Полная версия
Альтер М.
Управляющая компания
Глава 1. Новые правила
Анна Сергеевна впервые за много лет проснулась не от скрипа половиц и не от далёкого гула труб, а от тишины. Тишина в старом доме на улице Заречной была явлением почти неестественным. Обычно с утра пораньше начинали греметь мусорные баки, во дворе переругивались дворники, а в подъезде кто-то непременно хлопал дверью так, что с потолка сыпалась побелка. Но в то утро, в середине октября, когда за окнами висел плотный, будто промасленный туман, дом словно затаил дыхание.
Анна Сергеевна лежала в постели, натянув одеяло до подбородка, и слушала. Часы на стене — старые, с маятником, доставшиеся ещё от бабушки — тикали ровно и глухо. За окном не гудели машины. В подъезде не было слышно ни шагов, ни детского плача, ни привычного телевизионного бормотания из квартиры соседей. Даже трубы, которые в это время обычно начинали тихонько подвывать, молчали. Анна Сергеевна приподнялась на локте и посмотрела на будильник. Половина восьмого. Она никогда не просыпалась так поздно, но сегодня, казалось, сам дом позволил ей поспать лишние полчаса. И от этого стало не по себе.
Она встала, накинула халат — тёплый, фланелевый, с выцветшими розами на карманах — и подошла к окну. На улице было пусто. Двор, обычно полный машин, стоял словно вымерший. Детская площадка с покосившимися качелями пустовала. Даже вороны, которые каждое утро собирались на крыше соседнего дома, сегодня куда-то исчезли. Анна Сергеевна тронула стекло ладонью. Оно было холодным, но не ледяным, как бывало в морозы. За окном висел туман, и в этом тумане угадывались очертания дома напротив — серого, с облупившейся краской на фасаде и тёмными окнами. В одном из окон, на третьем этаже, мелькнула тень. Анна Сергеевна вздрогнула и отшатнулась. Тень была слишком длинной, слишком тонкой, чтобы принадлежать человеку. Но она тут же исчезла, и женщина решила, что ей просто показалось.
В кухне пахло сыростью и остывшим чаем. Анна Сергеевна включила свет — лампочка под потолком мигнула и загорелась тусклым желтоватым светом. Она поставила чайник, достала из шкафчика банку с заваркой и вдруг заметила на столе листок. Это был не её листок. Анна Сергеевна точно помнила, что вечером стол был пуст: она вытирала его тряпкой и даже передвинула сахарницу. А теперь посередине лежал сложенный вчетверо лист бумаги, белый, без единой помарки. Женщина осторожно развернула его.
На листке крупными, ровными буквами, будто написанными по трафарету, было напечатано:
«Уважаемые жильцы! С первого ноября управление домом осуществляет новая управляющая компания „Заречье“. Просим ознакомиться с правилами проживания. Собрание жильцов состоится сегодня в семь часов вечера в помещении бывшей колясочной. Явка обязательна. Управляющий».
Анна Сергеевна перечитала текст дважды. Бумага была плотной, чуть шероховатой на ощупь, и пахла чем-то странным — не то пылью, не то старым шкафом. Внизу, под текстом, стояла подпись: «Аркадий Викторович». Ни фамилии, ни печати, ни телефона. Женщина положила листок на стол и посмотрела на чайник. Тот уже закипал, выпуская пар. Анна Сергеевна машинально выключила газ и села на табурет. Новая управляющая компания? Она ничего об этом не слышала. Старая, «Жилсервис», была плохой, но привычной: они приходили раз в месяц, брали деньги, иногда чинили краны, чаще — нет. Но чтобы вот так, без предупреждения, без объявлений на подъезде, без собрания… Анна Сергеевна жила в этом доме двадцать три года и знала: просто так ничего не меняется.
