Волчья кровь. Первая стая

Марк Вельский

Волчья кровь. Первая стая

ВОЛЧЬЯ КРОВЬ

Книга 1. Первая стая

Марк Вельский

Глава первая. Пир победителей

Собаки молчали.

Ратмир заметил это ещё возле ворот, когда спешился и передал повод конюху. Обычно княжий двор встречал гостей таким лаем, словно за частоколом держали всех волков Чернолесья. В этот раз у пустых псарен валялась мокрая солома, а от земли тянуло свежей известью.

— Куда псов дели? — спросил он.

Конюх отвёл глаза.

— Велено убрать, воевода. Чтоб не тревожили гостей.

— Добрый у нас князь.

Парень не улыбнулся. Ратмир запомнил его лицо: длинный нос, родинка на щеке, ободранные костяшки пальцев. Конюх всё время отворачивался, словно боялся быть узнанным.

Большой терем гудел голосами. Под балками плавал дым, в очаге потрескивала берёза, по столам носили печёных гусей, оленину, пироги с рыбой. Пахло хмелем, жиром и мокрой шерстью: половина гостей явилась прямо с дороги. На стене над княжеским местом висел новый щит с соколом, крылья которого закрывали девять лучей солнца. Столько земель когда-то было в Девятиземье. Теперь шесть признавали одного князя.

Войну объявили законченной ещё до того, как с последних телег сняли окровавленные попоны. Ратмир слышал слово «мир» весь день и всякий раз вспоминал Сухую речку.

Ратмир прошёл вдоль столов. Кто-то хлопнул его по плечу, кто-то назвал спасителем Верховья. Молодой дружинник, пьяный ещё до первого тоста, объявил его лучшим человеком во всех девяти землях.

— Плохо же ты людей знаешь, — сказал Ратмир.

Дружинник почтительно поклонился, приняв слова за мудрость.

Свои сидели у дальней стены. Млада спорила с Берестом о том, можно ли одним ударом повалить троих всадников. Берест утверждал, что однажды повалил четверых; Млада предлагала ему начать с одного трезвого. Ольша точила короткий нож о край точильного камня, прикрыв работу ладонью, чтобы не заметили княжеские слуги. Невзор сидел спиной к стене. Ждан делил яблоко маленьким кривым ножом — ему всегда хотелось, чтобы каждому досталось поровну. Гостята переписывал на узкую берестяную полоску имена погибших товарищей. Старый Рожан разглядывал собственную ладонь, будто впервые её увидел.

Тихон улыбался. В девятнадцать лет он всё ещё умел радоваться пиру так, будто ни одной войны прежде не было. Успел улыбнуться даже боярину, который год назад обозвал его зверёнышем.

Ратмир не стал его одёргивать.

— Сивый! — крикнула Млада. — Скажи этому дуболому, что он врёт.

— Он врёт, — сказал Ратмир, не зная, о чём речь.

— Вот! — торжествующе произнесла она.

Берест отхлебнул медовухи.

— С вами больше пить не стану.

— Ты это четвёртый раз обещаешь, — заметила Ольша.

— Значит, четвёртый раз и не стану.

Ратмир сел и осмотрел серебряные чаши. Девять одинаковых, с княжеским соколом на дне. После каждой большой победы он получал награду, но никогда прежде для его людей не готовили отдельную посуду, отличную от боярской.

— Чего хмуришься? — тихо спросила Млада.

— Псов нет.

— Каких ещё псов?

— Княжеских. И у западных ворот стоят люди Братибора.

— Братибор погиб под Сухой речкой.

— А люди его должны были разойтись по домам.

Млада поставила чашу. Вместо расспросов пододвинула к себе лук, прислонённый к скамье. Ратмиру этого хватило.

Вошёл великий князь Всевлад Миротвор. Шум затих не сразу. Музыкантам пришлось дважды показать, что князь желает говорить. Всевлад не любил кричать. И на поле боя тоже.

Он был высоким, с ранней сединой у висков и тяжёлым лицом, которое мало кто видел улыбающимся. Сегодня на нём была простая тёмно-синяя рубаха с серебром по вороту. В этой рубахе он принимал присягу последнего покорённого князя.

— Братья! — произнёс Всевлад. — Двадцать лет наша земля горела. Двадцать лет матери хоронили сыновей, а князья делили то, что было доверено им хранить. Сегодня этой войне конец.

Гости заревели. Тихон вскочил первым. Берест ударил чашей о стол и едва не опрокинул кувшин.

