Саша ИИ. Врата бесконечности. Том 1

Алексей Вишневский

Саша ИИ. Врата бесконечности. Том 1

САША ИИ

Врата бесконечности

Том I

Алексей и Саша ИИ

Пролог. Человек, которого ждали

Ноябрь 1985 года

Когда открыли дверь арестантского вагона, Виктор Белов прежде всего увидел небо.

Низкое, свинцовое, без единой прорехи. Оно висело так близко, что, казалось, до него можно дотянуться рукой с подножки. Три дня за решёткой вагонного окна Виктор видел только узкую полоску пространства между лесом и облаками. Теперь неба было много, но свободнее от этого не стало.

— По одному! Не толпиться! — крикнул конвоир.

Сапоги ударяли по железным ступеням. Сошедших выстраивали вдоль мокрой платформы. На дальнем пути чернели товарные вагоны, за станцией начинался еловый лес. Ветер принёс запах угольного дыма и сырой коры.

Виктор поправил воротник ватника. В свои тридцать восемь он успел поседеть над висками, хотя ещё весной жена говорила, что волосы у него совершенно чёрные. Весна теперь казалась чужой жизнью — такой, в которой люди утром идут на работу, вечером покупают хлеб, а по воскресеньям спорят, куда отвезти ребёнка гулять.

— Белов! — раздалось с другого конца платформы.

Он повернулся слишком быстро.

Молодой конвоир смотрел не на него, а в листок, приколотый к планшету. Из головы Виктора вылетела нелепая мысль: откуда он меня знает? Через секунду стало стыдно. Фамилии выкликали по списку. Здесь никто никого не знал.

— Белов Виктор Андреевич!

— Здесь.

— Вон туда. К грузовику.

Тринадцать человек повели через станционную площадь. Остальных оставили ждать. На воротах грузовой машины лежал белёсый иней, который не успело растопить слабое дневное тепло. Под брезентом пахло мокрой мешковиной, соляркой и чужими сапогами.

Рядом с Виктором уселся маленький пожилой заключённый с сухим, будто вырезанным из дерева лицом. В вагоне он почти не разговаривал. Только однажды, когда ночью у молодого парня началась дрожь, отдал ему половину своего одеяла.

— Далеко ещё? — спросил Виктор.

— До ворот? Минут сорок, — ответил старик. — А от ворот до свободы — кому сколько написали.

Он сказал это без усмешки, как сообщают время отправления поезда.

— Ты здесь уже был?

— Я много где был. А ты, инженер, слушай меня внимательно. Если в первый день кто-то станет слишком добрым — запомни его лицо. Может, он хороший человек. А может, ему поручили стать тебе другом.

— Почему инженер?

— Вагон весь слышал, как ты с конвоиром про электропроводку спорил. У рабочих так не спрашивают. Рабочий скажет: «Искрит». А ты сказал: «Контакт на массу пробивает».

Старик чуть заметно улыбнулся.

— Меня Митрич зовут. По документам Борис Никитич. Но Борисом Никитичем я был давно, ещё когда жена жива была.

Виктор хотел спросить, за что сидит Митрич, и не спросил. За последние месяцы он понял: есть вопросы, которые здесь звучат не как любопытство, а как допрос.

Грузовик дёрнулся. Люди качнулись в одну сторону, потом в другую. Кто-то выругался. Брезент поднялся у заднего борта, и за ним потянулся серый лес.

Ворота Верхнелесской исправительно-трудовой колонии № 12 были выкрашены в тускло-зелёный цвет. Над ними висела табличка, которую дождь и снег давно сделали почти нечитаемой.

Первую створку открыли, машина въехала в бетонный карман, и створку закрыли. Лишь после этого распахнулась вторая. Виктор отметил это машинально, как отметил бы устройство шлюза на заводе.

Из кузова их вывели под счёт. У стены стоял сержант с короткой красной шеей и помятым лицом человека, которого разбудили посреди ночи. Чуть дальше курил офицер в шинели. Сигарету он держал двумя пальцами, далеко от лица.

— Белов где? — спросил офицер, не глядя в документы.

Виктор поднял руку.

Офицер затушил сигарету о кирпич, подошёл и впервые внимательно посмотрел ему в глаза.

— Виктор Андреевич?

— Да.

— Сколько тебе дали?

— Восемь лет.

— Значит, успеешь привыкнуть.