Она выпила чай, но он показался ей безвкусным, будто заварка потеряла весь аромат. Затем оделась и вышла в подъезд. Лестничная клетка встретила её привычной полутьмой и запахом мокрой штукатурки. На первом этаже, у почтовых ящиков, стояла соседка из шестой квартиры — Валентина Ивановна, женщина лет семидесяти, с вечно недовольным лицом и сумкой на колёсиках. Она поднимала с пола точно такой же листок, как у Анны Сергеевны, и держала его на расстоянии вытянутой руки, будто он мог укусить.
— Вы это видели? — спросила Валентина Ивановна, не здороваясь. — Что за новости? Какая ещё «Заречье»? Я вчера в булочную ходила — ничего не висело. А сегодня — на тебе, под дверью лежит.
— Мне тоже подложили, — сказала Анна Сергеевна. — На кухонный стол. Я не слышала, как кто-то заходил.
Валентина Ивановна прищурилась.
— Как это — на стол? Дверь-то заперта была?
— Заперта. Я вечером сама закрывала на два оборота.
Соседка покачала головой и поджала губы. Валентина Ивановна была из тех людей, которые верят только в то, что можно потрогать руками, а всё остальное называют выдумками. Но сейчас в её глазах мелькнуло что-то похожее на тревогу.
— Может, ты забыла? — сказала она, но без особой уверенности. — Мало ли. Устала, легла, а потом…
— Я не забыла, — твёрдо ответила Анна Сергеевна. — И потом, у меня замок такой, что его снаружи не откроешь, если ключ в скважине.
Валентина Ивановна ничего не сказала. Она сложила свой листок пополам и убрала в сумку.
— Ладно. Вечером сходим, послушаем. Может, хоть ремонт сделают. А то у меня в ванной кран капает с прошлой зимы.
Анна Сергеевна кивнула, но внутри у неё остался неприятный осадок. Она вернулась в квартиру, закрыла дверь и несколько секунд стояла в прихожей, прислушиваясь. В доме по-прежнему было тихо. Слишком тихо.
До вечера она занималась обычными делами: стирала, готовила суп, вытирала пыль. Но время от времени ловила себя на том, что замирает и прислушивается. Ей казалось, что за стеной, в квартире соседа, кто-то ходит. Шаги были медленными, тяжёлыми, будто человек переставлял ноги с трудом. Анна Сергеевна знала, что в двенадцатой квартире, по соседству, живёт старик по фамилии Грибков — тихий, незаметный, он почти никогда не выходил из дома. Но сегодня его шаги почему-то раздавались особенно отчётливо. Женщина постучала к нему в стену — шаги стихли. На секунду. А потом возобновились, ещё медленнее и тяжелее.
Без десяти семь Анна Сергеевна надела пальто и вышла из квартиры. На лестнице уже собирались соседи. Кто-то спускался с верхних этажей, кто-то стоял у перил, переговариваясь вполголоса. Анна Сергеевна увидела Петра Ильича из двадцать второй — мужчину лет пятидесяти, который всегда ходил в кожаной куртке и громко ругался на всех, кто пытался припарковаться у его подъезда. Рядом с ним стояла молодая женщина с ребёнком, кажется, из двадцать пятой. Ребёнок — мальчик лет шести — держался за её руку и смотрел вниз, на ступеньки. Он был бледным, и под глазами у него залегли тёмные круги.
— Тоже получили? — спросил Пётр Ильич, кивнув на листок, который Анна Сергеевна держала в руке.
— Получила.
— И я получил. Под дверью лежал. Только я вчера до полуночи не спал — телевизор смотрел. Никто не приходил. Да и домофон у нас сломан, но дверь-то я на щеколду закрываю.
Они спустились на первый этаж. Помещение бывшей колясочной находилось в конце коридора, за железной дверью. Раньше там хранили детские коляски, старые лыжи и всякий хлам. Теперь дверь была открыта, и изнутри лился ровный, чуть желтоватый свет. Анна Сергеевна вошла и остановилась.