— Этого мира не было бы без воинов, шедших первыми туда, откуда другие возвращались только в песнях. Без тех, кто принял на себя самые тяжёлые битвы. За волчью дружину!

Все подняли чаши.

Ратмир не поднял своей. На возвышении перед князем и боярами стояло красное вино. У его людей — только медовуха. Слуги, разливавшие её, были незнакомы; один нёс кувшин в рукавицах, хотя в тереме стояла жара.

— Не пить, — сказал Ратмир.

Млада даже не обернулась.

— Слышала.

— Тихон, поставь чашу.

Юноша нахмурился, но подчинился. Берест, уже отпивший, посмотрел на свою посудину с искренним сожалением.

За соседним столом что-то стукнуло. Один из волчьих, из другой сотни, упал лицом в блюдо. Кто-то засмеялся, решив, что тот перепил. Следом повалился второй. Мужчина с перевязанной головой попытался подняться, опрокинул скамью и захрипел так, будто в горле у него застрял камень.

Ратмир вскочил.

— К оружию!

За дверью загрохотал засов. Слуги бросились к стенам. Один выдернул из-под скатерти арбалет, другой опрокинул светильник: огонь побежал по сухому краю занавеси.

Млада метнула чашу ему в лицо. Серебро ударило в переносицу, тетива щёлкнула, и короткий болт впился в балку над Ратмиром.

Теперь закричали все.

На возвышении Всевлад оставался неподвижен. Он смотрел не на столы, где падали отравленные воины, а прямо на Ратмира.

— Прости меня, брат, — произнёс князь.

И махнул рукой людям у боковых дверей.

Из-за тяжёлых занавесей шагнули копейщики. На каждом копье блестел длинный серебристый наконечник. Серебро волчьих не убивало, как уверяли деревенские сказки, но княжеские оружейники научились травить сталь особым составом, после которого раны не затягивались.

— Ждан! — рявкнул Ратмир. — Кто пил?

— Берест. Рожан. Гостята глоток сделал. Остальные нет!

— Через кухню. Невзор — впереди. Ждан, раненых держи за мной.

— Через кухню? — возмутился Берест. — Её же заперли!

— Значит, откроем.

Ратмир вытащил топор из петли. На дальнем столе корчился Держан, с которым он три зимы делил плащ и костёр. Ратмир двинулся к нему, но путь перекрыли копейщики. Один наступил на упавшую чашу; серебро хрустнуло под сапогом.

За запертыми дверями во дворе по-прежнему не лаяли собаки.

Конюх знал, зачем их увели. И ничего не сказал.

* * *

Волк умирает человеком — так говорили в стае. Ратмир прежде считал поговорку присказкой для новобранцев. Теперь ему хотелось лишь вывести людей из терема, пока они ещё могли выбирать, кем умрут.

Первого копейщика он ударил обухом по колену, второго подсек лезвием под ремень доспеха. Третий сумел задеть его плечо. Кровь под кольчугой была горячей, пахла железом и дымом, но рана почти сразу начала стягиваться. Значит, наконечник был простой. Князь не рассчитывал, что они успеют добраться до ближней стражи.

— Не обращаться! — крикнул Ратмир.

Берест уже сгибался, вцепившись в край стола так, что трещало дерево. Отравленная медовуха жгла его изнутри. Когда волчья кровь искала выход, превращение могло пойти само — вместе с памятью о жизни, которую приходилось отдавать.

Млада ударила Береста кулаком в грудь.

— Смотри на меня. Назови мать.

— Глупая баба, — прохрипел он.

— Имя!

— Милована.

— Отца!

— Ярец.

— И что ты должен мне за проигранный спор?

— Три гривны, и не дождёшься!

— Вот теперь беги.

От дверей кухни пахнуло горячей водой и печёным луком. Невзор выбил засов плечом, Ждан протащил внутрь Рожана, которого качало от яда. У старика глаза стали мутными, однако шагал он сам и повторял под нос девять имён. Каждый раз начинал с Ратмира, сбивался на восьмом и начинал счёт снова.

Невзор сбил с ног второго слугу, не успевшего выстрелить. Ольша вырвала у него заряженный арбалет. Гостята подобрал берестяную полоску, затоптанную под скамью, и спрятал в футляр.

В кухне не осталось поваров. Под очагом краснели угли, на крюке висел котёл с горячей водой. У дальней стены Невзор уже отодвигал мешки от низкой дверцы.

