Ревизор для короны

— Сорок один, — сказал он. — По последнему пересчёту Монетного двора.

— Кто проводил пересчёт?

— Хранительница Монетного двора, леди Кесс. Это её обязанность. Раз в месяц золото в хранилище взвешивают на королевских весах. Весы зачарованы так, чтобы их невозможно было обмануть. Отчёт подписывает хранительница и заверяю я.

— Вы присутствовали при взвешивании?

Он помолчал.

— Нет, — сказал он. — Последние годы нет. Это… стало формальностью. Леди Кесс присылала отчёт, я его заверял.

— Подписывали, не глядя, — сказала я. Не обвиняя. Констатируя.

Лорн поморщился, но кивнул.

— Да.

Я отложила ведомость и посмотрела на него.

— Лорд Лорн, я двенадцать лет проверяю чужие деньги. И знаете, какую фразу я слышала чаще всего? «Это стало формальностью». Её говорят все. Директора, главные бухгалтеры, финансисты. Сначала проверяют каждую цифру. Потом через одну. Потом раз в квартал. Потом подписывают, не глядя. А потом приходит такая, как я.

— Я понимаю, — тихо сказал он.

— Я не упрекаю, — сказала я. — Я объясняю. Формальность — это место, где начинается воровство. Поэтому я начну с неё. С пересчёта.

— Вы хотите пересчитать хранилище?

— Я хочу провести инвентаризацию, — поправила я. — Это не одно и то же. Пересчёт — это когда смотрят, сколько есть. Инвентаризация — это когда смотрят, сколько есть, сравнивают с тем, сколько должно быть, и выясняют, почему не совпадает. Каждую монету. Каждый слиток. Каждый мешок.

Лорн смотрел на меня так, будто я предложила пересчитать песчинки на речном берегу.

— Сорок один миллион монет, госпожа Соколова, — медленно сказал он. — Это займёт годы.

— Не займёт, — сказала я. — Если считать правильно.

Следующие два часа я провела над ведомостями.

Лорн выделил нам угол в своём кабинете и прислал помощника — молодого счетовода по имени Нильс Брек. Тощий, веснушчатый, в очках с треснувшей дужкой, перемотанной ниткой. Ему было лет двадцать, и он смотрел на меня с таким восторгом, будто я была не аудитором, а живой богиней счёта.

Над его плечом горело «310». Почти ничего. И ниже — «−0». Ничего не уходит. Он почти не тратил силы.

— Я… я читал про вас, — сказал он, заикаясь, когда Лорн нас представил. — В «Столичном вестнике». Про академию. Про сторно красными чернилами. Это правда? Что вы написали сторно собственной кровью?

— Правда, — сказала я. — Но не советую повторять. Пальцы потом неделю болят.

Нильс зачарованно кивнул.

Мы работали втроём. Нильс подносил ведомости, Рейнар сверял их с монетным правом, а я считала. Цифры ложились ровно. Подати, пошлины, налоги. Армия, флот, двор. Год за годом, строка за строкой.

Всё сходилось. Каждая строка. Каждый итог. Пятьдесят два миллиона.

— Слишком чисто, — пробормотала я в конце второго часа.

— Что? — Рейнар поднял голову.

— Слишком чисто, — повторила я. — Посмотри. Девять лет. Ни одного исправления. Ни одной помарки. Ни одной ошибки в сложении. Ни одного раза, когда счетовод перепутал бы цифру и потом её зачеркнул.

— Это плохо?

— Это невозможно. — Я отложила перо. — Рейнар, люди ошибаются. Всегда. Это нормально. В любой живой бухгалтерии на сто страниц приходится три-четыре помарки. Кто-то устал, кто-то отвлёкся, кто-то не выспался. Помарки — это отпечатки пальцев живых людей. А здесь их нет. Совсем.

— Может быть, у лорда Лорна очень хорошие счетоводы.

— Может быть, — сказала я. — А может быть, кто-то переписал всё набело. Девять лет — набело. Потому что в черновиках было что-то, чего нельзя было оставлять.

