Афиша без имени

Алёна Северина

Афиша без имени

Глава 1. Пустое место в наборе

К утру дождь вымыл из мостовой почти всю вчерашнюю пыль, но не смыл мел с театральных ступеней. Белые стрелки, которыми вечером указывали путь к боковому входу, расплылись в неровные пятна. Аглая Одоевская остановилась под навесом и стряхнула с полей шляпы воду. На стене, где обычно висели объявления о потерянных перчатках и перемене начала спектакля, рабочий приклеивал новую афишу.

Он разглаживал её ладонью от середины к краям. Бумага шуршала, клей проступал сквозь тонкие места, и на мгновение буквы становились почти прозрачными. Аглая привыкла читать афиши не так, как зрители. Её взгляд прежде всего искал фамилии: кто сегодня занят, кого надо предупредить о сокращённой сцене, у кого после второго действия будет время переодеться. На новом листе фамилии стояли в привычном порядке, пока не доходили до главной роли.

После слов «Невеста на переправе» и имени автора следовал перечень действующих лиц. У второстепенной роли, где вчера выступала Варвара Юдина, фамилия была напечатана полностью. У роли Анны, вокруг которой держался весь спектакль, оставили только название. Между ним и следующей строкой зиял ровный пробел.

— Кого же вы тут забыли? — спросила Аглая.

Рабочий не обернулся. Он прижал край афиши мокрой тряпкой и ответил, что ему велено наклеить, а не разбираться. Сказал без грубости, просто устало. За ночь он успел обойти половину города и теперь торопился к последней тумбе возле пристани.

— В типографии забыли литеру? — спросила она.

— Литеру можно вставить. Здесь место целиком не набрали.

Он отступил, оценил свою работу и ушёл, унося ведёрко с остатками клея. Аглая осталась перед стеной. Вчера вечером на этом месте было напечатано: «Елизавета Руднева». Она сама видела старый лист, когда выходила за аптечным порошком для певицы из хора. Сегодня имени не было. Ни исправления, ни объяснения. Только пустая строка, слишком аккуратная, чтобы возникнуть случайно.

В городе ещё не открылись лавки. Из булочной напротив тянуло горячим хлебом, из конюшни за углом — мокрой соломой. Мимо прошёл мальчишка с корзиной газет и, не замедляя шага, выкрикнул название утреннего выпуска. Аглая купила один номер, хотя знала, что денег в кошельке осталось ровно на завтрак и дорогу до квартиры. На третьей странице она нашла заметку о вчерашнем спектакле. Рецензент писал, что исполнительница главной роли «не сумела удержать паузу» и заставила зал ждать там, где действие должно было стремительно развиваться.

Пауза действительно была. Аглая помнила её до последнего вдоха. Она сидела в суфлёрской раковине, где даже летом пахло сырой древесиной и пылью от бархатной кромки, и видела снизу только ноги артистов. В третьем действии герой должен был распахнуть дверь, за которой стояла Анна. После его слов оркестр давал короткий аккорд, дверь открывалась, и Руднева входила в свет. Вместо аккорда раздался сухой скрип; дверь не подалась, а музыканты продолжали ждать условленного знака. Аглая дважды подала начало следующей реплики. Актёр у двери не услышал. Зал зашевелился, кто-то рассмеялся. Руднева появилась лишь тогда, когда сценический рабочий сдвинул заевшую створку плечом.

Публика решила, что актриса забыла выход. Аглая знала, что она стояла на своём месте.

С газетой под мышкой она вошла в театр через служебную дверь. Вахтёр Матвей Игнатьевич обычно не пускал никого раньше одиннадцати, но сегодня только кивнул. На столе перед ним лежали два билета с оторванными углами и счёт за свечи. Вахтёр пересчитывал мелочь, словно надеялся обнаружить в ней недостающую монету.

— Господин Кузнецов уже здесь? — спросила Аглая.

— С рассвета. Дверь у себя закрыл. Сказал, никого не принимать, пока не придёт кассир.

— А Елизавета Петровна?

Матвей Игнатьевич поднял голову. Он знал всех в труппе и никогда не называл артистов по фамилиям, если рядом не было публики.

— Не приходила. Вчера её вещи остались в уборной. Горничная утром видела сундук, но не трогала.