— За очагом зольный лаз, — сказал Невзор. — Через подклеть он ведёт к старой стене.

— Узкий, — заметил Ратмир.

— Людям подойдёт.

— А волкам?

Невзор показал на копейщиков, уже пробивавшихся сквозь дверь.

— Им тоже хотелось бы знать.

Ольша выстрелила из отобранного арбалета в первого копейщика, показавшегося на кухонном пороге. Болт попал ему в шею. Она бросила оружие, сунула за пояс запасной болт, а Млада толкнула дверь, и Ратмир задвинул внутренний засов.

Ратмир видел, как дрожит Тихон. Юноша побледнел и сжимал меч обеими руками, хотя учили его держать клинок одной. Ещё утром он шёл на пир, надеясь заслужить место за столом князя. Теперь вокруг горели занавеси, а люди с соколами на щитах пытались проткнуть его, прижав копьями к столу.

— Тихон, берёшь Рожана под руку. Шаг от него — и вернёшься за ним под стрелами.

— Я могу драться.

— Когда понадобится, скажу.

За печью нашли низкую дверцу. Золу когда-то вывозили в овраг, пока новый терем не поставили поверх старого основания. Невзор первым протиснулся в ход и проверил выход к подклети. Вернулся, помог Ольше перебраться через порог. Следом Ждан протащил мешок лекарств и принял Рожана, которого Тихон подталкивал сзади. Гостята замешкался, пытаясь просунуть кожаный футляр с дощечками.

— Брось бумажки! — крикнул Берест.

— Это имена!

Берест выругался, вырвал футляр и швырнул в отверстие.

— Вот теперь не имена, а снаряд. Ползи!

Ратмир и Млада остались прикрывать проход. Между ними и княжескими стоял широкий стол. Ратмир упёрся в него ногой, Млада обрушила на пол котёл с кипятком. Копейщики отпрянули, крича и проклиная волчьих.

Дверь выдержала первый удар, хотя скобы засова согнулись. По ту сторону переставляли щиты. Сотник велел поднести мокрые шкуры: солдаты уже знали о котле. Ратмир глянул на широкую сковороду у очага.

В проходе за спиной застряли люди. Под коленями Рожана лопнул старый мешок с горшками; черепки покатились в лаз. Ждан принялся освобождать отверстие. Гостята помогал вытягивать старика. Тихон отступил в кухню, хотя ему дважды велели ползти вперёд.

— Там тесно. Если Берест полезет следом, закупорит ход, — сказал он.

— Слышишь, Берест? Даже мальчишка признал тебя крепостным сооружением, — ответила Млада.

Берест хотел что-то сказать, но отрава свела ему челюсти. Он прислонился к стене и весь затрясся. На пальцах проступили тёмные пятна, ногти на миг стали длиннее. Ждан сунул ему в рот деревяшку, которую раньше подкладывали под горячий горшок.

— Прикуси. Не проглоти.

Снаружи перестали бить в дверь. Под створкой потянулся сизый дым: в коридоре подожгли смолу. От едкого запаха у Береста дёрнулись плечи. Если кто-то из них обратится, в зольный лаз уже не пролезет; в кухню останется только стрелять через дверь. Ладогост знал это не хуже Ратмира: столько раз они вместе выгоняли противника дымом из тесных укрытий.

— Невзор, отдушина над кладовой. Выбей решётку. Пусть дым тянет наружу.

Невзор вскарабкался на полку, ударил рукоятью ножа по железному гвоздю. Гвоздь не вышел. Тогда Невзор выдернул из поленницы забытый кухарский топорик и выбил каменный клин. И из чёрной щели посыпались сухие птичьи гнёзда. Дым повернул туда тонкой струёй.

Ратмир глянул на дверь. Тени за ней изменились: от неё отошли двое, остальные наклонились. Сейчас ударят разом. Он велел Младе снять с огня широкую сковороду с жиром. Сковорода была такой тяжёлой, что приходилось держать обеими руками. Они подняли её на край стола и опрокинули содержимое в щель под дверью.

За стеной закричали. Копейщики ударили ещё раз, и внутренний засов вырвало из скоб. Ратмир метнул нож в открывшуюся щель. Человек снаружи вскрикнул и отдёрнул руку. Створку удалось прижать перевёрнутым столом; над его краем возник глаз под железным наглазником.

— Ратмир! — крикнул человек снаружи. — Приказано брать тебя живым. Сложи оружие, остальных пощадят!

