Без сохранений. Цена хода

Александр Фрост

Без сохранений. Цена хода

Без сохранений

Книга вторая. Цена хода

Автор: AlexGrand

Глава 1. Сорок шесть

«Командующий, вы просили напоминать раз в сутки».

Я открыл глаза и минуту лежал, глядя в потолок, пока вспоминал, где я. Потолок был низкий, кремовый, с мягкой подсветкой по краю. Не мостик, не каюта на «Терпении». Пассажирский лайнер «Сиверна», каюта первого класса, которую сектор выделил отстранённому генералу, потому что кают второго класса на лайнере не было.

— Напоминай.

«За прошедшие сутки я проверила собственное молчание по восьми темам. По семи инициативные сообщения есть, отклонений от среднего нет. По восьмой, снабжение и учёт, по-прежнему ноль. Новых провалов не появилось».

— Хорошо.

«И ещё одно, не по проверке. Сегодня генералу флота Галактионову исполняется сорок шесть лет».

Я полежал ещё немного.

Мне двадцать восемь. Мой день рождения в марте, и в последний раз я отмечал его в квартире на седьмом этаже, с пиццей и тремя друзьями, один из которых уснул на диване в одиннадцать вечера. Колени у меня тогда не хрустели. Спина не ныла по утрам так, словно ночью на мне кто-то спал.

А сегодня мне сорок шесть, и я узнаю об этом от искина.

— Сейв, — сказал я. — Двадцать три дня назад мне было двадцать восемь. Сегодня сорок шесть. Тебе не кажется, что для одного месяца это перебор?

«Я не располагаю данными о том, сколько вам было двадцать три дня назад, командующий».

— Располагаешь. Ты сама говорила, что знаешь с первых суток.

Пауза была короткой, но я её заметил.

«Я знаю, что вы не он, — сказала Сейв. — Я не знаю, сколько вам лет. Вы ни разу не говорили. Теперь сказали. Двадцать восемь. Я внесу».

— Не надо никуда вносить.

«Я внесу в собственную память, не в журнал. Это разные вещи».

Я сел. Колени хрустнули, оба, громко, как в первый день. За три недели я так и не привык к этому звуку. Наверное, никогда не привыкну. Галактионов, видимо, тоже не привык, просто перестал замечать.

Сорок шесть лет. Если считать по-честному, я прокачал восемнадцать лет за двадцать три дня. Ни одна игра так щедро не раздаёт опыт.

В дверь постучали.

Кастен вошла, не дожидаясь ответа, как входила все эти три недели: она стучала, чтобы предупредить, а не чтобы спросить разрешения. В руке у неё была кружка. Обычная флотская, серая, с отбитым краем, явно не из сервиза лайнера.

— Доброе утро, генерал.

— Доброе утро, Ирма.

Она поставила кружку на столик у койки и отошла к иллюминатору. За иллюминатором была чернота с редкими звёздами: мы шли от Северного узла к Сорели вторые сутки, и смотреть там было не на что.

Я взял кружку. Кофе, чёрный, горячий. Сделал глоток.

И чуть не выплюнул его обратно.

Кофе был солёный. Не слегка, а всерьёз, как морская вода, которую случайно хлебнул на пляже. Я сглотнул, потому что Кастен стояла ко мне спиной и, как мне показалось, очень внимательно слушала.

— Спасибо, — сказал я.

— С днём рождения, генерал.

— Спасибо.

Я сделал второй глоток. Он был не лучше первого. Я подумал, что если буду пить медленно, это растянется на полчаса, и выпил сразу половину.

«Командующий, — сказала Сейв. — Справка. Генерал Галактионов пил кофе с солью двадцать два года. Привычка со сторожевика "Скромный": опреснитель работал плохо, вода была солоноватой, и экипаж говорил, что кофе без соли пить невозможно, потому что не узнаёшь вкус. После перевода он продолжал солить сам. Коммандер Кастен девять лет приносит ему первую кружку в этот день».

Я допил. Поставил кружку на стол.

— Брандт рассказывал вам про опреснитель? — спросил я.

Кастен повернулась.

— Брандт рассказывал всем про опреснитель, — сказала она. — Это была его любимая история. Как лейтенант Галактионов три месяца пил солёный кофе и уверял, что так и надо, а потом их поставили в док, вода стала нормальной, и он сам начал сыпать соль, потому что отвык от пресного. Брандт говорил, что по этому можно понять всё про Галактионова.