Аглая поблагодарила и прошла по коридору. Здесь театр казался гораздо меньше, чем из зала. Доски пола были стёрты до серого дерева, под потолком тянулись трубы отопления, а из-за приоткрытой двери костюмерной доносилось раздражённое постукивание ножниц. Вчера в этих коридорах все говорили одновременно: кто-то требовал исправить дверь, кто-то искал пропавшую шпильку, кто-то уверял, что зрители ничего не заметили. Сегодня голоса берегли.

У костюмерной сидела Варвара Юдина. Молодая актриса держала на коленях белую перчатку и распарывала шов маленькими ножницами. Когда Аглая приблизилась, Варвара спрятала работу под платок, как школьница прячет невыученный урок.

— Ты видела афишу? — спросила Аглая.

— Видела.

— И что думаешь?

— Что там нет имени, — ответила Варвара после паузы. — Ты ведь и сама умеешь читать.

Её резкость была слишком поспешной. Аглая присела на соседний стул. В труппе ходили разговоры, что Кузнецов давно обещал Варваре большую роль, но каждый раз находил причину отложить её выход. Теперь, после неудачного вечера, обещание могло обернуться делом. Аглая не собиралась делать из этого вину Варвары.

— Я не спрашиваю, кто займёт место, — сказала она. — Я хочу понять, кто решил оставить его пустым.

— Решают те, кто платит за бумагу. Нас не спрашивают.

Варвара расправила перчатку. На ладони осталась едва заметная прореха. Она взяла иглу и добавила уже тише:

— Елизавета Петровна вчера дала мне свои новые застёжки. У меня на втором действии разошёлся рукав. Она могла сказать, что это не её забота. А теперь все говорят, будто она сама испортила спектакль.

— Все — это кто?

— Те, кто вчера громче других уверял, что дело в двери.

Аглая услышала в этой фразе не только обиду. Варвара не хотела получать роль как награду за чужую беду. Но если откажется, Кузнецов может отдать её другой актрисе, а сама Варвара снова останется с двумя репликами и дорожным жалованьем, которого едва хватало на комнату.

— Если тебе предложат Анну, — сказала Аглая, — не отказывайся из жалости. Только прежде спроси, исправили ли дверь.

Варвара впервые посмотрела ей прямо в глаза.

— А ты спросишь?

— Я уже собираюсь.

За стеной кто-то передвинул тяжёлый сундук. Варвара вернулась к шву, а Аглая пошла дальше, туда, где начиналась сцена.

Служебная лестница вывела её за задник второго действия. В полутьме висели свёрнутые полотнища, нарисованные деревья и два облупившихся столба, которые на сцене изображали пристань. Между ними лежал снятый дверной щит. Створку отцепили от петель, но не унесли в мастерскую. У нижнего края древесина была расщеплена; один железный уголок отогнулся наружу. Аглая провела пальцем по трещине и почувствовала занозу.

— Не трогайте, — раздался голос из-за кулисы. — Потом скажут, что вы её сломали.

Это был Илья Костров, помощник машиниста сцены. Ему не исполнилось и двадцати, но он уже говорил о театральных бедах так, будто видел их на десять лет вперёд. На плече у него лежала бухта верёвки, а на рукаве белело пятно извести.

— Когда её сняли? — спросила Аглая.

— Ночью. После того как ушли зрители.

— Почему вчера не открылась?

Илья посмотрел на щит с неприязнью.

— Потому что под нижний угол поставили новый упор. Чтобы створка не била по декорации. Его ещё днём прибили. А вечером забыли сдвинуть.

— Кто прибил?

— Я, — сказал он. — По распоряжению старшего. Только я предупредил, что надо проверить ход. На проверку не было времени.

Аглая присела возле двери. Упор был маленьким, почти незаметным. Он мешал створке пройти последние несколько вершков. Сама Руднева, ожидавшая за дверью, не могла знать, что происходит с другой стороны. Даже если бы она толкнула сильнее, это нарушило бы сцену: её появление должно было быть неожиданным для героя, а не сопровождаться стуком и борьбой с декорацией.

— Оркестр почему не вступил? — спросила Аглая.

— Ждал знака.

— Какого?

Илья удивился.

— Вашего, наверное.

— Мой знак — реплика. Я подала её вовремя.

