Рай или ад

Рай или ад

Марк Твен

Серия «Литрес Классика»

Перевод с английского М. П. Чехова

Серия «Литрес Классика»

I

– Ты солгала?

– Ты сознаешься в этом? Ты действительно признаешь, что ты сказала неправду?

II

Вся семья состояла из четырех человек: Маргариты Лестер, тридцати шести лет, ее дочери Елены девушки шестнадцати лет, и из двух теток этой девушки – Анны и Эсфири Грей. Во сне и наяву эти три женщины обожали девушку, целые дни и ночи следили за каждым ее движением, за каждым отражением на ее лице малейшего ее душевного движения; при виде ее цветущего, хорошенького личика их души смягчались; ее голос был для них наилучшей музыкой; при виде ее они с благодарностью смотрели на божий мир и им казалось, что если бы не было ее, если бы погас для нее этот свет, то весь мир оказался бы для них пустыней, и они с содроганием боялись об этом думать.

По природе, в глубине души, престарелые тетки были в высшей степени добрые, милые, любвеобильные, но что касалось до их воззрений на мораль и на поведение, то убеждения их в этом отношении были настолько определенны и неизменны, что они рисковали даже казаться настойчивыми и жестокими. Влияние их в доме было очень заметное, настолько заметное, что мать и дочь охотно, весело, беспрекословно и непринужденно подчинялись их требованию относительно религии и морали. Поступать так было их второй природой. И таким образом, в этом раю на земле не было места ни для ссор, ни для жалоб, ни для гнева, ни для придирок.

В этом доме никогда не лгали. Об этом нечего было и думать. В нем каждое слово было проникнуто одной только чистой правдой, непримиримой, не способной ни на какие компромиссы, каковы бы не были от этого последствия. И вот однажды, несмотря на все это, самое дорогое существо в этом доме осквернило свои уста ложью и с слезами и угрызениями совести само же созналось в этом. Никакими словами нельзя было изобразить огорчения теток. Точно треснуло и свалилось на них небо, и земля с грохотом провалилась под ними. Они сидели рядом, бок о бок, бледные и строгие, безмолвно глядя на преступницу, которая на коленях ползала перед ними, закрывая лицо то одной рукой, то другою, вся в слезах, умоляя о прощении и симпатии и не находя слов для своего оправдания. Она униженно целовала руки то одной тетки, то другой и для нее было 'невыносимо видеть те мучения, которые причинила им эта ложь.

Дважды, в холодном изумлении, отчеканивая каждое слово, тетка Эсфирь спросила ее:

– Ты солгала?

И дважды, тоже отчеканивая каждое слово и тоже в изумлении, пробормотала и тетка Анна:

– Ты сознаешься в этом? Ты действительно признаешься, что сказала неправду?

Это все, что они могли сказать. Положение было новое, неописуемое, неслыханное. Они не могли его понять, они не могли приноровиться к нему и слова не шли к ним на язык.

Наконец, они решили, что грешное дитя нужно подвести к матери, которая лежала тяжко больная, в тифе, и которая тоже должна была знать о том, что случилось. Елена просила, умоляла, уверяла, что она не вынесет этой последней казни, и что горе и отчаяние убьют ее мать. Но было напрасно: долг повелевал принести эту жертву, долг был прежде всего, ничто не может освободить человека от исполнения долга, при исполнении долга не может быть никаких компромиссов.