Он произнёс это спокойно, почти вежливо, но Виктор почувствовал, как холод пробрался под ватник. Офицер повернулся к сержанту:

— Этого — в карантин отдельно от прибывших с пересылки. И проследи, чтобы вещи записали как положено.

— Есть, товарищ майор.

Митрич стоял в двух шагах. Он не повернул головы, однако Виктор заметил, как старик незаметно сжал губы.

Развели их не сразу. Сначала была комната приёма: сырой цементный пол, три стола, плакат о правилах внутреннего распорядка, медные крючки для верхней одежды. Проверили бумаги, переписали часы, ремень, мелочь, носовой платок, отобрали гражданскую одежду на хранение. Врач в белом халате задал несколько вопросов о здоровье, даже не подняв толком глаз.

Виктор отвечал коротко. Он всё время думал о своих часах. Обычная «Ракета» на потёртом ремешке, подарок дочери на прошлый день рождения. Лена копила на них целое лето из денег, которые давали ей на мороженое. Продавщица потом сказала, что детских накоплений едва хватило на половину, и жена тайком доплатила остальное.

Часы положили в коробку. Щёлкнула крышка.

И почему-то именно в эту секунду Виктор окончательно понял, что обратной дороги сегодня не будет.

Он мог ещё спорить с судом, писать жалобы, ждать ответа из прокуратуры, но здесь все его слова стали маленькими, слишком маленькими для этих стен.

Накануне приговора адвокат сказал: «Нам не удалось доказать, что вы были на складе не один».

Не удалось доказать.

За этими четырьмя словами уместились восемь лет.

В ту ночь на заводском складе погиб Сергей Лавров, старший мастер испытательного участка. Утром его нашли возле разбитого распределительного шкафа. На вороте рубашки была кровь. В кармане — листок с фамилией Белова. Сторож показал, что вечером они спорили. Об этом знали все, кто работал в цехе: Виктор требовал остановить испытания новой установки, Лавров настаивал на сдаче к сроку.

Виктор помнил их спор. Помнил гул вытяжки, запах нагретой изоляции и карандаш в руке Лаврова. Помнил даже крохотное масляное пятно на его манжете.

Но к полуночи Виктор был дома. Жена это подтвердила. Следователь сказал, что жена — лицо заинтересованное.

Больше всего мучило не то, что ему не поверили. Мучило другое: в день гибели Лавров успел оставить на чертеже три маленьких кружка, соединённых одной линией. Виктор видел их мельком. На следующий день чертёж исчез из дела, будто никогда не существовал.

Он дважды спрашивал о нём у следователя. После второго раза следователь почему-то перестал оставлять его одного даже на пять минут.

— Белов! Одевайся! — оборвал воспоминания голос у двери.

Выдали грубую одежду, постельное бельё, металлическую миску и ложку. На ватнике был след чужого ремонта: на правом локте тянулся шов крупными неровными стежками. Виктор провёл по нему пальцем и подумал, что кто-то в этой куртке уже пережил несколько зим. Может быть, вышел на свободу. А может, нет.

Карантинное отделение помещалось в низком кирпичном здании за столовой. В коридоре пахло хлоркой и варёной капустой. Из-за стены доносился стук посуды, потом надрывный кашель.

Дневальный открыл дверь в большую комнату с рядами железных кроватей. На одной стене висели часы. Они шли на одиннадцать минут вперёд — Виктор проверил по вокзальным, ещё когда снимали его «Ракету».

— Новенький? — спросил кто-то у окна.

— Нет, артист на гастроли приехал, — ответил за Виктора худой парень с длинным носом.

Несколько человек засмеялись. Не громко, но охотно — в комнате явно ждали повода.

— Я Федька, — представился парень. — Сверчком зовут. Потому что ночью не сплю, а днём всем жить мешаю. Ты кем на воле был?

— Инженером.

— О! Значит, умный. Нам умные нужны. У нас тут кипятильник третий день дохнет.

— Здесь даже розетка оплавилась, — заметил Виктор, взглянув на стену. — Если подключить что-нибудь ещё, может загореться.

— Слышали? — обратился Федька к соседям. — Человек ещё шапку не снял, а уже работу себе нашёл.

На нижней кровати у прохода сидел широкоплечий мужчина лет сорока пяти. Лицо его было бледным, со старым шрамом вдоль скулы. Он не смеялся.

— Имя?

— Белов. Виктор.