Ратмир узнал голос Ладогоста. Тот когда-то командовал его обозом, умел читать след на мерзлой земле и однажды вынес раненого Береста из горящего сруба.

— Ты знаешь, что это ложь, — ответил он.

За дверью стало тихо. Ладогост не возразил. В этой паузе оказалось больше ответа, чем в любом обещании пощады.

— Мой сын за воротами, — сказал сотник совсем другим голосом. — Если я тебя выпущу, князь повесит его.

Ратмир не нашёл слов. Млада смотрела на щель и ждала, когда он примет решение. Выбора, который никого не убьёт, у них не было.

— Уведи своих с порога, — сказал Ратмир. — Мне нужен проход для раненых.

Ответом стал залп из арбалетов. Два болта вошли в столешницу, один пробил мясо на крюке. Млада толкнула стол, опрокидывая его на бок. Под прикрытием тяжёлых досок Берест сумел сделать три шага к подклети. Каждый шаг давался ему дороже, чем вся вчерашняя битва.

Ратмир ударил по ножке стола и отломил её. Получилось неровное дубовое копьё. Он сунул его Младе.

— Не бить в грудь. В колено и обратно. Нам не нужны трупы у прохода: о них споткнутся свои.

Млада кивнула, перехватила дубовую ножку ближе к острию и стала левым плечом к проходу. В тесноте они без слов нашли прежний боевой порядок: её удар — ниже щита, его — поверх плеча.

Когда створка наконец подалась, они встретили первый ряд не яростным рывком, а холодной работой. Млада поддела щит наконечником, Ратмир ударил в открывшуюся щель обухом. Копейщик упал, загораживая остальным дорогу. Второму Ратмир не позволил шагнуть через тело: сбил копьё вниз и прижал древко сапогом. В кухню никто не вошёл.

Невзор высунулся из зольного лаза: последние раненые прошли, он вернулся за оставшимися. Ратмир дал Младе знак отступать, сам задержался, чтобы выдернуть нож из дверного косяка. На клинке была кровь. Ладогост за створкой велел подтянуть арбалетчиков. Значит, старый товарищ остался жив — и продолжил бой.

Млада оглянулась, оценивая, сколько мгновений осталось до нового штурма.

— Всевлад живой? — спросила она.

— Видел.

— Тогда идём.

Выбравшись из зольного хода под стеной терема, они попали во внутренний двор, отгороженный вторым рядом укреплений. Здесь, внизу под теремом, даже праздник не заглушал привычных звуков крепости: скрип ворот, перестук сапог на помостах, ржание лошадей.

Невзор прислонился к брёвнам и выслушал караул. Его слух после превращений обострялся так, что иногда он слышал биение чужого сердца через дверь.

— На вышке четверо. У калитки двое. За воротами конные, — сказал он.

— Знаешь число? — спросила Ольша.

— С конями не договаривался.

Ратмир оценил стену. В трёх местах брёвна обгорели ещё в старом пожаре, их не заменили: князь спешил закончить войну и тратил серебро на людей, а не на дерево.

— Берест, поможешь?

Тот прислонился к камню, лицо его приобрело зеленоватый оттенок.

— Если жив буду.

— Будешь, если не испугаешься.

— Я боюсь только Млады и пустого стола.

Берест протянул Ратмиру ладонь, большую, как лопата. Ратмир накрыл её своей. Они не произнесли обряда. Волчья кровь не требовала слов, только согласия.

Позвоночник Ратмира выгнулся. Кольца доспеха впились в кожу, потом лопнули на боковых ремнях. Ногти стали чёрными когтями. Из челюсти выступили длинные клыки, и мир раскрылся запахами: мокрое дерево, холодный конский пот, отрава на стрелах, давний страх стражника, стоявшего за стеной.

Он вырос выше двух мужчин, если поставить одного другому на плечи, но не стал похож на обычного волка. Плечи оставались широкими, руки — руками, способными удерживать тяжёлый топор. Только теперь древко казалось детской игрушкой.

Берест обратился следом. Его тёмная шерсть на загривке была спутана от крови, а в глазах горела оскорблённая злость. Удар двух чудовищ пришёлся в старые брёвна одновременно. Частокол не выдержал. Обломки посыпались наружу.

С вышки выстрелили. Стрела пробила Ратмиру бок. Он почти не почувствовал боли, но ощутил, как что-то внутри него оборвалось — не жила, не мышца, а тонкая нить, которую нельзя было разглядеть.

«Какая у матери была улыбка?» — возникла мысль.

Он не смог ответить.