— И что можно понять?

— Что он привыкает ко всему, что ему дают, — сказала Кастен. — А потом уже не может без этого.

Она посмотрела на пустую кружку, потом на меня.

— Вы выпили.

— Выпил.

— До конца.

— Вы же принесли.

Кастен ничего не сказала. Я видел, что она хочет что-то спросить, и видел, как она решает не спрашивать. Это заняло у неё секунды три. Потом она взяла кружку и пошла к двери.

— Через девять часов Сорель, — сказала она на пороге. — Вейлис просил вас зайти, когда проснётесь. У него что-то по сводкам.

Дверь закрылась.

«Командующий, — сказала Сейв. — За девять лет он ни разу не допивал эту кружку сразу. Он пил её весь день, по глотку, и под вечер она стояла холодная».

— Теперь ты мне это говоришь.

«Вы не спрашивали заранее. Я не знала, что она её принесёт».

Я посидел, глядя на дверь.

Кастен знала, что я не Галактионов. Не в смысле переселения из другого мира, конечно, — такой мысли у неё в голове не было и быть не могло. Она знала, что человек, с которым она проработала девять лет, после тех четырёх минут на полу мостика стал другим. Мозг после остановки сердца иногда перестраивается, медицина такое описывает. Она это знала с первого дня, говорила вслух в первую неделю и потом перестала говорить.

А сегодня принесла солёный кофе и посмотрела, как я его пью.

Я так и не понял, был это экзамен или подарок.

Пассажиром я ещё не бывал.

Двадцать три дня на «Терпении» каждые полчаса кто-нибудь приходил с вопросом, на который нужно было ответить сейчас. На «Сиверне» вопросов не было.

Лайнер шёл в составе конвоя: три госпитальных транспорта с тяжелоранеными, которых везли в центральные госпитали столицы, два грузовика и охранение из четырёх фрегатов и двух корветов сил сектора. Командовал конвоем капитан Сэлл с фрегата «Ловкий», которого я ни разу не видел. По документам я был пассажиром, подлежащим доставке в столицу Империи. Ровно так же в документах значился контейнер у меня под койкой.

Контейнер был серый, размером с дорожный чемодан, с тремя пломбами. Внутри лежал носитель Крейна, четыре ключа Вейлиса, все графики, протоколы допросов, копия журнала командующего за шесть суток и мои показания по Ташу, написанные от руки. Пломбы ставили втроём: я, Кастен и Арден, перед тем как Арден ушёл вперёд на своём крейсере «Строгий». Он ушёл на двое суток раньше нас, курьерским маршрутом, который короче на трое, и вёз в личном багаже точно такой же контейнер.

Кастен составила правила хранения в первый же вечер: контейнер не остаётся без одного из нас двоих. Я сказал, что это похоже на паранойю. Она ответила, что паранойя — это когда без оснований, а у нас оснований четыре трупа.

Вейлис жил на той же палубе, через две каюты, и формально находился под охраной. Охрана состояла из одного молодого матроса из экипажа «Терпения», которого Кастен выбрала лично. Матрос сидел на складном стуле у двери и грыз карандаш над листком с задачами по навигации. Когда я шёл мимо, он вскочил и уронил карандаш.

— Сидите, — сказал я.

Он сел и до самой двери Вейлиса смотрел мне в спину. Я спиной чувствовал, что он думает о том же, о чём думал весь конвой: везут человека, которого будут судить.

У Вейлиса на столе лежали распечатки. Он вообще предпочитал бумагу: говорил, что на экране цифры выглядят слишком убедительно. Шрам от ожога у него на шее за три недели побледнел, но не прошёл.

— Генерал, — сказал он, не вставая. — Садитесь. С днём рождения.

— Откуда вы знаете?

— Коммандер Кастен сказала. Вчера вечером. Она попросила меня не поздравлять вас, если вы будете выглядеть так, будто не знаете, что у вас день рождения.

— И как я выгляжу?

— Так, будто не знаете, — сказал Вейлис. — Поэтому я поздравляю. Мне было интересно, что будет.

— Ничего не будет.

— Вот я и посмотрел.

Он развернул ко мне распечатку.

— Это сводки, — сказал он. — Новостные ленты сектора и Империи за последние двое суток. Ваш искин мне их сгрузил, когда мы прошли узел и поймали сеть. Я их читаю, как ведомость.

— И что в ведомости?