Он пожал плечами. Для рабочих сцены музыка была делом музыкантов, а для музыкантов — делом дирижёра. Между ними оставалось пространство, куда легко проваливалась ответственность. Аглая знала это пространство лучше всех: суфлёр должен был услышать каждую ошибку, но не имел права остановить спектакль ради объяснений.

— Ты был у двери, когда началась пауза?

— Был. Только я тогда держал задник. Старший велел не отходить.

— Кто сдвинул створку?

— Я, когда понял, что она не откроется. Но сначала пришлось отпустить верёвку. Потому и полотно наверху дёрнулось.

Он произнёс это с таким стыдом, будто признался в намеренном обмане. Аглая вспомнила, как зал смеялся второй раз, когда над головами артистов качнулась нарисованная ветка. Тогда ей казалось, что Илья испугался и ошибся. Теперь она видела последовательность: один человек получил несовместимые поручения, другой ждал сигнала, которого никто не подавал, а третью, стоявшую за дверью, сделали виновницей общей заминки.

— Ты рассказал об этом Кузнецову?

— Он сказал, что зрителю всё равно, отчего дверь не открылась. Зритель платил за спектакль, а не за объяснение.

— Это он сказал тебе сегодня?

— Ночью. Когда велел снять щит.

Илья поправил верёвку на плече и ушёл. Аглая осталась одна. На полу рядом с дверью лежала короткая щепка. Она не стала брать её с собой. В театре и без того слишком любили вещественные доказательства, если ими можно было кого-нибудь пристыдить. Ей нужны были не щепки, а порядок действий, который каждый участник мог подтвердить.

Она спустилась в суфлёрскую раковину. Днём здесь было холоднее, чем за кулисами. Сверху свисала бахрома занавеса; когда сцена пустовала, она казалась не украшением, а тяжёлой пыльной сетью. На узкой полочке лежала её книга — экземпляр пьесы, исписанный пометками разных сезонов. Аглая всегда забирала его домой, но вчера после скандала забыла. Она раскрыла третье действие.

Возле реплики героя стояла её привычная красная черта. Под ней карандашом было выведено: «Дверь. Аккорд. Выход Анны». Так они играли во всех предыдущих городах. Но на полях, рядом с этим порядком, кто-то добавил серым карандашом: «Музыка после открытия». Буквы были тесные, словно их вписывали наспех. Получалось, что дирижёр должен был ждать двери, а дверь — музыкального сигнала, который обычно предупреждал актрису о выходе.

Аглая перечитала запись. Она не помнила, чтобы соглашалась на такую перемену. На вчерашней дневной репетиции никто не объявлял её вслух. Возможно, дирижёру дали другое указание. Возможно, кто-то исправил книгу уже после спектакля. Ни того, ни другого пока нельзя было утверждать.

Она открыла соседнюю страницу. Там тоже стояла серая пометка, но почерк был иной: широкие округлые буквы Варвары, которая просила оставить ей дополнительную паузу перед выходом в следующей сцене. Аглая хорошо знала этот почерк. Указание о музыке писала не Варвара.

Из зрительного зала послышались шаги. На сцену поднялся Фёдор Никанорович Кузнецов, антрепренёр и человек, который любил говорить, что театр держится на точности. Он шёл медленно, придерживая рукой жилет. На пустой сцене его шаги отдавались неожиданно громко.

— Аглая Ивановна, — сказал он, увидев её голову над краем раковины. — Вы уже на службе? Похвально. Значит, начнём сегодня без вчерашних промедлений.

Она поднялась, держа книгу раскрытой на третьем действии.

— Я пришла из-за афиши.

Кузнецов остановился. Лицо у него осталось спокойным, но рука перестала поправлять жилет.

— Афиши печатают в типографии. Если буквы криво стоят, обращаться следует туда.

— Буквы стоят ровно. Не напечатано имя Рудневой.

— На сегодняшний вечер состав ещё уточняется.

— Тогда почему напечатаны все остальные?

Он посмотрел на неё так, как смотрят на человека, нарушившего негласное правило не задавать вопроса при посторонних. Но посторонних не было. За дверью сцены кто-то стучал молотком, а в зале ещё не подняли чехлы с кресел.

— Вчерашняя неудача обошлась мне дорого, — сказал Кузнецов. — Возвраты билетов, недовольные подписчики, разговоры у кассы. Мне нужно думать о труппе целиком.

— Я тоже думаю о труппе. Поэтому хочу знать, почему Руднева отвечает за дверь, которая не открылась.

