Нижний мир

Анна Ветрова

Нижний мир

Глава 1

Вертолёт Ми-8 устроен так, чтобы пассажир с первой минуты понял: он здесь не главный. Главные здесь ящики. Ящики с тушёнкой, ящики с соляркой, ящики с надписью «Не кантовать», которые кантуют, мешки с почтой, два новых снегоходных двигателя в смазке и двенадцать коробок с мандаринами для школы-интерната. Пассажир сидит на откидной скамейке вдоль борта, между мандаринами и соляркой, в наушниках, которые не спасают от грохота, и думает о своей жизни.

Я думала о том, что мне двадцать восемь лет, что у меня кандидатская диссертация на тему «Криогенные процессы в многолетнемёрзлых породах Западного Ямала», что я рыжая, что я до обморока боюсь высоты и что лечу изучать дыру в земле глубиной пятьдесят метров. И что эту дыру мне досталось изучать потому, что человек, который изучал её до меня, в неё упал.

Меня зовут Вероника Сазонова. Друзья зовут меня Никой, коллеги – Вероникой Андреевной, а директор нашего института, Борис Ефимович Климов, – «Сазонова, не начинай». Я младший научный сотрудник Тюменского института криосферы Земли. Мы изучаем вечную мерзлоту: как она тает, как она дышит, как она иногда взрывается. Да, взрывается. Это не метафора.

В июле этого года в тундре на западе Ямала, в восемнадцати километрах к северу от фактории Нгарка-Сале, земля вздулась бугром, а потом выстрелила в небо газом, льдом и глиной, как пробка из бутылки шампанского. Осталась воронка: сорок метров в поперечнике, пятьдесят в глубину, с отвесными стенками из мёрзлого грунта и водой на дне. Седьмая по счёту на полуострове с тех пор, как их начали считать. Мы так её и называем – Седьмая. Ненцы называют её по-другому. Но об этом позже.

Изучать Седьмую поехал Игорь Валентинович Савельев, старший научный сотрудник, мой бывший руководитель практики, человек с рыжей бородой, оранжевой паркой и привычкой затачивать карандаши охотничьим ножом. В августе он съездил туда с экспедицией, в октябре вернулся один – ставить датчики на зиму. Двадцатого октября он поехал на снегоходе к воронке и не вернулся. На краю нашли снегоход. На уступе, в пятнадцати метрах ниже кромки, – его шапку и полевую сумку. Ночью была пурга. МЧС три дня пыталось спуститься и не смогло: стенки обваливались. Игоря Валентиновича признали погибшим. На поминках в институте директор плакал, жена Савельева Ирина не пришла.

А датчики остались. Термокосы в скважинах, метеостанция на кромке, сейсмодатчик, логгеры. Всё это пишет данные, которые никто не снимает. Через месяц аккумуляторы сядут, и кусок уникальной информации о том, как ведёт себя свежая воронка в первую зиму, пропадёт навсегда.

– Сазонова, – сказал мне Борис Ефимович две недели назад. – Ты единственная, кто знает эту аппаратуру. Ты её в лаборатории собирала. Летишь.

– Борис Ефимович, я боюсь высоты.

– Тебе не надо лезть в воронку. Тебе надо снять данные с метеостанции на кромке и поменять аккумуляторы. Две недели. Ты будешь жить в фактории, там есть свет, тепло и участковый.

– А если я упаду?

– Сазонова, не начинай.

И вот я лечу.

Вертолёт качнуло, мандарины поехали по полу, и командир, обернувшись из кабины, показал мне большой палец. Командира звали Андрей Пушкарёв. Высокий, широкоплечий, с седыми висками и усами, как у кавалериста. За полтора часа полёта он трижды выходил из кабины, чтобы проверить, жива ли я, и каждый раз угощал меня леденцами из кармана. Сейчас он показал пальцем вниз и прокричал что-то, чего я не расслышала.

Я прижалась лбом к круглому иллюминатору.