Колясочная преобразилась. Стены были выкрашены в бледно-серый цвет, пол подметён. Посередине стоял длинный стол, накрытый белой скатертью, вокруг — стулья, явно принесённые из разных квартир: старые венские, советские табуреты, один офисный на колёсиках. На столе — графин с водой и стаканы. В углу — высокая узкая тумба, на ней — папка. Обычная канцелярская папка, тёмно-синяя, с завязками. Возле папки стоял человек.
Он был худ, очень худ, будто его тело состояло из одних костей, обтянутых кожей. Ростом он был выше среднего, но сутулился, отчего казался почти одного роста с Анной Сергеевной. На нём был серый костюм, явно старомодный, с широкими лацканами и слишком длинными рукавами. Галстук — тёмный, затянутый туго, будто удавка. Лицо у него было бледное, без единой морщины, и от этого казалось молодым, но глаза… Глаза были светлые, почти прозрачные, и он не моргал. Анна Сергеевна смотрела на него несколько секунд и вдруг поняла, что он ни разу не моргнул. Ни разу. Он просто стоял и смотрел на входящих, и его веки даже не дрогнули.
— Проходите, проходите, — сказал он. Голос у него был ровный, тихий, без интонаций. — Не стесняйтесь. Занимайте места.
Соседи расселись. Анна Сергеевна села на венский стул, который скрипнул под ней. Она огляделась. В колясочной собралось человек двадцать — не все жильцы, но многие. Валентина Ивановна устроилась у стены, сложив руки на коленях. Пётр Ильич сел на офисный стул и демонстративно расстегнул куртку. Молодая женщина с ребёнком осталась стоять у двери, будто готова была в любой момент уйти.
Человек с папкой подождал, пока все замолчат, и открыл папку. Он достал оттуда несколько листов, исписанных мелким, аккуратным почерком, и положил их перед собой. Затем поднял глаза — и снова не моргнул.
— Меня зовут Аркадий Викторович, — сказал он. — Я управляющий. С сегодняшнего дня и до… — он сделал паузу, будто подбирал слово, — до особого распоряжения. Наша компания называется «Заречье». Мы взяли ваш дом под управление. Это не обсуждается. Это уже произошло.
В зале поднялся ропот. Пётр Ильич приподнялся на стуле.
— Как это — не обсуждается? А договор? А собрание? Мы не голосовали!
Аркадий Викторович посмотрел на него. Его лицо не изменилось.
— Голосование было, — сказал он. — Заочно. Большинством голосов. Вы можете ознакомиться с протоколом. — Он достал из папки ещё один лист и положил его на стол. — Но это не главное. Главное — правила.
Он пролистал свои записи и начал читать. Голос его был ровным, монотонным, и от этого казался ещё более жутким.
— Правило первое. Не выносить мусор после заката. Мусорные контейнеры во дворе закрываются на замок с наступлением темноты. Если вы не успели вынести мусор до заката, оставьте его в квартире до утра. Не пытайтесь открыть контейнеры. Не оставляйте пакеты на лестничной клетке. Это не приветствуется.
Валентина Ивановна фыркнула.
— Это почему ещё? Я всю жизнь вечером выношу. Мне что, теперь по расписанию?
Аркадий Викторович не обратил на неё внимания. Он перевернул лист.
— Правило второе. Не открывать окна нараспашку. Проветривание разрешается только в дневное время, не более чем на пятнадцать минут. Форточки можно держать открытыми, но не более чем на ширину ладони. Если вы хотите проветрить комнату вечером, используйте вытяжку. Не открывайте окна после заката. Это опасно.
— Чем опасно? — спросил кто-то из угла.
— Это опасно, — повторил Аркадий Викторович, будто это всё объясняло. — Правило третье. Оплата отопления. С этого месяца оплата производится не деньгами. Деньгами — только содержание и ремонт. Отопление оплачивается натурой.