— Вы, — сказал Вейлис.

Я взял лист.

Империя говорила о Кальдере.

Сейв потом собрала мне полную картину, но и по распечаткам Вейлиса было понятно главное. Официальная лента Совета давала одну строку: «В системе Кальдера отражено нападение вольных флотилий Разлома. Потери уточняются. Обстоятельства изучаются комиссией». Больше ничего. Ни фамилий, ни цифр.

Зато всё остальное было полно цифр.

Ленты, близкие к роду Арден, писали о наследнике, который «вернулся с подкреплением в решающий момент». Это было почти правдой, если не уточнять, что решающий момент кончился за двенадцать часов до его возвращения. Ленты торговых палат считали сорванный график перевозок и страховые премии на маршрутах через Кальдеру.

А в частных каналах был мой «Счёт». Пять пунктов, которые я зачитал по открытым частотам над Тилем, без шифрования, чтобы их услышали капитаны противника. Кто-то в системе Кальдера записал его с гражданского приёмника и выложил. За двое суток запись разошлась по сектору, потом по соседним. Её перепечатывали, разбирали, спорили. Под одной из копий было больше сорока тысяч ответов.

— Вы знаете, как вас называют? — спросил Вейлис.

— Не хочу знать.

— Счетоводом, — сказал он с явным удовольствием. — В торговых кругах. Это у них высшая похвала. Генерал, который разговаривает с противником цифрами, причём такими, которые можно проверить. Торговцы такое ценят. Они всю жизнь проверяют чужие цифры.

— А не в торговых?

Вейлис перевернул лист.

— Не в торговых по-разному, — сказал он. — Есть «мясник с Кальдеры». Есть «генерал, который отпустил». Есть и хуже. Вот здесь пишут, что вы трус, который побоялся добить врага. Вот здесь — что вы изменник, который договорился с пиратами в открытом эфире. Это один и тот же канал, разница в два часа.

Я положил лист.

В игре у меня тоже были прозвища. Galt-Холодильник, потому что у меня на лице ничего не отражалось. Мне было смешно и немного лестно. Сейчас смешно не было: у двухсот четырнадцати тысяч человек есть родственники, и эти родственники сейчас читают эти ленты.

— Это не главное, — сказал Вейлис. — Главное здесь.

Он вытащил из стопки другой лист и положил сверху.

«Командующий, — сказала Сейв прежде, чем я успел прочитать. — Я собиралась доложить это первым, как только вы закончите с Вейлисом. Это пришло сорок минут назад, со свежим пакетом сети».

Я начал читать.

Позавчера, на двадцать второй день после начала всего, в один и тот же час в трёх разных секторах Империи вольные флотилии атаковали три системы.

Мельна, сектор Ирд. Горнодобывающая система, шесть рудных станций, база обогащения. Около четырёхсот рейдеров. Станции не захватывали: сбили с орбит две обогатительные платформы и ушли.

Кадис, сектор Хеллор. Арсенальная система: склады торпед и ракет, сборочные линии. Около шестисот кораблей. Ушли с грузом, оценку потерь род Хеллор не даёт.

Тарсо, сектор Дамел. Топливная станция, крупнейшая в той части Империи. Около трёхсот кораблей. Подожгли два из девяти хранилищ.

Три удара в трёх секторах, в шестидесяти световых днях друг от друга, в пределах одного часа.

Я прочитал два раза. Потом положил лист на стол и стал смотреть на него.

— Ну? — сказал Вейлис.

— Подождите.

Это было знакомо. Не по Кальдере — по старой жизни.

В любой стратегии, где есть экономика, рано или поздно наступает момент, когда один из игроков понимает, что в лоб не выиграет. Армия у соперника сильнее, или позиция, или просто удачнее старт. И тогда он перестаёт воевать с армией и начинает воевать с экономикой. Рейды по шахтам. Удары по складам. По дорогам, по которым возят ресурсы. Армия соперника по-прежнему сильнее, но ей нечего есть, и через двадцать минут игрового времени это становится видно на графиках.

Я делал так десятки раз, и против меня делали. Защищаться от этого очень дорого: на каждую шахту нужна своя охрана, а противник выбирает, куда бить.

Руда, оружие, горючее.

— Это не набег, — сказал я.

— Нет, — согласился Вейлис. Похоже, он ждал, когда я дойду до этого сам.