Внизу была тундра. Белая, ровная, бесконечная, как лист бумаги, на котором ещё ничего не написано. Только кое-где на ней чернели извилистые линии речек да светлели пятна замёрзших озёр. Был полдень, но солнце висело так низко над горизонтом, что казалось, будто оно сейчас сядет. Тени от редких бугров тянулись на сотни метров. А потом я увидела посёлок.

Нгарка-Сале с воздуха похож на горсть домино, рассыпанных по снегу. Два десятка деревянных домов, обшитых крашеной вагонкой, длинное здание школы-интерната, дизельная электростанция с трубой, из которой валил белый дым, склады, радиомачта, несколько балков-вагончиков на полозьях и вертолётная площадка, обозначенная по краям бочками из-под солярки. Посёлок стоял на высоком берегу реки, и река уходила от него на север, к горизонту, белой змеёй. Где-то там, в восемнадцати километрах, была Седьмая.

Вертолёт сел, подняв метель. Винты ещё вращались, когда к нему уже бежали люди. Пушкарёв открыл дверь, спустил трап, и в салон ворвался холод. Не мороз, к которому я привыкла в Тюмени. Холод. Тридцать два градуса, как я потом узнала, и лёгкий ветер с севера, от которого сразу заболели щёки.

– Добро пожаловать в Нгарка-Сале, Вероника Андреевна! – прокричал Пушкарёв. – Обратный рейс через две недели! Если погода даст!

– А если не даст?

– Тогда через три! – засмеялся он.

Первым к трапу подошёл мужчина в огромной волчьей шубе и меховой шапке, с тележкой на полозьях. Невысокий, плотный, с красным обветренным лицом и маленькими весёлыми глазками.

– Шергин, – представился он, протягивая мне руку в меховой рукавице. – Виктор Степанович. Хозяин фактории. Магазин, почта, скупка, гостиница – всё я. Вы от Климова? Савельевская смена? Добро пожаловать. Давайте ваши вещи, сейчас всё довезу.

Мои вещи – рюкзак, два ящика с аккумуляторами, ноутбук в противоударном кейсе и сумка с запасными логгерами – он погрузил на тележку за минуту, ловко, как грузчик. Потом стал принимать от Пушкарёва ящики. Они перекидывались короткими фразами, как люди, которые знают друг друга сто лет: «Мандарины в школу». – «Знаю». – «Почту Вале». – «Знаю». – «Рыбу заберу в среду». – «Знаю, Андрюха, знаю».

Последним из вертолёта вышел пассажир, которого я до этого не замечала: он сидел в самом конце салона, за ящиками с двигателями, и, кажется, спал всю дорогу. Невысокий, крепкий, в тёмно-синей форменной куртке с надписью «Полиция» на спине и в меховой ушанке с кокардой. Широкое смуглое лицо, тёмные узкие глаза, спокойные, как у человека, который ничему не удивляется. Ненец. Лет тридцати пяти.

Он спрыгнул с трапа, и в ту же секунду к нему с воем кинулась собака. Белая, пушистая, с одним чёрным ухом, похожая на маленькую лайку, только с более широкой мордой и хвостом бубликом. Она прыгнула ему на грудь, обхватила передними лапами и принялась вылизывать ему лицо, повизгивая от счастья.

– Пэвси, – сказал он, не пытаясь её отцепить. – Пэвси, хватит. Хватит, я сказал. Я всего на пять дней уезжал.

Собака не согласилась. Пять дней, судя по её лицу, были вечностью.

– Семён, – Шергин кивнул на меня. – Вот, учёная прилетела. На место Савельева. Вероника Андреевна. Принимай.

Полицейский посмотрел на меня поверх собачьей головы.

– Вануйто, – сказал он. – Семён. Участковый уполномоченный. – Помолчал и добавил: – По Нгарка-Сале и окрестностям.

– Большие окрестности? – спросила я, чтобы что-то сказать.

– Двенадцать тысяч квадратных километров, – ответил он. – Примерно как Ямайка. Только без пальм.