В зале стало тихо. Анна Сергеевна почувствовала, как у неё похолодели пальцы.
— Это как — натурой? — спросил Пётр Ильич. — Дровами, что ли? Мы же не в деревне.
Аркадий Викторович поднял на него глаза. Впервые за всё время в его взгляде что-то мелькнуло — не эмоция, а скорее тень эмоции.
— Натурой, — сказал он. — Это значит, что вы отдаёте то, что у вас есть. У кого-то это тепло. У кого-то — время. У кого-то — воспоминания. Мы не требуем многого. Но если вы не платите, ваш долг растёт. И тогда… — он сделал паузу, — тогда мы вынуждены принять меры.
— Какие меры? — спросила молодая женщина с ребёнком. Голос у неё дрожал.
— Ваша квартира может перейти в нежилой фонд, — ответил Аркадий Викторович. — Это стандартная практика. Нежилой фонд — это помещения, в которых никто не проживает. Они используются для нужд дома. Для теней.
— Для кого? — переспросила Валентина Ивановна.
— Для теней, — повторил управляющий. — В каждом доме есть тени. Они живут в пустых комнатах. Если вы не платите, ваша комната становится пустой. Понимаете?
Никто не понимал. Но никто и не переспрашивал. В колясочной повисла тишина, тяжёлая, как мокрый снег. Анна Сергеевна смотрела на Аркадия Викторовича и чувствовала, как у неё по спине ползёт холод. Он не моргал. Он вообще не двигался, только его пальцы медленно перелистывали страницы.
— Есть ещё вопросы? — спросил он.
— А если мы откажемся? — сказал Пётр Ильич. — Что тогда?
Аркадий Викторович закрыл папку. Завязки тихо стукнули о тумбу.
— Тогда вы не сможете жить в этом доме, — сказал он. — Но вы уже живёте. И уходить вам некуда. Я не рекомендую проверять.
Он поднял папку и прижал её к груди. Его тонкие пальцы обхватили её, как обхватывают что-то дорогое.
— Собрание окончено, — сказал он. — Соблюдайте правила. Я буду проверять.
Он вышел из колясочной, не оборачиваясь. Дверь за ним закрылась сама собой — тихо, без скрипа. Соседи ещё несколько секунд сидели неподвижно. Потом заговорили все сразу.
— Что за бред? — громко сказал Пётр Ильич. — Какие тени? Он что, больной?
— А папка? Вы видели папку? — сказала Валентина Ивановна. — Он её из рук не выпускал. Как будто там деньги.
— Может, это розыгрыш? — предположила молодая женщина. — Ну, знаете, такие передачи… Скрытая камера.
Анна Сергеевна молчала. Она смотрела на дверь, за которой скрылся Аркадий Викторович, и думала о том, что он ни разу не моргнул. Ни разу. И ещё о том, что в его папке лежали листы, исписанные мелким почерком, но когда он читал, он даже не заглядывал в них. Он говорил наизусть.
Домой она поднималась пешком, не дожидаясь лифта. На лестнице было темно, лампочка на третьем этаже перегорела ещё неделю назад. Анна Сергеевна шла, держась за перила, и слышала, как где-то наверху капает вода. Кап. Кап. Кап. В доме никогда не капало с потолка. Она подняла голову. На потолке, прямо над её квартирой, расплывалось тёмное пятно. Оно было свежим, влажным и пахло чем-то сладковатым, будто гнилыми фруктами.
Анна Сергеевна зашла в квартиру, закрыла дверь на два оборота и включила свет во всей квартире. Ей вдруг стало страшно оставаться в темноте. Она прошла на кухню, налила себе воды и села за стол. Листок с правилами всё ещё лежал там, где она его оставила. Женщина взяла его и перечитала. Теперь текст казался ей другим. Буквы были ровными, но в некоторых местах, если присмотреться, они будто дрожали. А в самом низу, под подписью, она заметила то, чего раньше не видела: крошечную строчку, написанную бледными чернилами.