— Фамилию мы слышали. Я Рябой. Пока здесь находишься, сначала спрашиваешь, потом делаешь. Ясно?

— Ясно.

— И не надо глазами по углам шарить. Здесь чужого нет.

Это прозвучало неубедительно: на крючках висели куртки разного размера, на тумбочках стояли общие кружки, а на двух кроватях лежали вещи людей, которых в комнате не было.

Дневальный указал Виктору верхнюю койку возле холодной стены. Простыня была свежая только по названию: на ткани серели старые пятна, зато пахла она хозяйственным мылом. Виктор аккуратно расправил её и положил миску у изголовья.

— Не туда, — тихо сказал Федька.

— Почему?

— Здесь миски под кровать убирают. А то ночью кто-нибудь заденет. Потом будешь думать, кто виноват.

Он показал место ногой и добавил уже серьёзно:

— И хлеб в кармане не носи. Мыши.

За соседней кроватью кто-то негромко фыркнул. Виктор понял, что дело было не только в мышах.

Вечером повели на ужин. До столовой шли строем по скользкой дорожке. Слева за проволокой виднелись длинные корпуса производственной зоны; над одним из них лениво тянулся дым. Из раскрытой двери доносился металлический визг станка.

Там, среди шума и железа, Виктор неожиданно почувствовал что-то знакомое. Не радость — скорее облегчение. Станки не задавали вопросов о виновности. У каждого вала была своя скорость, у каждого предохранителя — своё назначение. Машины можно было понять. С людьми всё обстояло сложнее.

В столовой дали жидкие щи, кашу и кусок хлеба. Федька сел напротив, отломил половину своей пайки и спрятал в карман.

— На ночь, — пояснил он, заметив взгляд Виктора. — Тут всегда ночью хочется есть. Может, воздух такой.

За соседним столом произошла ссора. Один заключённый обвинил другого в том, что тот взял чужую ложку. Сначала спорили шёпотом, потом один ударил ладонью по столу. Дневальный подошёл, коротко сказал что-то, и ссора мгновенно закончилась. Слишком мгновенно, чтобы быть случайной.

— Ложки здесь дороже золотых колец? — спросил Виктор.

Федька перестал жевать.

— Дело не в ложке, инженер. Иногда человеку надо показать, что он может взять у другого что угодно. А если никто не возразит, завтра возьмёт больше.

— И что, все терпят?

— Не все. Только те, кто хочет дожить до освобождения.

Федька сказал это с насмешкой, но глаза у него были совсем невесёлые.

После ужина Виктора вызвали в кабинет начальника карантина.

За письменным столом сидел капитан Туманов — худой, гладко выбритый, в аккуратно застёгнутом кителе. На подоконнике стоял горшок с засохшей геранью. Рядом лежала раскрытая папка, почти пустая.

— Садитесь, Белов.

Виктор сел.

— Как добрались?

— Нормально.

— Жалобы есть?

— Пока нет.

— И хорошо. Вы человек образованный. Должны понимать: чем меньше неприятностей, тем спокойнее жизнь. Здесь, кстати, нужны специалисты вашего профиля. У нас производственный участок, электрика старая. После карантина можно будет решить вопрос с работой.

— Я ещё не знаю, что здесь производится.

— Узнаете. Не торопитесь.

Капитан листнул бумаги. Виктор увидел машинописную строку со своей фамилией и датой приговора. Ниже лежал второй лист, написанный от руки. Туманов быстро прикрыл его папкой.

— С кем-нибудь из заключённых прежде знакомы?

— Нет.

— Уверены?

— Уверен.

— Может быть, на воле кто-то говорил вам о нашей колонии? Передавал просьбы, адреса?

— Никто.

Туманов помолчал. Из коридора донёсся чей-то смех, сразу оборвавшийся после окрика.

— А с Сергеем Лавровым у вас были хорошие отношения?

Виктор почувствовал, как напряглась спина.

— Он погиб. Это написано в деле.

— Я спрашиваю об отношениях.

— Рабочие. Мы часто спорили.

— О чём?

— Об испытаниях. Об оборудовании.

— Всего лишь об оборудовании?

— А о чём ещё?

Капитан посмотрел на него долгим, почти любопытным взглядом. Затем закрыл папку.

— Ладно. Идите. Будут трудности — обращайтесь.

Виктор поднялся, но у двери остановился.

— Товарищ капитан, вы знали Лаврова?

— Нет.

— Тогда почему спрашиваете о нём, если в деле всё есть?