Я не поняла, шутит он или нет. Лицо у него было совершенно серьёзным. Пэвси спрыгнула с него на снег, подошла ко мне, обнюхала мои валенки, ватные штаны и рюкзак, а потом села и посмотрела мне в глаза. Долгим, оценивающим взглядом, как начальник отдела кадров.

– Она меня одобряет? – спросила я.

– Думает, – сказал Семён. – Зайдите ко мне сегодня в четыре. Участковый пункт – синий дом за школой. Надо вас зарегистрировать и объяснить правила.

– Какие правила?

– Тундровые, – сказал он и пошёл к посёлку, не оборачиваясь. Пэвси бросила на меня последний взгляд и побежала за ним.

Шергин отвёз мои вещи в гостевой балок – вагончик на полозьях, обшитый железом, с крыльцом и трубой, – и объяснил, как топить печку, где включается обогреватель и что делать, если ночью отключится дизельная («Не паниковать. Одеться и ждать. Её Петрович за час запускает»). Внутри было две комнатки: в одной – кровать, стол, полка и умывальник, в другой – кухонька с плиткой и холодильником, который мне показался совершенно лишним при минус тридцати двух за стенкой.

– Это Игоря Валентиновича комната была, – сказал Шергин, стоя в дверях. – Он здесь жил. В октябре. Дней десять. Вы уж извините, мы его вещи не все убрали. Жена его не приехала, сказала – выбросьте. А как выбросить? Учёные бумаги, тетради. Сложили на полку. Может, вам пригодятся.

На полке над столом стояли три толстые полевые тетради в клеёнчатых обложках, стопка распечаток и жестяная банка из-под чая, полная карандашей. Карандаши были заточены ножом – неровно, длинными гранёными срезами, как будто кто-то вырезал их из дерева заново. Я узнала эту заточку. Савельев точил так карандаши на всех наших совещаниях, и стружка летела во все стороны, а Борис Ефимович морщился.

– Спасибо, – сказала я. – Пригодятся.

Шергин помолчал, переминаясь в дверях.

– Вы, Вероника Андреевна, к воронке когда поедете?

– Завтра. Если погода позволит.

– Одна не ездите, – сказал он. – Семёна попросите. Или ненцев со стойбища. Там стойбище Яптунаев рядом, четыре километра. Они знают дорогу.

– Я с навигатором.

– Навигатор, – Шергин усмехнулся. – Игорь Валентинович тоже с навигатором ездил.

Он ушёл. Я села на кровать и посмотрела на полку с тетрадями. Человек жил здесь месяц назад. Спал на этой кровати. Сидел за этим столом. Точил карандаши. А потом поехал к дыре в земле и не вернулся.

Обедала я у Шергиных. Они жили в самом большом доме посёлка, рядом с магазином, двухэтажном, с резными наличниками, которые в тундре выглядели так же неожиданно, как пальма на Северном полюсе. Жена Шергина, Валентина Михайловна, оказалась фельдшером местного медпункта – полная, румяная, с толстой косой, уложенной короной, и таким громким голосом, что от него, кажется, звенели стёкла. Она накормила меня строганиной из муксуна, ухой и пирогами с брусникой и всё время подкладывала мне на тарелку ещё.

– Ешь, ешь, – говорила она. – Худенькая какая. Тут у нас худеньким нельзя. Мороз худеньких не любит.

– А Игоря Валентиновича вы хорошо знали? – спросила я.

Валентина Михайловна вздохнула и посмотрела на мужа.

– Хороший был мужик, – сказала она. – Весёлый. Байки рассказывал. Всё про свою мерзлоту. А как поехал тогда – я ему ещё говорила: не езди, пурга идёт. А он: «Валентина Михайловна, я на часок, только данные сниму». И вот…

– Сихиртя забрали, – сказал Шергин.

Он сказал это просто, буднично, как говорят «снегом замело» или «волки задрали».

– Кто? – переспросила я.

Шергин и Валентина переглянулись.