Нильс, стоявший у шкафа со стопкой ведомостей, вдруг уронил их. Бумаги разлетелись по полу.

— Простите! — Он кинулся их собирать, покраснев до ушей. — Простите, простите…

Я посмотрела на него. Над его плечом цифры дрогнули. «310». «308». «305». Он испугался.

— Нильс, — сказала я мягко. — Сядьте.

Он сел. Прямо на пол, среди рассыпанных бумаг. Посмотрел на меня снизу вверх. Глаза за треснувшими очками были огромные и испуганные.

— Вы что-то знаете, — сказала я. — Про черновики.

Он открыл рот. Закрыл. Посмотрел на дверь.

— Здесь безопасно, — тихо сказал Рейнар. И слегка шевельнул пальцами. По дверной раме пробежала тонкая полоска инея. — Теперь — точно.

Нильс сглотнул.

— Я… я работаю в казначействе три года, — прошептал он. — Сначала переписчиком. Нас было шестеро. Каждый год в конце зимы нам приносили сводные ведомости за год — черновики, со всеми исправлениями — и велели переписать набело. Это обычная работа. Черновики потом сжигали.

— Кто велел?

— Господин Талл. Заместитель казначея. — Нильс облизнул пересохшие губы. — Но в прошлом году… в прошлом году мне досталась ведомость за осень. И там была одна строчка. Расходы на «содержание Монетного двора». Сумма была большая. Очень. А рядом карандашом кто-то приписал: «Не переносить. По распоряжению М. К.». Я не перенёс. Как велели. А потом… потом я посмотрел в чистовик. И там эта сумма была. Только распределена. Кусочками. По двадцати разным статьям. Армия, флот, ремонт мостов, жалованье стражи. По чуть-чуть. Чтобы никто не заметил.

Я медленно положила перо.

— Нильс, — сказала я. — Вы помните, какая была сумма?

— Восемьсот сорок тысяч, — сказал он не задумываясь. И покраснел. — Простите. У меня память на цифры. С детства. Мама говорит, это проклятие.

— Это не проклятие, — сказала я. — Это дар. Поверьте мне.

Рейнар смотрел на меня. Я смотрела на Рейнара. Мы оба думали об одном и том же.

«М. К.».

Леди Миранда Кесс появилась в дверях кабинета ровно в полдень. Без стука.

Я сразу поняла, почему её боятся. Не потому, что она выглядела опасной. Наоборот. Она выглядела безупречно. Высокая, стройная, лет пятидесяти пяти, с идеально прямой спиной и серебряными волосами, уложенными в низкий тяжёлый узел. Чёрное платье строгого покроя — дорогое, я определила с первого взгляда, ткань стоила как моя бывшая машина, — без единого украшения. Только у горла, на чёрной бархатной ленте, — брошь в виде старинной золотой монеты.

Лицо — красивое, правильное, с высокими скулами и светло-серыми глазами. Абсолютно спокойное. Как озеро в безветренный день.

Над её плечом горело «12 400».

Я едва не присвистнула. Больше, чем у ректора Хальд. Больше, чем у кого-либо, кого я видела в этом мире.

А ниже — «−38». Через секунду — «−38». Ещё через секунду — снова «−38».

Ровный, непрерывный, постоянный минус. Как капельница. Как кран, из которого тонкой струйкой вытекает вода. Каждую секунду. Без перерыва.

Она тратила силу. Прямо сейчас. Всё время.

— Лорд Лорн, — сказала леди Кесс. Голос у неё был низкий, мягкий, с едва заметной хрипотцой. — Простите, что без предупреждения. Мне сообщили, что прибыла ревизия. Я сочла своим долгом представиться лично.

Она перевела взгляд на меня. Серые глаза скользнули по моему лицу, по платью, по королевскому перстню на пальце. Задержались на перстне ровно на долю секунды.

— Госпожа Соколова, — сказала она. — Наслышана. Аудитор из другого мира. Та, что разоблачила бедного Аурелиана.