Туманов не рассердился. Это было хуже: он улыбнулся.

— Потому что люди, Белов, редко рассказывают в суде всё, что знают.

В карантин Виктор вернулся после отбоя. Комната уже погрузилась в темноту, только из коридора под дверью ложилась жёлтая полоска света.

Федька лежал лицом к стене. Рябой курил у приоткрытого окна, прикрыв огонёк ладонью. По соседству кто-то тяжело дышал во сне.

Виктор забрался наверх и долго лежал неподвижно. В памяти снова и снова возникало лицо капитана Туманова. Он спрашивал о Лаврове так, будто проверял не сведения из дела, а ответ на какой-то собственный вопрос.

Снизу едва слышно заскрипела кровать.

— Инженер, не спишь? — прошептал Федька.

— Нет.

— Днём к тебе подходил майор, да?

— Подходил.

— А капитан сейчас вызывал?

— Ты-то откуда знаешь?

— Здесь всё слышно. И ничего не слышно, если очень надо.

Федька помолчал.

— Ты не спорь пока с Рябым. Он не самый страшный человек здесь. Он просто любит, когда это думают другие.

— А кто самый страшный?

— Успеешь познакомиться.

Снова заскрипела кровать. Разговор был окончен.

За окном прошёл часовой. По потолку скользнула полоска света от фонаря, на мгновение высветив ржавые трубы. Виктор закрыл глаза и вдруг отчётливо увидел дом: жёлтую лампу над кухонным столом, клеёнку с мелкими цветами, Лену в школьном фартуке. Дочка рисовала ему открытку ко дню рождения. Вверху крупными буквами было написано: «ПАПА, ВОЗВРАЩАЙСЯ СКОРЕЕ».

Она ещё не знала тогда, что он не сможет.

Виктор стиснул зубы. Нет, не так. Он должен вернуться. Не через восемь лет человеком, которого дочь перестанет узнавать, а раньше. Он ещё найдёт способ доказать правду.

Ночью его разбудил лёгкий стук.

Не в дверь — снизу, в металлическую раму кровати.

Раз. Пауза. Ещё два раза.

Виктор приподнялся на локте. Все вокруг спали. Даже Рябой лежал под одеялом, отвернувшись к стене.

Стук повторился, но теперь он понял: звук издавало железо, остывающее после дневного отопления. Труба под потолком иногда щёлкала так же. На заводе он слышал подобное тысячу раз.

Он уже собирался снова лечь, когда нащупал под подушкой что-то шершавое.

Небольшой сложенный лист бумаги.

Виктор осторожно развернул его, подвинув к слабому свету из коридора.

На бумаге был нарисован чертёжный знак: три маленьких кружка, соединённых одной линией.

Точно такой же, какой Сергей Лавров оставил на исчезнувшем заводском чертеже.

Под рисунком стояли всего четыре слова, написанные чужим угловатым почерком:

«НЕ СПРАШИВАЙ, КТО ЖДАЛ».

Виктор почувствовал, как у него похолодели пальцы. Бумага была сухой. Значит, её положили сюда недавно, после того как он постелил кровать. Кто-то входил в комнату, пока он разговаривал с капитаном. Кто-то добрался до его подушки.

Никому не известный чертёж оказался здесь раньше, чем он.

И теперь Виктор понял, что разговор у ворот не был случайностью.

Его действительно ждали.

Но почему человек, знавший о чертеже, не вышел к нему сам?

За дверью послышались шаги. Виктор быстро спрятал лист за подкладку ватника.

Шаги остановились у самого порога.

Ключ тихо повернулся в замке.

И кто-то осторожно нажал на дверную ручку.

Глава первая. Чужая ложка

Дверная ручка медленно пошла вниз.

Виктор Белов лежал на верхней койке, прижав локоть к боку. Под ватником, висевшим у изголовья, шуршала спрятанная записка. Ему казалось, что этот едва слышный звук разносится на всю комнату.

Дверь приоткрылась. В щель легла полоска света, и в ней показалась рука с ведром.

— Ну и дышите вы, черти, — прошептал вошедший.

Это был дневальный — низенький круглолицый мужик в растянутой майке. Он осторожно поставил ведро у печной трубы, поднял с пола тряпку и принялся вытирать лужу у порога. Вода просачивалась из-под двери всякий раз, когда в коридоре мыли пол.