– Сихиртя, – повторил Шергин. – У ненцев есть такая легенда. Будто под землёй, под тундрой, живут маленькие люди. Сихиртя. Ростом с ребёнка. Глаза белые, как у рыбы. Днём сидят в сопках, а ночью выходят. Кто их увидит – тому беда. А воронка эта… Ненцы говорят, это они дверь открыли. В нижний мир. И кто к двери подойдёт – того заберут. Вот Савельева и забрали.

– Витя, – укоризненно сказала Валентина. – Девочку пугаешь.

– Я не пугаю. Я рассказываю. Пусть знает, с кем тут живёт. – Шергин подмигнул мне. – Вы, Вероника Андреевна, не верьте. Это сказки. Но ночью к воронке не ездите. На всякий случай.

– Я учёный, Виктор Степанович, – сказала я. – Я не верю в маленьких людей с белыми глазами. Я верю в метан, термокарст и избыточное поровое давление.

– Савельев тоже верил, – сказал Шергин. – В давление.

Он налил себе ещё чаю.

В четыре часа я пришла в синий дом за школой. Участковый пункт состоял из одной комнаты с железным сейфом, столом, двумя стульями, картой района во всю стену и раскладушкой в углу. На раскладушке спала Пэвси. Семён сидел за столом и писал что-то в толстом журнале.

Он объяснил мне правила. Их было пять.

Первое: никуда не ездить, не сообщив ему или Шергину, куда, на сколько и каким маршрутом.

Второе: всегда брать с собой спички в непромокаемой упаковке, нож, запас еды на сутки, лопату и сигнальную ракету.

Третье: если снегоход сломался в тундре – не уходить от него. Снегоход видно с вертолёта. Человека – нет.

Четвёртое: если началась пурга – копать яму в снегу и сидеть в ней, пока не кончится. Хоть сутки, хоть трое.

Пятое…

Он замолчал.

– Пятое? – спросила я.

Семён посмотрел на меня своими спокойными узкими глазами.

– Пятое – не ходить к воронке ночью, – сказал он.

– Вы тоже верите в Сихиртя?

– Я верю в то, что ночью в тундре темно, – сказал Семён. – А край воронки обваливается. Савельев тоже был опытный.

Он закрыл журнал.

– Завтра в одиннадцать я вас отвезу. Покажу дорогу. Сам. Одна вы туда первый раз не поедете.

Пэвси на раскладушке открыла один глаз, посмотрела на меня и закрыла снова. Видимо, решение было принято.

Глава 2

В пять часов вечера пошёл снег.

Я сидела в своём балке, разбирала аппаратуру и смотрела в окно, как с чёрного неба валятся крупные мохнатые хлопья. Они падали медленно, прямо, без ветра, и в свете фонаря над крыльцом казалось, что это не снег падает, а весь посёлок медленно поднимается вверх, в темноту. Красиво. Я знала, что на Ямале такой снег – редкость. Обычно здесь снег летит горизонтально и бьёт в лицо, как песок.

Я проверила аккумуляторы: все двенадцать держали заряд. Проверила логгеры. Включила ноутбук и открыла последний файл, который Савельев успел отправить в институт через спутник, восемнадцатого октября. Данные с термокос: температура грунта на разных глубинах вокруг воронки. Всё как положено. Мерзлота остывала после лета. Ничего необычного.

Потом я взяла с полки первую полевую тетрадь Савельева. Август, экспедиция. Записи шли плотно, мелким почерком с сильным наклоном влево, с сокращениями, понятными только ему: «Ст. З, гл. 12–15, линза льда, мощн. 2,3. Включ. – орг., кост.?» Схемы. Зарисовки стенок. Цифры. На полях – рисунки: олень, чум, какая-то рожица с рогами. Савельев на совещаниях рисовал рожицы всем подряд. Я думала – тем, кто ему не нравился. Мне, помню, нарисовал однажды лису в очках. Я тогда обиделась. Сейчас мне вдруг стало так его жалко, что я закрыла тетрадь.

