Руками что-нибудь умеешь?

— Нет.

— Совсем?

— Совсем. Зато ртом умею.

— Ртом у нас в трактире все умеют.

Тем не менее он берёт листок, складывает вчетверо и кладёт в карман фартука.

— Идём к Лукичу. Говоришь ты, я молчу. Если выгонит, ты мне полтора рубля, и я тебе гроб сделаю, в качестве услуги.

Я считаю на ходу: тридцать копеек «Ардагану», пять Фросе, полтора Прохору. За двое суток я стал должником трёх разных ведомств, и ни одно из них не принимает кредитные карты.

Первые заказчики не знают, что они заказчики. Я сам ещё не знаю, что я продавец.

Глава 6. Первые рубли

Лавка Лукича встречает колокольчиком над дверью и запахом настоящего чая. Не пыли, как у Хлебникова напротив, а именно чая: тёмного, терпкого, с оттенком сушёных фруктов. Я принюхиваюсь и признаю, что Гришка был прав.

Сам Лукич сидит за прилавком в нарукавниках и щёлкает счётами. Крупный мужик за пятьдесят, с лицом человека, которому в жизни много обещали, а выдали по норме. На нас он смотрит поверх очков, без интереса.

Прохор останавливается у двери и принимается рассматривать потолок. Договор такой: говорю я, он молчит.

— Здравствуйте. Хотел поговорить о вашей лавке.

— Покупать будешь?

— Нет. Предложить.

— Чего?