Кузнецов перевёл взгляд на книгу в её руках.

— Не надо начинать разбирательство с чужих слов.

— Это не чужие слова. Я была в раковине. Вот моя пометка о выходе. А рядом появилась другая, о которой мне никто не сообщил.

Он не подошёл к книге. Только спросил:

— Вы хотите сказать, что кто-то нарочно испортил представление?

— Нет. Я хочу сказать, что у нас два несовместимых указания. Если мы не выясним, какое из них действовало, следующая актриса окажется в той же двери и перед тем же залом.

Впервые за утро Аглая почувствовала, что говорит не ради одной фамилии. Она говорила ради работы, которую привыкли считать незаметной. Суфлёр, машинист, оркестрант, костюмер — каждый видел маленькую часть спектакля, и именно поэтому общую ошибку было удобно приписать тому, кого зритель мог узнать в лицо.

Кузнецов долго молчал. Потом произнёс:

— До полудня никому не показывайте эту книгу. Мы поговорим в кабинете, когда придёт режиссёр.

— Я приду, — ответила Аглая. — Но книгу оставлю у себя.

Он хотел возразить, однако из коридора позвали его к кассиру. Кузнецов коротко кивнул и ушёл. Аглая дождалась, пока затихнут шаги, закрыла экземпляр пьесы и прижала его к груди.

До полудня оставалось почти два часа. Аглая могла бы уйти в чайную, заказать стакан кипятка и ждать, пока антрепренёр соизволит позвать её к себе. Вместо этого она поднялась в костюмерную, где горничная развешивала на спинках стульев тяжёлые платья. Между зеркалом и ширмой стоял дорожный сундук Рудневой. Его крышка была открыта, а поверх аккуратно сложенных вещей лежала пара старых театральных башмаков.

Елизавета Петровна сидела у окна и распутывала шнурок на корсете. Без грима она казалась не моложе своих лет, но и не слабее: у неё были крепкие руки человека, который привык самостоятельно перетаскивать багаж с одной сцены на другую. Услышав шаги, она не обернулась.

— Если пришли утешать, не стоит, — сказала она. — Я ещё не умерла, а роль Анны не завещана мне навечно.

— Я пришла показать вам, что напечатали утром.

Аглая положила газету на столик, но афишу не принесла. Ей не хотелось делать из чужого унижения зрелище даже для той, кого оно касалось. Руднева прочитала заметку и провела пальцем по строке, где говорилось о её неудачной паузе.

— Критик сидел в шестом ряду, — сказала она. — Из шестого ряда дверь выглядела закрытой, потому что я не решалась войти. Я сама подумала бы то же самое.

— Дверь заклинило. Илья подтвердил.

— Знаю. Он потом извинялся так долго, что мне пришлось попросить его принести воды. Иначе он до утра стоял бы у моей уборной.

Руднева отложила газету. Ни возмущения, ни слёз Аглая не увидела. Только усталость, которую вчера скрывал толстый слой белил.

— Кузнецов не напечатал вашего имени, — сказала она.

— Видела из окна, как клеили новый лист. Меня не предупредили. Это даже удобно: теперь я могу собирать вещи, не отвечая на вопросы.

— Вы собираетесь уехать?

— У меня осталось денег на три ночи в меблированных комнатах. Если сегодня не играю, жалованья за вечер не получу. А поезд до следующего города идёт послезавтра. Так что я пока собираюсь не уезжать, а считать.

Она достала из сундука маленькую тетрадь. На первой странице были записаны даты выступлений и суммы, выданные авансом. Аглая невольно отвернулась: такие подсчёты в труппе считались личным делом. Руднева сама придвинула тетрадь ближе.

— Не надо делать вид, будто искусство живёт отдельно от квартирной платы. Если меня заменят, я не стану обвинять Варю. Но пусть скажут прямо, что решили заменить. Не надо прятать это за типографским пробелом.

— Я хочу проверить вчерашний порядок выходов, — сказала Аглая. — В моей книге появилась пометка, которой не было на репетиции.

Руднева выпрямилась. Теперь в её лице появилось внимание актрисы, которой дали неожиданный текст.

— Музыка после двери?

— Вы знали?