В половине седьмого в дверь постучали. На крыльце стояла девочка лет шестнадцати в расшитой ягушке – меховой ненецкой шубе, – с двумя толстыми чёрными косами и румяными щеками. Снег лежал у неё на капюшоне, как сахар на пряничке.

– Вы учёная? – спросила она. – Вероника? Меня Неко зовут. Неко Яптунай. Меня Валентина Михайловна послала. Сказала, вам скучно одной, а в клубе сегодня кино. Пойдёмте.

– Какое кино?

– «Территория», – сказала Неко. – Про геологов. Его каждый год показывают. Все уже наизусть знают, но всё равно ходят. Больше-то некуда.

Клуб в Нгарка-Сале – это актовый зал школы-интерната. Двенадцать рядов стульев, сцена с бархатным занавесом цвета бордо, проектор, подвешенный к потолку, и экран, натянутый на раму. Когда мы с Неко пришли, без пяти семь, в зале было уже человек сорок: учителя, дети из интерната в одинаковых свитерах, рабочие дизельной, женщины с вязанием. Пахло мокрыми валенками, мандаринами и печеньем.

Неко провела меня во второй ряд, где сидели Шергины. Валентина Михайловна обняла меня, как будто мы были знакомы двадцать лет, и сунула мне в руки кулёк с орешками. Шергин кивнул. Рядом с ним сидел Пушкарёв – вертолёт из-за снегопада остался в посёлке до утра, и командир, похоже, был этому только рад.

– Вероника Андреевна! – обрадовался он. – Приобщаетесь к культуре?

– Приобщаюсь.

– «Территорию» смотрели? Нет? Обязательно! Это про нас. Про Север. Там всё правда. Почти.

Семён сидел в последнем ряду, у стены. Один. Пэвси лежала у его ног. Когда я обернулась, он едва заметно кивнул мне.

В семь часов погас свет, и пошли титры.

Я не очень помню фильм. Помню снег на экране и снег за окнами зала, огромные пространства, людей, которые ищут золото. Помню, что Неко шептала мне на ухо реплики героев на полсекунды раньше актёров. Помню, что Валентина Михайловна плакала в нужных местах, а Пушкарёв громко смеялся в ненужных.

В семь сорок Шергин наклонился к жене и что-то сказал ей на ухо. Встал и вышел, пригибаясь, чтобы не загораживать экран. Валентина Михайловна шепнула мне: «На склад пошёл. У него там приёмка, рыбу пересчитывает. Вечно у него дела».

Минут через десять в зал вошёл ещё один человек – высокий, черноволосый, с короткой бородкой, в красном комбинезоне с логотипом газовой компании. Он огляделся, увидел нас и, к моему удивлению, пошёл прямо ко мне, пробираясь между рядами.

– Вы Сазонова? – прошептал он, присаживаясь на свободный стул рядом с Неко. – Ахмедов. Марат. Геодезист с Ямбея. Мне сказали, вы прилетели. Я с Савельевым в августе работал, я его воронку дроном снимал. Можно я вам завтра покажу съёмку? У меня всё есть. Трёхмерная модель.

– Можно, – прошептала я.

– Я в шесть приехал, на снегоходе. Двенадцать километров, а по такому снегу – сорок минут. Ничего не видно.

– Тише! – сказала Валентина Михайловна. – Кино же!

Марат подмигнул мне и замолчал.

В половине девятого Валентина Михайловна вдруг посмотрела на телефон, охнула и стала собираться.

– Вызов, – шепнула она мне. – В медпункт. Бабка Хорольская опять с давлением. Я быстро.

Она ушла. Неко посмотрела ей вслед и почему-то хихикнула в кулак. Я не поняла почему.

– Пойдём подышим, – шепнула мне Неко. – Тут жарко. Скоро самое интересное начнётся, а я его уже десять раз видела.

Мы вышли на крыльцо школы. Снег кончился. Небо очистилось, и на нём высыпали звёзды – огромные, яркие, такие близкие, что, казалось, их можно достать рукой. Мороз сразу ударил в лицо. Я посмотрела на термометр у двери – минус тридцать один. Было восемь тридцать пять.