— Набег — это когда приходят за добычей. Здесь добычу брали только в Кадисе. В Мельне сбили платформы и ушли. В Тарсо подожгли хранилища. Сожжённое топливо не продашь.

— Не продашь, — сказал Вейлис. — Зато можно продать то, которое не сгорело.

Я поднял глаза.

— Вот здесь. — Он постучал ногтем по краю другой распечатки. — Биржевые сводки сектора Дамел. Через шесть часов после Тарсо цена на флотское топливо в соседних секторах выросла на девятнадцать процентов. Через двенадцать — на двадцать шесть. Руда с Мельны — плюс тридцать один процент на складах обогащения в трёх соседних системах. По Кадису данных нет, Хеллоры закрыли всё.

— Кто-то на этом зарабатывает.

— Генерал, на этом зарабатывает каждый, у кого на складе было топливо, — сказал Вейлис терпеливо. — Таких сотни. Это ничего не доказывает.

— Я не прошу доказывать. Я прошу посмотреть, кому это удобно.

— Я посмотрел. — Он сложил руки на столе. — Мельна, Кадис, Тарсо. Я двадцать два года работал в снабжении, генерал. Все три системы я знаю. Это не просто склады. Это три точки, через которые идёт снабжение флотов в трёх секторах. С Мельны руда идёт на верфи Острана. Из Кадиса — торпеды на флоты половины Империи. Тарсо заправляет всё, что ходит между Дамелом и Хеллором.

— Флоты каких родов?

Вейлис помолчал.

— Вы сами знаете, каких, — сказал он.

Я знал. Остран, Хеллор. Два из четырёх родов, которые за три года уже потеряли флоты и места в комиссии по Уставу.

Это было похоже на то, что я сказал Ардену неделю назад. Кто-то вычищает комиссию. Род, который потерял двести тысяч человек, не может спорить о правках. А род, который потерял флот и которому теперь нечем его восстанавливать, не может спорить вдвойне.

«Командующий, — сказала Сейв. — Уточнение. Сигнатуры кораблей во всех трёх атаках не совпадают с сигнатурами второй эскадры и с теми соединениями, которые воевали у Тиля. Знака с ломаным росчерком не зафиксировано ни в одной системе».

— То есть это не он.

«Это не те корабли, которые были у Тиля. Больше я сказать не могу».

Я встал и прошёлся по каюте Вейлиса. Каюта была маленькая, три шага туда, три обратно.

Мне не нравилось это сразу по нескольким причинам.

Первая. Вольные флотилии не армия, а сто семнадцать отдельных компаний, и каждая живёт своим выкупом. Чтобы они ударили в один час в трёх секторах, кто-то должен был заплатить им одновременно.

Вторая. Удары выбраны не по добыче, а по снабжению. Так выбирают цели не пираты, а интендант. Или человек, который думает, как интендант.

Третья. Это случилось через три недели после Кальдеры. Ровно тогда, когда в столице собирается внеочередная комиссия по Уставу с повесткой «пересмотр квот по итогам потерь».

— Вейлис, — сказал я. — Если бы вы хотели, чтобы на заседании комиссии роды Остран и Хеллор сидели тихо и не спорили, что бы вы сделали?

Он посмотрел на меня поверх распечатки.

— Я бы сделал так, чтобы у них в этот день были другие заботы, — сказал он. — Например, чем заправлять то, что у них осталось.

— Вот и я так думаю.

— Генерал, это не доказательство, — вздохнул Вейлис. — У вас опять такое лицо, как в тот раз, когда мы сверяли мои ведомости. Мы тогда два с половиной часа ничего не ели.

Планета была небольшая, сухая, жёлто-серая, с полосой облаков вдоль экватора. Над ней висела база флота сектора, Сорель-Высокая: огромное колесо доков, по ободу которого швартовались корабли. Издалека оно было похоже на шестерёнку, которую кто-то положил над планетой и забыл.

«Сорель, — сказала Сейв. — Столица сектора Корсен. Население планеты девять миллионов, базы — двести двадцать тысяч. Здесь находятся штаб флота сектора, интендантская служба сектора, канцелярия генерального инспектора и представительство рода Корсен».

— Генеральный инспектор здесь?

«Вален Корсен находится на базе. Его канцелярия занимает четыре палубы второго обода».

Я посмотрел на колесо. Где-то там, на втором ободе, сидел человек, которому Галактионов писал свой рапорт. Которому одиннадцать лет назад писал Вейлис. Девятнадцать лет на одной должности. Входящие номера, ответов нет.