— Бедного? — переспросила я.

— Он был талантливым человеком, — сказала леди Кесс с лёгкой, почти печальной улыбкой. — Жаль, что выбрал неверный путь. Талант без принципов — как монета без пробы. Блестит, но ничего не стоит.

Она протянула мне руку. Тонкую, сухую, прохладную. Я пожала её. Рукопожатие было крепким и коротким.

— Леди Кесс, — сказала я. — Я хотела бы присутствовать при следующем взвешивании золота в хранилище.

— Разумеется, — кивнула она без малейшей паузы. — Следующее взвешивание — первого числа следующего месяца. Через тридцать дней. Я лично прослежу, чтобы вас пригласили.

— Я хотела бы провести его раньше, — сказала я. — Внеочередное. Завтра.

Её улыбка не изменилась. Совсем. Ни на волосок.

А вот цифры над плечом — изменились. «−38» превратилось в «−52». На одну секунду. Потом снова «−38».

— Внеочередное взвешивание, — повторила она медленно, — требует подготовки. Королевские весы нужно откалибровать. Хранилище — открыть в присутствии трёх ответственных лиц. Это займёт не меньше недели.

— Три ответственных лица, — сказала я, — это лорд-казначей, вы и король. Лорд Лорн здесь. Вы здесь. А король дал мне свой перстень, — я подняла руку, — с личным распоряжением. Письменное подтверждение пришлют сегодня. Значит, все трое в наличии.

Тишина в кабинете стала такой плотной, что, казалось, её можно было резать ножом.

Леди Кесс смотрела на меня. Долго. Внимательно. Так, как смотрят на редкую монету, пытаясь понять, настоящая она или фальшивая.

— Вы очень решительны, госпожа Соколова, — сказала она наконец.

— Я очень ограничена во времени, — ответила я. — Король сказал, что его соседи на севере точат мечи. Мне кажется, мечи точатся быстрее, чем калибруются весы.

Рейнар рядом со мной не шевельнулся. Но я почувствовала — через золотую нить, через что-то, чему не было названия, — как он напрягся. Как сжатая пружина.

Леди Кесс перевела на него взгляд.

— Магистр Дарт, — сказала она. — Лучший теоретик контуров королевства, как пишет Морвенна Хальд. Мы с вами не встречались, но я много слышала. О вашей работе. И о вашей сестре.

Иней на дверной раме треснул. Едва слышно.

— Мне жаль, — продолжила леди Кесс тихо. — То, что случилось с Элиной, — трагедия. Такой дар… Я надеюсь, она поправляется?

— Поправляется, — сказал Рейнар ровно. Голос был спокойным. Слишком спокойным. Ледяным. — Благодарю.

— Если вам понадобится помощь с её восстановлением, — сказала леди Кесс, — Монетный двор располагает лучшими эфирными кристаллами королевства. Я могла бы распорядиться.

— Благодарю, — повторил он. — Не понадобится.

Она кивнула, будто именно такого ответа и ожидала. Повернулась к Лорну.

— Завтра в десять утра, — сказала она. — Хранилище будет открыто. Весы будут готовы. Надеюсь, госпожа Соколова, вы найдёте всё в полном порядке.

— Я тоже надеюсь, — сказала я.

Она улыбнулась мне в последний раз — той же ровной, безупречной улыбкой — и вышла. Шагов её почти не было слышно.

Когда дверь закрылась, Нильс, всё это время сидевший на полу среди рассыпанных бумаг, издал звук, похожий на сдутый мяч.

— Вы ей возразили, — прошептал он. — Леди Кесс. Ей никто не возражает. Никогда. Даже король.

— Значит, давно пора было, — сказала я.

Лорн тяжело опустился в кресло. Потёр лицо ладонями.

— Госпожа Соколова, — сказал он глухо. — Вы понимаете, что сейчас сделали? Миранда Кесс — самый сильный маг королевства. Она ставила защиту на короля при коронации. Она двоюродная тётка его величества. Её сын, герцог Лорис, — второй в очереди на трон после самого короля. Если вы её обвините и ошибётесь…

— Я никого не обвиняла, — сказала я. — Я назначила инвентаризацию. Это разные вещи.