С юга, со стороны реки, донёсся рокот мотора, и над сугробами мелькнула фара. Снегоход шёл быстро, не сбавляя хода. Он пронёсся мимо школы по краю посёлка и свернул за медпункт – маленький белый домик с красным крестом над дверью. Мотор заглох. Свет фары погас.

– Кто это? – спросила я.

Неко пожала плечами и снова хихикнула.

– Кому надо, – сказала она. – Бабка Хорольская, наверное, на снегоходе приехала. Давление мерить.

Я не поняла шутки. Потом поняла. Но промолчала: это было не моё дело.

Мы стояли на крыльце, и Неко рассказывала мне про интернат: что она здесь учится с первого класса, что её дед – самый старый человек в стойбище Яптунай и самый мудрый, что брат её, Илко, пасёт оленей и что он «самый смелый в тундре, он эту воронку нашёл, он первый её увидел, летом». Что на каникулах она ездит в стойбище и живёт в чуме, и что там лучше, чем здесь, потому что в чуме можно спать на шкурах, а не на кровати.

– А ты не боишься Сихиртя? – спросила я. Мне хотелось узнать, что думают о легенде сами ненцы, а не Шергин.

Неко перестала улыбаться.

– Это не шутки, – сказала она серьёзно. – Дед говорит, Сихиртя давно ушли под землю. Ещё когда ненцы пришли сюда со своими оленями. Они не злые и не добрые. Они другие. Они живут своей жизнью. Но если открыть дверь… – она кивнула на север, туда, где за рекой, за восемнадцатью километрами темноты, была Седьмая, – то они выйдут. И начнут забирать. Дед ещё летом говорил: не подходите к этой яме. Это дверь. А Илко не послушал. Илко говорит, это просто газ. Илко в школе учился, он умный. А дед говорит – газ газом, а дверь дверью.

– А что ещё говорит дед?

Неко помолчала, глядя на звёзды.

– На прошлой неделе Илко приехал от стада странный. Белый весь. Сказал деду, что видел мёртвого. Я не знаю какого. Я в интернате была, мне мама по телефону рассказала. Дед после этого три ночи не спал, кормил сядаев. Это идолы наши. Он им жир мазал на губы. Чтобы защитили. – Она вздохнула. – А сегодня утром дед сказал по рации, что Сихиртя вышли. Он их во сне видел.

Мне стало холодно. По-настоящему холодно, не от мороза.

– Пойдём в зал, – сказала я.

Мы вернулись. На экране геологи шли по снегу и искали золото. Валентина Михайловна так и не вернулась.

В половине десятого Марат попрощался, сказал, что ему ехать двенадцать километров в темноте, а завтра в семь подъём, и ушёл. Фильм кончился без пяти десять. Включили свет. Люди потягивались, собирали вязание, будили задремавших детей. Пушкарёв пожал мне руку и сказал, что вылетает в восемь утра, если ветер не поднимется. Семён у выхода надевал шапку. Пэвси, увидев меня, подошла и ткнулась носом мне в ладонь. Мокрым холодным носом.

– Она вас приняла, – сказал Семён.

– Правда?

– Она нос даёт только своим.

Он проводил меня до балка – мне показалось, что не из вежливости, а потому что так положено: чужой человек в посёлке, ночь, мороз. Шли молча. Снег скрипел под валенками так громко, будто мы шли по крахмалу. У моего крыльца он остановился.

– Завтра в одиннадцать, – сказал он. – Я заеду. Оденьтесь теплее, чем сегодня. Там, у воронки, ветер.

– Семён, – сказала я. – Неко сказала, что её брат на прошлой неделе видел мёртвого. Вы что-нибудь об этом знаете?

Он помолчал.

– Нет, – сказал он. – Я пять дней был в Сеяхе. Илко хотел меня видеть, мне Шергин по рации передавал. Я завтра заеду в стойбище. После воронки.

– Как вы думаете, что он мог видеть?