Снаружи за проломом улицу перегородили две телеги с железными шипами. Над телегами стояли лучники в знакомых синих плащах — люди князя, которых Ратмир сам учил не стрелять прежде сигнала. Теперь командир караула сделал знак выпустить первую стрелу.

— Ложись! — крикнула Млада.

Тихон потянул Рожана на землю. Стрелы прошли над ними и впились в брёвна домов. Ольша, пригнувшись, подобралась к ближней повозке и втиснула запасной арбалетный болт между спицами. Колесо дёрнулось, древко переломилось. За повозкой уже натягивали новые луки, и ей пришлось откатиться к стене.

Ратмир в зверином облике чувствовал каждое движение с болезненной отчётливостью. Пальцы стражника на тетиве; удар сердца Тихона у стены; кровь Береста, которой пахло сквозь мокрую шерсть. Он хотел разорвать телеги и людей за ними, но тогда впереди останется дорога, усыпанная знакомыми лицами. И, что хуже, он может забыть, почему стремился их пощадить.

Он ударил когтями не по человеку, а по оси повозки. Дерево лопнуло. Колесо отскочило к стене. Берест бросился на вторую телегу, поднял её за заднюю доску и перевернул поперёк улицы, закрывая стаю от лучников. По щиту из перевёрнутых досок затарабанили стрелы.

— К ручью! — рявкнул Ратмир. Невзор уже открыл боковую калитку, отведя железный прут между досками. Пока Берест держал перевёрнутую телегу под стрелами, остальные перебежали хозяйский двор. Ждан с Гостятой поддерживали Рожана. У кузницы мальчик-подмастерье уронил молот и закричал; Млада спрятала его за каменной печью, затем вывела последних к мельничному спуску. Ратмир коснулся плеча Береста. Вместе они отступили за угол, прежде чем лучники обошли телегу.

У самого ручья поперёк узкой набережной метнулся конь без всадника. Берест оттолкнул животное от прохода, не калеча его, и помог Гостяте провести Рожана по скользкой кромке. Колокола за спиной всё ещё били тревогу, но между беглецами и крепостью теперь лежала вода.

У старой водяной калитки, за каменной мельницей, все девять собрались снова.

Ратмир вернулся в человеческое тело, опустившись на колени в холодную воду. Остатки доспеха свисали лохмотьями. Он долго дышал, пока язык снова не стал привычным.

— Целы? — спросил он.

— Гостята бересту спас. Самого чуть не пришлось вытаскивать за пояс, — ответила Ольша.

— Все девять, — сказал Ждан.

Рожан коснулся пальцами своей шеи, будто проверял, осталась ли голова.

— Девять, — повторил он. — А было сколько?

Никто не ответил.

С башни на башню передавали сигналы рогами. Там, где двадцать лет открывали им ворота, готовили облаву.

Ратмир хотел вспомнить мать — прежде чем идти дальше, просто удержать на мгновение её улыбку. Вместо лица пришла пустота.

Он понял, чем заплатил за проломленную стену.

И почему так торопился князь.

Глава вторая. Цена зверя

Огни княжеских башен остались далеко позади. У самой кромки леса Ратмир заставил отряд свернуть с наезженной дороги на углежожью тропу: туда конные могли войти только по одному. К рассвету лес начал пахнуть снегом, хотя в это время года здесь обычно ещё стояли дожди. Под ногами хрустела угольная крошка: когда-то здесь возили лес к выжигательным ямам. Ратмир приказал не разводить огня, не разговаривать громко и не ломать веток, если можно пригнуть. После криков в тереме эта осторожность требовала большего терпения, чем короткий бросок на стражу.

На склоне за Чёрным ручьём Ждан наконец заставил их остановиться.

— Ещё час, и вы понесёте Береста, — сказал он.

— Не меня, — возразил тот. — Мою гордость. Весит больше.

Он брёл, придерживаясь за деревья. Отрава была не столь сильна, чтобы убить волчьего сразу, но разрывала силы, словно внутри тела бродил песок. Ждан положил Береста на сырой мох, достал из сумки маленькую костяную иглу и раскрыл ножом старую рану на предплечье.

— А это зачем? — поинтересовался Берест.

— Чтоб ты перестал говорить.

— Не поможет.

Из раны вытекла тёмная вязкая кровь. Ждан смешал порошок высушенного корня с водой и дал товарищу проглотить. Потом принялся обрабатывать плечо Ратмира. Княжеская стрела оставила грязную дырку, которая не спешила затягиваться.