— Сколько раз он встречался с Галактионовым?

«Четыре раза лично. Два служебных совещания по снабжению, восемь и пять лет назад. Один приём в представительстве рода, шесть лет назад. И похороны Линн. Точнее, на похоронах его не было. Он прислал венок и письмо. Генерал ответил коротко».

— Что было в письме?

«Соболезнования по форме и одна строка от руки: "Мне очень жаль. Я её помню"».

— Она его знала?

«Линн работала в интендантской службе сектора до замужества. Последние два года — в отделе, которым тогда руководил генеральный инспектор».

Я остановился.

Об этом я не знал. Двадцать три дня я жил в теле человека, о жене которого знал только имя. Я не спрашивал: мне казалось, что это значит лезть туда, куда не звали.

— Расскажи про Линн, — сказал я. — Коротко.

Пауза.

«Линн Галактионова, урождённая Варро. Род Варро — служилый, без великого рода над ним. Интендант второго класса. Познакомилась с генералом восемнадцать лет назад, когда он был капитаном и пришёл в интендантскую службу ругаться из-за недопоставки торпед. Они поженились через год, и она оставила службу. Детей не было. Умерла четыре года назад от болезни, которую лечат, если поймать рано. Её поймали поздно. Генерал после этого перестал брать отпуск».

Я ничего не сказал.

Интендант. Жена Галактионова была интендантом. Человек, который двадцать лет пил солёный кофе, женился на женщине, которая знала, как устроено снабжение. А потом она умерла, и через четыре года он сел по ночам сводить таблицы недостач.

Я сидел и думал об этом, пока в иллюминаторе не появилась Сорель.

Встречать нас вышли к шлюзу.

Я ожидал офицера штаба сектора, а если честно, то конвой военной полиции.

У шлюза стоял невысокий пожилой человек в штатском.

Ему было за шестьдесят. Худой, узкоплечий, очень аккуратный: серый костюм, застёгнутый на все пуговицы, приглаженные редкие волосы. На носу очки в тонкой металлической оправе. На базе, где у каждого второго коррекция зрения стояла прямо в сетчатке, это была привычка человека, который не доверяет ничему, что нельзя снять и положить в карман.

На безымянном пальце левой руки у него было кольцо. Глаз в треугольнике. Такое же, как у меня.

За ним, на почтительном расстоянии, стояли двое секретарей и офицер связи базы.

— Генерал Галактионов, — сказал он. Голос был тихий, сухой, отчётливый. — Вален Корсен. Генеральный инспектор флота сектора.

— Генеральный инспектор.

Мы пожали руки. Рука у него была сухая и прохладная, рукопожатие короткое.

— С днём рождения, — сказал Вален Корсен.

Я на секунду растерялся. Кастен, стоявшая за моим плечом, не шевельнулась.

— Спасибо. Не думал, что об этом кто-то помнит.

— Я помню дни рождения всех членов рода, генерал. Это не так трудно, как кажется. Их всего четыреста двенадцать. — Он чуть наклонил голову. — Я позволил себе встретить вас лично. Это не по протоколу, и протоколу это не понравится. Но я подумал, что вы предпочтёте увидеть меня сразу, а не гадать двое суток, почему я не пришёл.

— Двое суток?

— Конвой стоит здесь двое суток. Дозаправка, смена экипажа на госпитальных транспортах, досмотр. — Он посмотрел на меня поверх очков. — Генерал, я хочу пригласить вас сегодня на ужин. В мою квартиру на базе. Если вам нужен формальный повод, я пришлю письменное приглашение на беседу по существу вашего рапорта. У меня есть на это право, рапорт адресован мне.

Я почувствовал, как Кастен за моим плечом стала очень неподвижной.

— Коммандер Кастен будет присутствовать, — сказал я.

— Разумеется. — Вален перевёл взгляд на Кастен и кивнул ей, как старой знакомой. — Коммандер. Рад, что вы живы.

— Генеральный инспектор, — сказала Кастен ровно.

— В девятнадцать ноль-ноль, — сказал Вален. — Второй обод, жилая палуба, квартира четыре. Вас проводят.

Он повернулся и пошёл к лифтам, не оглядываясь. Секретари двинулись за ним.

Я смотрел ему вслед.

— Сейв.

«Слушаю».

— Какой рапорт он имеет в виду?

«Уточните вопрос, командующий».