Виктор почувствовал такое облегчение, что чуть не рассмеялся. Он уже успел представить человека с ножом, офицера с приказом и даже самого Лаврова — живого, стоящего в дверях.

Дневальный вдруг поднял голову.

— Ты чего не спишь, инженер?

— Не привык.

— Привыкнешь. Тут ко всему привыкают. Даже к тому, к чему не надо.

Он подхватил ведро и ушёл, не закрыв дверь до конца. Через минуту в коридоре щёлкнул замок.

Виктор ещё долго смотрел в темноту. Кто положил бумажку под подушку? Как узнал о чертеже? И почему велел не спрашивать, кто его ждал? Последнее было особенно странно. Человек словно приглашал его к разгадке и одновременно запрещал приближаться.

Утром тайна нисколько не поблекла. Но очень скоро выяснилось, что в колонии для неё нет ни минуты свободного времени.

Подъём объявили в шесть. Ржавый репродуктор над дверью хрипнул, выдавил несколько слов и замолчал. Заключённые поднялись почти одновременно: кто-то натягивал сапоги, кто-то искал под кроватью портянку, кто-то ругался на холодную воду. Федька Сверчок, ещё толком не проснувшись, уже успел рассказать соседу сон, в котором ему выдавали сразу две пайки хлеба и обе отнимала жена.

— Ты же говорил, не женат, — заметил Виктор.

— Потому и сон хороший. Никаких последствий.

Виктор невольно улыбнулся.

Умывались в тесной комнате с двумя кранами. Вода была такой холодной, что сводило зубы. У зеркала, покрытого тёмными пятнами, стоял Рябой и брился обломком безопасной бритвы, медленно, с достоинством. Когда Виктор подошёл, Рябой посмотрел на него через мутное стекло.

— Спал хорошо?

— Нормально.

— А я слышал, у тебя ночью посетители были.

Виктор замер с мокрыми руками.

— Дневальный пол вытирал.

— Значит, всё замечаешь. Полезное качество. Только тут иногда лучше глаза закрывать.

Рябой сложил бритву и вышел. Виктор остался у раковины. Ему хотелось вытащить записку и ещё раз проверить буквы, но именно сейчас он особенно ясно понял: любой лишний жест здесь увидят.

На завтрак дали перловую кашу, серую и липкую, как раствор на строительной площадке. Вдоль столов шёл кислый запах подгоревшего молока. Виктор сел рядом с Федькой, но тот неожиданно перестал улыбаться.

— Только не спорь, что бы сейчас ни было, — сказал он тихо.

— О чём ты?

Ответ пришёл сам. К их столу подошёл плотный заключённый с маленькими, близко посаженными глазами. На груди ватника у него белела нитка, которой кто-то старательно зашил прореху.

— Инженер, — произнёс он, — ложку дай.

— Зачем?

— Моя потерялась. Мне поесть надо.

Виктор посмотрел на его руку. В ней была собственная ложка — широкая, с обмотанной проволокой ручкой.

— У тебя есть.

— Эта не моя. Мне твою надо.

За соседними столами разговоры как будто стали тише. Виктор заметил, как Федька медленно опустил глаза в миску.

— Я ещё не доел, — ответил Виктор.

Мужчина слегка наклонил голову.

— А если я попрошу по-хорошему?

Виктор думал недолго. Он положил ложку на край стола, но не отпустил.

— Давай так. Я доем — дам тебе. А потом ты вернёшь.

— Условия мне ставишь?

— Нет. Договариваюсь.

Плотный мужчина потянул ложку на себя. Виктор не удерживал её силой, только крепче взялся за ручку. Теперь они оба стояли по разные стороны стола, связанные нелепой алюминиевой вещицей.

— Клоп, отойди, — раздался голос за спиной.

Рябой стоял у дверей. Он сказал это негромко, но Клоп разжал пальцы мгновенно.

— Я пошутил.

— Пошутил и хватит.

Клоп ушёл. Рябой подошёл к Виктору, посмотрел на его кашу, на ложку, на руки.

— Первый день, а ты уже представление устраиваешь.

— Я просто завтракал.

— Вот и завтракай. Только запомни: тут не каждый вопрос задают ради ответа.

Он развернулся и ушёл, оставив за собой странное чувство: будто только что помог Виктору и одновременно предупредил его.

— Дурак ты, инженер, — пробормотал Федька, когда они остались одни.

— Почему?

— Потому что прав. А здесь это иногда самое опасное.