— Для неё — нет.

Я посмотрела на Рейнара.

Он всё ещё стоял, глядя на закрытую дверь. Его пальцы, опущенные вдоль тела, были покрыты тонкой изморозью.

— Ты видела? — тихо спросил он, не оборачиваясь.

— Видела, — сказала я. — Тридцать восемь искр в секунду. Без перерыва. Она что-то держит, Рейнар. Какие-то чары. Постоянно.

— Хранительница Монетного двора поддерживает защитные контуры хранилища, — медленно сказал он. — Это её обязанность. Защита от воров, от огня, от магического вскрытия. Это требует постоянной подпитки.

— Тридцать восемь в секунду — это сколько в сутки?

Он посчитал. Я видела, как шевельнулись его губы.

— Три миллиона двести восемьдесят тысяч, — сказал он. — Это больше, чем её резерв. Намного. Чтобы держать такой расход, она должна каждый день восстанавливаться полностью. И даже этого не хватит.

— Тогда откуда она берёт остальное?

Мы посмотрели друг на друга.

— Из кристаллов Монетного двора, — сказал Рейнар. — Лучших в королевстве. Как она сама сказала.

— А кристаллы откуда?

— Их заряжают…

Он не договорил. Не нужно было.

Девять лет назад Аурелиан Вейс начал красть эфир у студентов академии Тёрнхолл. Девять лет его постоянным оптовым покупателем был «господин К.». Корвин Талл. Заместитель казначея. Человек, который переписывал набело ведомости, где карандашом было приписано: «По распоряжению М. К.».

Я открыла тетрадь. Нашла вчерашнюю страницу. Под вопросом номер три, рядом с именем «Миранда Кесс», стоял маленький красный вопросительный знак.

Я не стала его зачёркивать.

Я просто поставила рядом ещё один.

— Нильс, — сказала я, не поднимая головы от тетради. — Где сейчас Корвин Талл?

— В королевской тюрьме, — сказал Нильс. — В Северной башне. Его допрашивают.

Лорн, сидевший за столом, вдруг поднял голову. Лицо у него было серым.

— Нет, — сказал он. — Уже нет.

Мы все посмотрели на него.

— Мне доложили сегодня утром, перед вашим приходом, — сказал он медленно. — Я не хотел говорить. Думал, что это не относится к делу. Корвин Талл бежал из тюрьмы позавчера ночью. Стража ничего не видела. Решётка цела. Замки целы. Камера пуста.

— Как будто его там никогда и не было, — тихо сказал Рейнар.

— Как будто его там никогда и не было, — повторил Лорн.

Я закрыла тетрадь.

— Завтра в десять, — сказала я. — Инвентаризация. Лорд Лорн, мне понадобятся десять счетоводов, которым вы доверяете. Нильс — первый. Рейнар, мне понадобишься ты. И, — я посмотрела в окно, где на подоконнике снаружи, на высоте третьего этажа, невесть как взявшийся, сидел рыжий кот и с интересом заглядывал в кабинет, — Дебет. Мне понадобится Дебет.

— Кот? — растерянно спросил Лорн.

— Кот, — подтвердила я. — У нас в мире говорят, что кошки видят то, чего не видят люди. Здесь, кажется, это правда.

Дебет за окном зевнул, показав розовую пасть и острые белые зубы.

Над его головой горело «61».

Ещё вчера было пятьдесят восемь.

Глава 3. Инвентаризация

Не говори, что нашла, пока не досчитала до конца. Тот, кто прячет, внимательно слушает того, кто ищет.

— Из рабочей тетради В. А. Соколовой

Королевское хранилище находилось так глубоко под дворцом, что к нему вели не лестницы, а подъёмник.