«Те, кто не платит, исчезают. Их комнаты становятся нежилыми. Не становитесь тенью».
Анна Сергеевна уронила листок. Он медленно спланировал на пол и лёг текстом вниз. Женщина посмотрела на него и вдруг поняла, что в квартире стало холоднее. Отопление ещё не включили, но холод был другим — не уличным, а каким-то внутренним, будто стены сами начали отдавать тепло. Она обхватила себя руками и поёжилась.
За стеной, в квартире Грибкова, снова раздались шаги. Медленные. Тяжёлые. Они приблизились к стене, разделявшей их квартиры, и остановились. Анна Сергеевна замерла. Она слышала, как старик стоит по ту сторону стены. Он не кашлял, не вздыхал, не переставлял вещи. Он просто стоял. И Анна Сергеевна вдруг отчётливо поняла: он не стоит. Он слушает. Он слушает её.
Она включила телевизор, чтобы заглушить тишину. По экрану бежали новости, диктор говорил о погоде, о пробках, о чём-то ещё. Анна Сергеевна не слушала. Она смотрела на стену и ждала. Шаги за стеной не возобновились. Но и не исчезли. Они просто затаились.
В ту ночь она долго не могла уснуть. Лежала в постели, смотрела в потолок и слушала, как дом дышит. Он действительно дышал — тихо, протяжно, будто огромное существо, которое притворялось зданием. Анна Сергеевна никогда раньше этого не замечала. А может, раньше дом и не дышал. Может, он начал дышать только сегодня, когда в нём появился новый управляющий с папкой и правилами, написанными ровным, безжизненным почерком.
Под утро, когда за окном начало сереть, она услышала, как во дворе открылись ворота. Скрипнули петли, и по асфальту прошаркали шаги. Анна Сергеевна подошла к окну и выглянула. Внизу, у мусорных контейнеров, стоял Аркадий Викторович. Он держал в руках папку и смотрел вверх. Прямо на её окно. Анна Сергеевна отшатнулась, но было поздно. Она увидела, как он поднял руку и медленно, очень медленно помахал ей. Его лицо не изменилось. Глаза не моргнули.
А потом он развернулся и пошёл прочь, и его длинная тень тянулась за ним по асфальту, хотя солнце ещё не взошло.Анна Сергеевна отпрянула от окна так резко, что задела плечом край шторы и едва не опрокинула цветочный горшок с чахлой геранью, стоявший на подоконнике. Сердце колотилось где-то в горле, мешая дышать. Она стояла, прижавшись спиной к стене, и смотрела на окно, будто оттуда могло появиться что-то ещё. Но за стеклом уже никого не было. Только серый рассвет, туман, клубящийся между домами, и пустой двор, в котором даже дворник ещё не появился.
Прошло несколько минут, прежде чем она решилась снова подойти к окну. Во дворе было пусто. Мусорные контейнеры стояли на своих местах — три зелёных бака с откинутыми крышками, доверху набитые пакетами. Возле них никого. Асфальт был мокрым от ночной сырости, и на нём не осталось никаких следов. Анна Сергеевна смотрела на это мокрое пятно и пыталась убедить себя, что ей показалось. Что это был не Аркадий Викторович, а кто-то другой — может, новый дворник, может, просто прохожий. Но память услужливо подсовывала ей подробности: серый костюм, слишком длинные рукава, папка, прижатая к груди, и лицо, которое не моргало.
Она отошла от окна и села на край постели. Руки у неё дрожали. Анна Сергеевна сжала их в кулаки, потом разжала, потом снова сжала. Двадцать три года она жила в этом доме, и за все эти годы здесь не случалось ничего по-настоящему странного. Были пьяные драки на лестнице, были прорывы труб, был даже пожар в квартире на пятом этаже, который потушили до приезда пожарных. Но всё это было обыденным, понятным, человеческим. А то, что происходило сейчас, не укладывалось ни в какие рамки.