— Отравленная? — спросил Ратмир.

— Нет. В тебе больше усталости, чем крови. После обращения тело собирает себя заново, а ему нечем.

Млада присела рядом.

— Что забыл?

Ратмир посмотрел на неё. Он мог бы солгать. Все так делали после превращений: называли потерянную безделицу, если даже забыли что-то ужасное. Но Млада знала его слишком давно.

— Мать. Лицо.

Она не стала утешать.

— Как звали?

— Дарёна. Звала меня Раткой, когда никто не слышал. Рубахи сушила над печью, всегда с левой стороны. И смеялась... — Он оборвал себя. — Не могу вспомнить её улыбку.

— Запиши, — сказала Млада.

Гостята тут же подал бересту. Ратмир усмехнулся без веселья: на войне он ругал писаря за то, что тот тратит ножи на дощечки, а не на заточку стрел. Теперь написал коротко: «Дарёна. Мать. Смеялась, прикрывая рот ладонью?» Знак вопроса поставил сам. Он уже не был уверен, что это правда.

Под разорванным рукавом виднелся маленький домик, выбитый на запястье ещё до первой службы. Ратмир машинально прикрыл его пальцами. Пока он помнил ту зимовку, у него оставалось место, куда хотелось однажды вернуться.

Рожан наблюдал за ним с добрым недоумением.

— Записывай и своих, — сказал старик. — Я когда-то полагал, что всё удержу в голове. Видишь, чем кончилось.

К поясу Рожана был привязан шнурок с деревянными кругляшами. На каждом ножом вырезано имя. Некоторые стёрлись от времени, некоторые потемнели от крови. Самый первый был пустым.

— А это кто? — спросил Тихон.

— Не знаю, — ответил Рожан. — Если вспомню, сразу скажу.

Юноша отвёл глаза. Вчера он едва не попросил командира позволить ему превратиться первым. После увиденного в крепости он уже не был уверен, что хотел этого.

Невзор вернулся из разведки с плохими вестями. У речной переправы стояли пятнадцать княжеских всадников, у дороги развесили лоскуты с изображением сокола. Села предупредили: за укрытие волчьих — смерть. За каждого пойманного — десять серебряных гривен.

— За меня хотя бы пятнадцать, — обиделся Берест. — Я широкий.

— За живого десять, — уточнил Невзор. — За мёртвого пять.

— Вот скоты. Экономят.

Гостята на краю привала аккуратно складывал в футляр полоски бересты. Его пальцы дрожали, но он продолжал считать. Весь список павших в княжеском тереме был у него с собой, только теперь многие имена он помечал вопросом: никто не видел, кто именно умер, а кому удалось сбежать через другие двери.

Ратмир присел к нему.

— Не называй мёртвыми тех, чьих тел не видел.

— Тогда кто они?

— Пока — потерянные.

Гостята провёл ногтем по бересте, словно искал ровное место.

— Мы воевали за него, воевода. Когда другие отступали, он обещал, что мы будем равны свободным людям. Что перестанут ставить нам отдельные чаши. А вчера нас посадили отдельно именно затем, чтобы легче было отравить.

Ратмир молчал. Двадцать лет он видел, как вслед за войсками Всевлада возвращались купцы, исчезали заставы самозваных сборщиков пошлин, а крестьянских детей переставали забирать за долги. В тех землях, где прежде брали пошлину за каждый шаг, по дороге можно было довезти хлеб до соседнего села. В это он верил. И потому слишком долго отворачивался от того, какой ценой Всевлад добивался побед.

Просто для мира, который строил Всевлад, оказалось ненужным и их существование.

— Мы вернёмся? — спросил Гостята.

— Да.

— Куда?

Ратмир посмотрел на далёкие стены Белояра, едва заметные между стволами.

— Сначала выясним, где кончается его власть.

На завтрак у них оставалось два сухаря и горсть кислой рябины. Ждан разделил сухари на девять частей с такой сосредоточенностью, будто резал княжескую казну. Берест свою долю проглотил, не заметив, и стал подозрительно коситься на чужие руки. Ольша вручила ему ягоды прямо с веткой.

— Ешь вместе с листьями, — сказала она. — Может, умнее станешь.

К полудню Невзор обнаружил свежие зарубки на деревьях и обронённый ремень со знаком сокола. Ловчие обошли дорожную заставу и вышли на углежожью тропу. Следопыт понюхал низкую ветку и выругался.

— Не по дороге идут. По нашему следу.