Это была круглая железная клеть, подвешенная на четырёх толстых цепях, с решётчатой дверцей и рычагом. Когда стражник потянул рычаг, клеть дёрнулась и поползла вниз, в темноту, с таким скрипом и лязгом, что у меня заложило уши. Мимо проплывали каменные стены, влажные, покрытые зеленоватым налётом. Где-то капала вода. Становилось всё холоднее.

— Сколько метров? — спросила я, вцепившись в решётку.

— Метров? — переспросил Рейнар.

— Как глубоко?

— Сто сорок локтей, — сказал он. — Примерно семьдесят твоих метров. Хранилище вырубили в скале, на которой стоит дворец. Пятьсот лет назад.

Семьдесят метров. Двадцатипятиэтажный дом, только вниз. Я постаралась об этом не думать.

Дебет сидел у меня на руках, вцепившись когтями в рукав, и смотрел вниз, в темноту, широко раскрытыми глазами. Он не мяукал и не вырывался. Просто смотрел. Очень внимательно.

Нас было четырнадцать. Я, Рейнар, Дебет. Лорд Лорн. Нильс и ещё девять счетоводов, которых Лорн отобрал лично, — молчаливые, сосредоточенные люди в серых нарукавниках, с деревянными счётами под мышкой. Двое стражников. И леди Кесс.

Она стояла у противоположной стенки клети, сложив руки перед собой. В чёрном платье, с золотой монетой на бархатной ленте у горла. Лицо — спокойное, как всегда. Она ни разу не посмотрела вниз.

Над её плечом горело: «−38». «−38». «−38».

Клеть остановилась с глухим ударом. Стражник открыл решётку.

Перед нами был коридор — короткий, широкий, с низким сводчатым потолком. В конце — дверь. Не железная, как в подвале Вейса, а каменная. Цельная плита серого гранита, высотой в два человеческих роста, без ручки, без замка, без единой щели. Только в самом центре — углубление размером с ладонь, а вокруг него — бесконечные концентрические круги рун, высеченных прямо в камне.

— Тройной замок, — тихо сказал Рейнар. Он смотрел на руны так, как смотрит пианист на сложную партитуру. — Казначей, хранитель, король. Три ладони, одна за другой. Если хоть одна не подойдёт — плита не сдвинется. Никогда.

— Красиво, — сказала я.

— Очень, — согласился он. И, понизив голос, добавил: — Его делали не пятьсот лет назад. Внешний круг — старый. Внутренние три — новые. Лет десять, не больше. И почерк…

Он не договорил. Леди Кесс уже подошла к двери.

Первым ладонь в углубление положил Лорн. Руны внешнего круга вспыхнули мягким белым светом. Потом — леди Кесс. Второй круг загорелся серебром. Потом она обернулась ко мне.

— Перстень его величества, госпожа Соколова, — сказала она.

Я сняла перстень и вложила в углубление. Сапфир коснулся камня, и третий круг вспыхнул густым тёмно-синим.

Плита дрогнула. Медленно, с низким каменным гулом, от которого задрожал пол, она отъехала в сторону.

Я много раз видела хранилища. В банках, на заводах, в ломбардах. Однажды я проверяла депозитарий, где в ячейках лежали чьи-то бриллианты, облигации и пачки долларов, перетянутые резинками. Я думала, что меня уже ничем не удивить.

Я ошибалась.

Хранилище было огромным. Не залом — системой залов. Круглый центральный зал, высокий, как собор, с куполом из тёмного камня, а от него во все стороны, как лучи звезды, расходились семь коридоров. И в каждом — полки. От пола до потолка. Каменные, широкие, бесконечные. А на полках — мешки.

Кожаные мешки, одинаковые, аккуратные, с медными бирками и сургучными печатями. Тысячи. Десятки тысяч. Они уходили рядами вглубь коридоров, туда, где кончался свет.

И слитки. В центральном зале, на каменных постаментах, лежали штабеля золотых слитков, сложенные пирамидами, как кирпичи на стройке. Они тускло светились в свете магических шаров, висевших под куполом.

Счетоводы за моей спиной разом выдохнули. Кто-то пробормотал молитву.