— Дирижёр вчера спросил, почему я вышла без аккорда. Я ответила, что не могла выйти через запертую дверь. Он сказал, что аккорд должен был прозвучать после того, как её откроют. Я решила, что он сердится, и не стала спорить.

— Значит, он получил другое указание.

— Или понял его иначе. Вы, Аглая Ивановна, всегда слишком точно различаете слова.

— В этом моя служба.

Руднева улыбнулась. Потом закрыла сундук, но не защёлкнула замки.

— Если вы хотите помочь, не просите Кузнецова пожалеть меня. Жалость он умеет превращать в долг. Пусть при всех проверят дверь, музыку и реплику. Если я действительно опоздала — скажите мне. Если не опоздала, я хочу знать, кто будет отвечать за следующий спектакль.

Аглая вышла из уборной с неожиданным облегчением. Она боялась встретить оскорблённую женщину, которую придётся уговаривать не уходить. Вместо этого получила ясное условие. Проверка должна быть общей и открытой для тех, кто работает на сцене, а не только для начальства.

В коридоре её догнал Илья. Он нёс небольшой деревянный брусок и явно собирался спрятать его под куртку.

— Это тот самый упор? — спросила Аглая.

— Старший велел выбросить. Сказал, всё равно новый делать.

— Не выбрасывай до разговора с режиссёром. Положи в мастерскую и подпиши, где стоял.

Илья недоверчиво посмотрел на неё.

— На деревяшке подписать?

— На бумажке. Чтобы через час никто не спорил, какой именно упор сняли.

Он кивнул и ушёл, крепко прижимая брусок к боку. Аглая подумала, что у них в труппе множество привычек, которым никто не давал названий. Актёры помнили выходы, рабочие — положение верёвок, музыканты — паузы. Пока всё шло хорошо, эта память заменяла любые записи. Но стоило одной детали измениться, и каждый начинал защищать свою правду, не зная, что сосед по сцене получил другую.

Из зала донёсся звук расстраиваемого пианино. Пожилой аккомпаниатор пробовал клавиши по одной, останавливаясь на тех, что отвечали слишком глухо. Аглая подошла к открытому проходу и попросила его сыграть тот самый аккорд третьего действия. Он сыграл, не спрашивая зачем. Звук оказался коротким и решительным; под него действительно можно было открыть дверь, даже если стоящий за ней человек не видел дирижёра.

— А теперь после того, как я постучу, — сказала Аглая.

Она трижды коснулась костяшками пальцев деревянного поручня. Аккомпаниатор выдержал паузу и повторил аккорд. Теперь дверь, если бы она стояла на месте, пришлось бы открывать в тишине. Аглая услышала разницу лучше, чем когда читала две карандашные пометки.

— На репетиции играли как в первый раз? — спросила она.

— Как в первый. Вчера вечером дирижёр велел иначе. Не знаю, откуда распоряжение.

— Вы могли бы это повторить при режиссёре?

Аккомпаниатор снял очки и тщательно протёр их платком.

— Если меня спросят о музыке — повторю. О том, кто виноват, спрашивать бесполезно. Я отвечаю за клавиши.

— Именно это мне и нужно.

Он снова коснулся инструмента. Аглая вышла в коридор, чувствуя, как у неё постепенно складывается не обвинение, а последовательность вопросов. В ней не было места догадке о злодее, который нарочно испортил вечер. Были конкретные люди, разные указания и один зрительный зал, которому досталась их общая ошибка.

Вчера она дважды подсказывала актёру одну и ту же реплику, уверенная, что это её обязанность. Сегодня ей предстояло сделать то, чего в суфлёрской книге не было: заставить людей за сценой услышать друг друга прежде, чем они снова откроют занавес.

В контору антрепризы Аглая вошла не сразу. Перед дверью стояла лавка, на которой рабочие оставляли ящики с гвоздями, и оттуда слышался разговор об утренней афише. Кто-то говорил, что Руднева нарочно задержала выход, чтобы показать Кузнецову свою незаменимость. Другой отвечал, что актриса вообще не видела двери: её держали закрытой за кулисами. Аглая не стала разнимать спор. Она понимала, как легко рассказ без свидетелей получает новые подробности, когда людям скучно ждать распоряжений.