— Рапорт, адресованный ему. Он сказал: «по существу вашего рапорта». Галактионов писал рапорт генеральному инспектору сектора Корсен. Недописанный. Он не мог его читать.

Сейв молчала долю секунды.

«Он мог иметь в виду рапорт о событиях в Кальдере, — сказала она. — Его составили по вашему распоряжению на девятнадцатые сутки и направили по всем инстанциям, включая генерального инспектора».

Да. Это было разумно. Сводный рапорт об операции ушёл во все инстанции, я сам его подписывал. Вален мог иметь в виду его.

Я выдохнул.

— Ирма, — сказал я. — Что вы о нём знаете?

Кастен смотрела на закрывшиеся двери лифта.

— Что за девятнадцать лет на него не было ни одной жалобы и ни одного представления к награде, — сказала она. — Что его брат — глава рода Корсен. — Она помолчала. — И что я видела его на похоронах Линн.

— Сейв сказала, что его там не было.

— Официально не было, — сказала Кастен. — Он стоял у входа в зал прощания, в штатском, минут десять. Потом ушёл. Галактионов его не видел. Я видела.

В девятнадцать ноль-ноль нас провели через два обода и жилую палубу, где пахло едой и слышно было детей.

Квартира четыре оказалась небольшой. Две комнаты, книжные полки до потолка — настоящие бумажные книги, сотни, — стол на четверых, накрытый просто. Ни прислуги, ни охраны. Вален Корсен сам открыл дверь, сам взял у Кастен плащ, сам разлил по бокалам что-то тёмное, пахнущее ягодами.

Я пришёл с контейнером. Сказал, что не оставляю его, и Вален молча показал на стул у стены, куда его можно поставить.

Первые полчаса говорил Вален, а я слушал и старался не ошибиться. О лифтах на втором ободе, которые строят девятый год. О ценах на топливо, из-за которых база урезала отопление жилых палуб на два градуса.

— Вы видели новости из Тарсо, — сказал он.

— Видел.

— И из Мельны, и из Кадиса.

— Да.

— Что вы о них думаете?

Я посмотрел на него. Он ел медленно, аккуратно, отрезая маленькие кусочки, и не смотрел на меня. Спросил так, как спрашивают о погоде.

— Я думаю, что это не набеги, — сказал я.

— Я тоже так думаю, — сказал Вален. — Но я — генеральный инспектор флота сектора Корсен, и моё мнение о событиях в секторах Ирд, Хеллор и Дамел не входит в мою компетенцию. Так что я его ни с кем не обсуждаю.

— Тогда зачем спросили?

— Чтобы узнать, обсуждаете ли вы.

Кастен положила вилку.

Вален наконец поднял глаза. За очками они были светлые, водянистые и очень внимательные.

— Генерал, — сказал он. — Я пригласил вас не для того, чтобы говорить о Тарсо. Позвольте, я сразу перейду к делу. Мне шестьдесят три года, и я давно разучился делать вид, что пришёл по другому поводу.

Он встал, подошёл к полке, вынул из-за книг тонкую папку и положил её на стол передо мной. Сел обратно.

Я открыл папку.

Внутри был один лист. Распечатка служебного документа, с шапкой, номером и отметкой о регистрации.

«Генеральному инспектору флота сектора Корсен.

Рапорт.

Довожу до вашего сведения, что в течение последних восьми месяцев в системе снабжения Объединённого флота Кальдеры выявлены систематические расхождения между…»

Я узнал его со второй строки. Я читал его в первый день на «Терпении», в своей каюте, в папке черновиков. Таблицы, недостачи, номенклатура, сроки. Сухой отчётливый язык человека, который двадцать лет пишет рапорты и знает, что каждое лишнее слово дают противнику в руки.

И последняя строка, на которой всё обрывалось:

«…ответственность за указанные расхождения несёт канцелярия командующего флотом, лично…»

Дальше ничего.

А над шапкой, в правом верхнем углу, стоял штамп регистрации. Входящий номер. Дата — первый день. Время — девять тридцать одна.

Через одиннадцать минут после того, как у Дальнего узла вышли пираты. За два часа девять минут до того, как у Галактионова остановилось сердце.

Я смотрел на штамп и не мог отвести от него глаз.

— Я получил его двадцать четыре дня назад, — сказал Вален Корсен. — Вы оборвали его на слове «лично». С тех пор я каждый день жду, когда вы допишете фамилию.