Она встала и прошла в прихожую. На вешалке висело её пальто, рядом — старая сумка. Анна Сергеевна проверила замок на входной двери. Он был заперт на два оборота, как она и оставляла. Ключ торчал в скважине с внутренней стороны — так, что снаружи его нельзя было провернуть. Женщина приложила ладонь к двери и постояла так несколько секунд, будто надеялась почувствовать что-то сквозь холодное дерево. Дверь молчала.
На кухне она налила себе воды из чайника — остывшей, с привкусом металла — и выпила залпом. Потом подняла с пола листок с правилами, который уронила вечером. Бумага была холодной, почти ледяной, будто пролежала всю ночь на улице. Анна Сергеевна разгладила её на столе и ещё раз перечитала последнюю строчку: «Те, кто не платит, исчезают. Их комнаты становятся нежилыми. Не становитесь тенью». Бледные чернила, казалось, стали ещё бледнее, почти невидимыми. Женщина провела по ним пальцем — чернила не размазались, но палец почему-то онемел. Она отдёрнула руку и вытерла её о халат.
В дверь постучали. Стук был тихим, но в тишине квартиры он прозвучал как удар молотка. Анна Сергеевна вздрогнула и посмотрела на дверь. Стук повторился — три раза, размеренно, с одинаковыми промежутками.
— Кто там? — спросила она, не подходя.
— Это я, Валентина, из шестой, — раздался голос соседки. — Открывай, Анна. Разговор есть.
Анна Сергеевна выдохнула и открыла дверь. Валентина Ивановна стояла на пороге в пальто, накинутом поверх домашнего халата, и в галошах на босу ногу. Вид у неё был встревоженный — брови сдвинуты, губы поджаты, а в руках она держала небольшой целлофановый пакет, в котором что-то позвякивало.
— Ты чего не одета? — спросила Валентина Ивановна, заходя в квартиру без приглашения. — Восьмой час уже. Я думала, ты на работе.
— Я сегодня выходная, — сказала Анна Сергеевна, закрывая дверь. — А что случилось?
Валентина Ивановна прошла на кухню, поставила пакет на стол и развернулась. Лицо у неё было серьёзным, даже торжественным, как у человека, который собирается сообщить что-то важное.
— Ты в окно сегодня смотрела? — спросила она. — Утром?
Анна Сергеевна похолодела.
— Смотрела, — осторожно ответила она. — А что?
— И я смотрела. — Валентина Ивановна понизила голос до шёпота. — Я в шесть утра встала, воды попить. Подхожу к окну, а он стоит. Прямо у контейнеров. С папкой. И смотрит. Прямо на мой балкон. Я думала, показалось. А потом он руку поднял и помахал. Вот так. — Она подняла руку и медленно, с усилием, помахала в воздухе. — Я чуть стакан не выронила.
Анна Сергеевна опустилась на табурет. Значит, ей не показалось. Значит, он действительно стоял там и махал — и ей, и Валентине Ивановне, и, может быть, ещё кому-то.
— Я тоже видела, — сказала она. — Он на моё окно смотрел. И тоже махал.
Валентина Ивановна села напротив, не снимая пальто. Её руки, лежавшие на столе, слегка дрожали.
— Анна, — сказала она тихо. — Что это было вчера? Ты понимаешь, что это было?
— Не понимаю, — честно ответила Анна Сергеевна. — Но мне страшно.
— И мне страшно, — призналась Валентина Ивановна. — А я, знаешь, за семьдесят лет много чего повидала. Я в войну ребёнком была, я голод видела, я смерть видела. Но такого… — она покачала головой, — такого не было никогда. Этот человек… он же не моргал, ты заметила?
— Заметила, — сказала Анна Сергеевна. — Ни разу.