– В тундре много чего можно увидеть, – сказал Семён. – Особенно ночью. Особенно если хочется увидеть. Спокойной ночи, Вероника Андреевна.

Он ушёл. Пэвси ушла с ним, но у поворота обернулась и посмотрела на меня.

Я растопила печку, легла и долго не могла уснуть. Балок потрескивал на морозе, как будто кто-то ходил по крыше. За стенкой гудела дизельная. Где-то вдалеке выла собака, протяжно и тоскливо, – может быть, Пэвси, может быть, другая. Я лежала и думала о маленьких людях с белыми глазами, которые живут под землёй и выходят ночью через дверь, которую открыл газ. И о мёртвом, которого видел Илко. И о Савельеве, который поехал «на часок» и не вернулся.

Потом я сказала себе: «Сазонова, не начинай» – голосом Бориса Ефимовича, и уснула.

Утром меня разбудил стук в дверь. Часы показывали десять сорок. Я проспала завтрак, будильник, всё на свете. Я накинула куртку прямо на пижаму и открыла.

На крыльце стоял Семён. В меховой малице, в шапке, с ружьём за плечом. Пэвси сидела у его ног. На улице было ещё темно – рассвет здесь в ноябре в половине одиннадцатого, а солнце показывается только к полудню, – и в свете фонаря его лицо казалось вырезанным из тёмного дерева.

– Одевайтесь, – сказал он. – Быстро. Едем.

– Что-то случилось?

– Позвонили со стойбища Яптунай. По рации. Полчаса назад. У воронки нашли Илко. Мёртвого.

Глава 3

Я никогда в жизни не одевалась так быстро. Термобельё, флисовый костюм, ватные штаны, свитер, пуховка, сверху – институтская ветровка-анорак, две пары носков, валенки с галошами, балаклава, шапка, капюшон, рукавицы поверх перчаток. Семь минут. Семён ждал на крыльце и смотрел на часы. Когда я вышла, он оглядел меня с головы до ног, поправил мне капюшон, затянул шнурок под подбородком и сказал:

– Садитесь сзади. Держитесь за меня. Не за ручку – за меня. Ручку оторвёт.

У крыльца стоял его снегоход – старый ярко-жёлтый «Буран» с длинной гусеницей и нартами-волокушей на прицепе. В нартах, на оленьей шкуре, уже сидела Пэвси, как пассажир первого класса. Я забралась на сиденье за Семёном, обхватила его за пояс, и мы поехали.

Восемнадцать километров по тундре на «Буране» – это не поездка. Это бокс. Тебя бьёт снизу каждым застругом, бросает в стороны на каждом повороте, в лицо летит снежная пыль из-под лыж, и ветер, которого в посёлке почти не было, здесь, на открытом месте, вцепляется в каждую щель между шапкой и балаклавой. Я уткнулась лицом в спину Семёна, в его меховую малицу, пахнущую дымом и оленьей шерстью, и молилась, чтобы это кончилось.

Светало. Небо на юге медленно розовело, как будто кто-то лил в чернила молоко. Тундра вокруг была синей, потом голубой, потом серой. Вдоль реки тянулись низкие кусты ивняка, засыпанные снегом по макушки. Потом река ушла влево, и вокруг не осталось ничего – только белая плоскость до горизонта, ровная, как стол, кое-где вздыбленная невысокими буграми.

Минут через тридцать пять Семён сбросил скорость и поднял руку.

Впереди, метрах в трёхстах, на ровном белом поле чернело пятно. Неровное, округлое, огромное. Вокруг него снег был грязно-серым, как будто его посыпали пеплом. Это был выброс – грунт, который взрыв газа разметал летом по тундре на сотню метров вокруг. Пятно было краем Седьмой.

Рядом с ним стояли нарты с упряжкой из четырёх оленей и маленькая фигура в малице.

Семён подъехал не прямо к воронке, а по широкой дуге, с востока, и остановился метрах в сорока от края. Заглушил мотор. Стало тихо. Так тихо, что я услышала, как олени фыркают и как скрипит снег под копытами.