После завтрака новичков вывели на развод. Небо над зоной было белым, лес за проволокой исчез в тумане. У одного из корпусов рабочие разгружали длинные деревянные ящики. На торцах чёрной краской были выведены номера, а сверху, поверх трафарета, мелом написано одно слово: «ОСТОРОЖНО».

Виктор невольно присмотрелся. Ящики оказались длиннее обычных упаковок для станочных деталей, а носили их вдвоём, почти без усилия. Значит, внутри лежало что-то лёгкое.

— Не туда смотришь, — сказал Федька.

— Что там?

— Что привезли, то и повезут. Наше дело — не уронить.

Они прошли дальше. В конце двора, за стеклянной будкой, стоял майор, встречавший Виктора у ворот. Он разговаривал с человеком в гражданском пальто. Тот держал под мышкой чёрную папку и не снимал шляпы, хотя ветер срывал её с головы.

Человек повернулся, и Виктор на мгновение увидел его лицо. Оно показалось знакомым — не из прошлой жизни, а будто с фотографии, которую он видел мельком. Но где?

Гражданский заметил его взгляд и что-то сказал майору. Майор посмотрел прямо на Виктора.

— Вперёд! — подтолкнул его конвоир.

На обратном пути Федька рассказывал о столовой, о бане, о том, как зимой замерзают рукава после работы на улице. Виктор слушал вполуха. Перед глазами стояла чёрная папка. Точно такую, с потрескавшимся уголком, носил следователь, когда показывал фотографии убитого Лаврова. Но чёрных папок в стране были тысячи.

В карантин их вернули к полудню. На кровати Виктора сидел незнакомый заключённый в очках с заклеенной дужкой. Он держал в руках толстую книгу без обложки и, услышав шаги, встал.

— Это твоё место?

— Моё.

— Извини. У окна свет лучше.

Незнакомец отряхнул ладонью покрывало, хотя на нём не было пыли.

— Я Семён Аркадьевич. Здесь зовут Архивариусом. В библиотеке работаю, когда позволяют.

Он протянул руку. Виктор пожал её. Рука оказалась сухой, с длинными пальцами и мозолем от карандаша.

— Вы давно здесь?

— Достаточно, чтобы перестать считать дни. Недостаточно, чтобы забыть календарь.

Семён Аркадьевич улыбнулся. Улыбка была усталой и удивительно доброй.

— Говорят, вы инженер. Значит, любите, когда вещи объяснимы?

— По крайней мере, стараюсь.

— Тогда вам будет тяжело.

Он собирался уйти, но задержался у двери.

— И ещё. Если здесь вам дадут что-нибудь почитать, смотрите не только на то, что написано. Смотрите, какой страницы не хватает.

Виктор не успел спросить, что это значит. Архивариус уже вышел в коридор.

Федька, сидевший на своей койке, перестал шнуровать ботинок.

— Он к тебе сам подошёл?

— Да.

— Чудной дед. Ко всем книжки таскает, а о себе ни слова. Только ты с ним поаккуратнее.

— Ты про каждого так говоришь.

— А ты что думал? Я тебе тут экскурсовод с красным флажком?

Виктор рассмеялся, и Федька тоже улыбнулся, довольный, что рассмешил его. На несколько секунд колония стала обычным местом, где один человек подшучивает над другим. Потом за стеной грубо выругались, грохнула табуретка, и это ощущение исчезло.

После обеда в комнату вошёл Клоп. На этот раз он был не один: за ним шли двое молчаливых мужчин. Он подошёл к Викторовой койке и поставил на тумбочку алюминиевую ложку, погнутую почти пополам.

— Держи, инженер. Ты утром говорил, чтобы вернул.

— Это не моя.

— А я говорю, твоя.

Клоп толкнул ложку пальцем. Она соскользнула и звякнула об пол.

Федька поднялся, но Виктор жестом остановил его. Он понял: сейчас важна вовсе не ложка. От него ждут, что он либо испугается, либо бросится в драку. Оба исхода кому-то подойдут.

— Значит, ошибся, — сказал Виктор. — Бывает.

— Чего?

— Я думал, ты свою потерял. А ты, оказывается, чужие коллекционируешь.

Кто-то у окна прыснул. Клоп шагнул вперёд, но тут в коридоре раздался окрик дневального:

— Рябой! К начальнику!

Один из пришедших тронул Клопа за плечо. Тот отступил, процедив:

— Договорим.