В конторе пахло сырым картоном и табачным дымом. За столом сидел распорядитель гастролей Семён Григорьевич, сухой человек с внимательными глазами. Он записывал в толстую книгу расходы на перевозку декораций. Перед ним лежали квитанции от извозчиков, счета за аренду зала и несколько записок от поставщиков. На гвоздик возле дверной рамы была надета полоса бумаги с расписанием репетиций. Последняя строка заканчивалась словами «проверить выход Анны», но рядом стояла свежая пометка карандашом: «Отменить. Время занято».

— Мне нужна вчерашняя книга распоряжений по сцене, — сказала Аглая.

Семён Григорьевич не поднял головы.

— У режиссёра.

— Режиссёр пока занят, а новую запись о двери, насколько мне известно, принесли из конторы.

Распорядитель положил перо на промокательную бумагу.

— А что суфлёрше до распоряжений о дверях? У вас книга с репликами. Вот за реплики и отвечайте.

— Если дверь не открылась, артистка не могла произнести следующую реплику. Я дала подсказку человеку, которого зрители уже не слышали из-за шума. Мне нужно знать, кто и когда изменил порядок выхода.

Он посмотрел на неё поверх очков. На несколько мгновений стало слышно, как за стеной стучат молотком. Семён Григорьевич явно решал, следует ли отвечать ей как служащей труппы или как человеку, который вторгается в чужое дело.

— Книга там, в шкафу, — сказал он наконец. — Но вы ничего не выносите без моей отметки.

Аглая согласилась. Он открыл низкий шкаф и достал потрёпанную тетрадь, где распоряжения записывали по дням. Некоторые строки были написаны чернилами, другие — карандашом. На вчерашней странице она увидела указание заменить нижний упор дверного щита, поскольку створка задевала нарисованную пристань. Следом шла короткая строка: «Пробный ход после установки». Напротив неё не стояло подписи того, кто должен был проверить механизм.

— Вот, — сказала Аглая. — Проверку назначили, но кто её делал?

— Если актёры не жаловались, значит, всё было исправно.

— Руднева стояла за дверью до своего выхода. Ей не с чем было сравнивать. А Илья поставил упор и просил проверить ход.

Распорядитель потёр переносицу.

— Илья должен слушаться старшего. Не дело младшего рабочего учить начальство.

— Я не прошу учить начальство. Я спрашиваю, почему поручение выполнить пробный ход осталось без исполнителя.

Он не ответил. Аглая заметила ещё одну запись: «Музыку перенести на открывание двери». Строка была сделана другими чернилами, более тёмными, и не имела даты. Это могло означать, что указание добавили в тот же день другим пером. Но могло означать и совсем другое: тетрадью пользовались несколько людей. Без свидетеля нельзя было решить по цвету чернил, кто и когда написал распоряжение.

— Кто внёс это? — спросила она.

Семён Григорьевич наклонился к строке. Он признал почерк помощника режиссёра, но сказал, что тот обычно записывает устные указания других. Аглая попросила назвать человека, который передал ему новый порядок. Распорядитель раздражённо закрыл тетрадь.

— Вы ищете виновника. А у нас завтра представление, которое надо спасать. Кузнецов уже думает, как вернуть публику в зал, и ни одна записка денег ему не принесёт.

— Публика купила билеты на Рудневу, — сказала Аглая. — Сегодня её имени нет на афише, а никто даже не объяснил, назначена ли другая актриса. Записка сама по себе действительно денег не принесёт. Но без неё мы повторим вчерашнее, и люди заплатят за ту же остановившуюся дверь.

Семён Григорьевич отвёл взгляд к оконной раме. За стеклом на улице рабочий разглаживал новую афишу. Пустое место рядом с названием главной роли казалось на бумаге почти аккуратным; только тот, кто видел вчерашний спектакль, понимал, насколько оно громкое.

— Я не могу разрешить вам общую проверку, — сказал распорядитель. — Это решает режиссёр. Но вы можете переписать строки о двери и музыке. Я поставлю отметку, что сверял с тетрадью. Только не называйте это доказательством чьего-то умысла.

Аглая поблагодарила его. Она получила меньше, чем хотела, но больше, чем могла ожидать после первых слов. На отдельном листе записала распоряжения без исправлений и сокращений. Семён Григорьевич сверил каждое слово, поставил дату и подпись. Аглая оставила оригинальную книгу в шкафу. Ей не хотелось, чтобы позднее кто-нибудь сказал, будто суфлёрша унесла единственную запись и переписала историю в свою пользу.