Кардер. Двойная жизнь

Евгений Поздеев

Кардер. Двойная жизнь

Глава 1

Город спал. Точнее, он никогда по-настоящему не просыпался — только менял форму своей тоски. Утром она была серой, как промёрзшие стёкла в автобусной остановке. Днём — бледно-жёлтой, как просроченный кефир в молочном ларьке. Вечером — густо-синей, почти чёрной, когда фонари горели через один, и свет их казался не светом, а разрешением темноты быть чуть менее наглой. Зареченск стоял на берегу Чёрной реки. Название дали не за воду — летом она ещё как-то блестела на солнце, — а за дно. Многолетний слой мазута, угольной пыли и ржавчины делал её похожей на вену больного города. Завод на восточной окраине когда-то кормил пол-области. Теперь он только дышал — тяжело, хрипло, выбрасывая в небо жирный дым, который не уходил, а стелился по крышам, пропитывая одежду, волосы, лёгкие. Люди привыкли. Не замечали.

Лёша замечал всё. Он родился здесь — в роддоме на улице Комсомольской, там, где сейчас торгуют китайской обувью и поддельными дисками. Вырос в панельной пятиэтажке с трещинами на фасаде, которые замазывали той же штукатуркой раз в пять лет, но трещины возвращались — как простуда, как долги, как чувство, что ты живёшь на дне перевёрнутого стакана. Сейчас ему было девятнадцать. Первый курс политехнического. Прикладная математика, если верить диплому, который он получит через четыре года. Лёша не очень верил — слишком много говорили вокруг, что дипломы в Зареченске штампуют пачками, как хлеб в пекарне, и что единственный, кто их читает, — это военкомат. Но Лёша учился. Не потому, что верил в образование. А потому, что больше нечем было занять дни.

Осень в Зареченске длилась три недели. В начале октября ещё можно было ходить в куртке. К середине ноября город промерзал насквозь, и снег ложился не белым, а грязно-бурым — от угля, от выхлопов «ЗИЛов» и «КамАЗов», которые ползли по трассе на Тверь. В этом году ноябрь выдался особенно тоскливым. Лёша шёл по проспекту Победы — главной улице, названной так в честь неизвестной победы, потому что все известные случились задолго до того, как этот проспект заасфальтировали. Слева тянулись магазины с пустыми витринами, справа — сквер с памятником Ленину. Вождь стоял на постаменте, вытянув руку в сторону завода, но завод не работал, и рука его казалась жестом не указательным, а просительным. «Дайте хоть что-нибудь», — думал Лёша, глядя на бронзового деда. — «Работу, деньги, смысл. Всё равно что». Ветер дул с севера. Лёша поднял воротник старой куртки — армейской, ещё отцовской, с выцветшими нашивками, которые он забыл отпороть. В кармане лежало двенадцать рублей. На них можно было купить три буханки хлеба или пачку дешёвых сигарет и шоколадку. Он купил бы сигареты, если бы курил. Он не курил. Только смотрел, как дым из труб завода смешивается с туманом, и думал о том, что где-то есть города, где ноябрь пахнет корицей и яблоками, а не мазутом и отчаянием.