— И папка эта. Он её как будто приклеил к себе. И знаешь, что странно? — Валентина Ивановна наклонилась ближе. — Когда он читал, он в листы не смотрел. Я специально следила. Он глаза поднимал, на нас смотрел, а говорил без запинки. Будто наизусть. Будто эти правила у него в голове сидят.
Анна Сергеевна кивнула. Она тоже это заметила.
— Что в пакете? — спросила она, кивнув на целлофан.
Валентина Ивановна развернула пакет. Внутри лежали три свечи — обычные хозяйственные, парафиновые, какие продаются в хозяйственных магазинах, — и коробок спичек.
— Я вчера после собрания в магазин зашла, — объяснила она. — Купила на всякий случай. У меня предчувствие было, что свет отключат. А сегодня утром проснулась — и точно: в подъезде лампочка на втором этаже не горит. Я проверила — не перегорела, просто не горит. И в моей квартире в большой комнате люстра мигает. Я её выключила, а она всё равно мигает. Вот.
Она достала из пакета свечи и положила их на стол.
— Себе оставь одну, — сказала она. — И спички. Мало ли.
Анна Сергеевна хотела сказать, что это ерунда, что электричество отключают по расписанию, что люстра может мигать из-за плохого контакта. Но слова застряли у неё в горле. Она вспомнила, как утром в кухне лампочка мигнула, прежде чем загореться. И как в квартире стало холоднее. И как за стеной стоял Грибков и слушал.
— Спасибо, — сказала она, беря свечу и спички. — Только… Валентина Ивановна, а вы к Грибкову не заходили? Из двенадцатой?
Соседка нахмурилась.
— Нет. А что?
— Я вчера вечером слышала, как он ходит. Тяжело так, будто мебель двигает. А потом он к стене подошёл и стоял. Долго стоял. Я стучала — он не ответил. А потом опять ходить начал.
Валентина Ивановна помолчала. Потом сказала:
— Я его вчера вообще не видела. И позавчера не видела. И на собрании его не было. Ты уверена, что он дома?
Анна Сергеевна задумалась. Грибков жил в двенадцатой квартире уже много лет — тихий, незаметный старик, который выходил из дома раз в неделю за продуктами. Она видела его в прошлый вторник — он поднимался по лестнице с сумкой, в которой торчал батон хлеба и пакет молока. С тех пор — ни разу.
— Не уверена, — сказала она. — Но шаги слышала. Отчётливо.
— Шаги, — повторила Валентина Ивановна. — А может, это не он? Может, это… — она не договорила, но обе женщины поняли друг друга без слов.
Они сидели молча ещё несколько минут. За окном начало светать по-настоящему — туман поредел, и в нём проступили очертания соседних домов. Где-то вдалеке залаяла собака. Обычный утренний звук, но сейчас он показался Анне Сергеевне странно неуместным, будто собака лаяла на что-то, чего не должно было быть.
— Пойду я, — сказала Валентина Ивановна, вставая. — Мне ещё к врачу. Но ты имей в виду: если что — стучи. Я дома почти всегда. И свет у меня пока есть.
Она ушла, и Анна Сергеевна осталась одна. Она закрыла за соседкой дверь и прислушалась. В подъезде было тихо. Но эта тишина уже не казалась ей пустой. В ней было что-то живое, настороженное, будто весь дом прислушивался к ней так же, как она прислушивалась к нему.
Она прошла в большую комнату и включила свет. Люстра — та самая, бабушкина, с хрустальными подвесками — загорелась ровным жёлтым светом. Анна Сергеевна постояла под ней, задрав голову, и вдруг заметила, что одна подвеска, самая нижняя, качается. Хотя в комнате не было сквозняка. Окно было закрыто, форточка тоже. Женщина протянула руку и остановила подвеску. Та была холодной, как лёд. Анна Сергеевна отдёрнула пальцы.