— В каждом мешке тысяча монет, — сказала леди Кесс. Голос её гулко отдавался под куполом. — Тридцать тысяч мешков. Плюс слитки, каждый весом в пять тысяч монет, — их пересчитывают отдельно. Королевские весы — там.

Она указала на центр зала. Там, под самым куполом, на возвышении стояли весы. Огромные, бронзовые, в рост человека, с двумя чашами размером с банный таз. Коромысло покрыто рунами. На подставке — циферблат с золотыми стрелками.

— Весы взвешивают не сами монеты, а золото в них, — продолжала она. — Если монета фальшивая — свинец, медь, позолота, — весы это покажут. Обмануть их невозможно. Я лично наложила на них чары.

Рейнар рядом со мной едва заметно выпрямился.

— Лично, — повторил он.

— Лично, — подтвердила леди Кесс, повернувшись к нему. — Десять лет назад. Старые весы были несовершенны.

Она улыбнулась. Он не улыбнулся в ответ.

А я в этот момент смотрела на мешки.

Сначала я не поняла, что вижу.

Над каждым мешком, как и над каждым человеком, должны были висеть цифры. Или не должны? Я вдруг осознала, что никогда раньше не видела цифр над золотом. Над эфирными кристаллами — да. В подвале Вейса над каждым кристаллом горело число искр. Над людьми, над зверями, над Дебетом. Над всем, в чём была магия.

А над обычными вещами — над столами, книгами, монетами в кошельке — ничего. Они были немые. Обычное золото — металл. В нём нет эфира. Над ним нет цифр.

А над этими мешками — были.

Не над всеми. Я медленно перевела взгляд по ближайшей полке. Мешок — пусто. Мешок — пусто. Мешок — «1 000». Мешок — пусто. Мешок — «1 000». «1 000». «1 000». Пусто.

Бледные, едва заметные цифры. Тысяча. Ровно тысяча над каждым вторым или третьим мешком. По искре на монету.

У меня похолодели руки.

— Вера? — тихо спросил Рейнар. Он почувствовал. Через нить.

Я не ответила. Только очень медленно, очень спокойно, как будто разглядываю потолок, повернула голову. Посмотрела вглубь первого коридора. Там, в полутьме, над рядами мешков бледно мерцали цифры. Как звёзды на ночном небе. Не везде — пятнами, группами. Сотни. Тысячи.

Потом — на пирамиды слитков в центре зала. Над некоторыми — ничего. Над другими — ровные, аккуратные «5 000», «5 000», «5 000».

Потом — на леди Кесс.

Она смотрела на меня. Внимательно. Так же, как вчера в кабинете Лорна, — как на редкую монету.

«Не говори, что нашла, пока не досчитала до конца», — подумала я. Это было первое правило, которое мне вбила в голову моя наставница, Галина Петровна, двадцать лет проработавшая в контрольно-ревизионном управлении. «Тот, кто прячет, внимательно слушает того, кто ищет. Увидишь недостачу — не меняйся в лице. Досчитай. Задокументируй. И только потом говори».

Я улыбнулась леди Кесс.

— Впечатляет, — сказала я. — Давайте начнём.

Мы считали двенадцать часов.

Я разбила счетоводов на пять пар. Каждая пара брала свой коридор. Один снимал мешок с полки, проверял печать и бирку, другой записывал номер. Потом мешок несли к весам. Стражники ставили его на чашу, стрелки дрожали и замирали. Нильс записывал вес. Мешок возвращали на место.

Так — мешок за мешком.

Тридцать тысяч мешков за двенадцать часов не взвесишь. Я и не собиралась. Я выбрала выборку: каждый пятидесятый мешок из каждого ряда, плюс все мешки с повреждёнными печатями, плюс случайные — те, на которые показывал Нильс, зажмурив глаза. Аудиторская выборка. Метод, который я сто раз применяла на складах металлопроката, где пересчитать всё физически было невозможно.

Весы не ошиблись ни разу. Каждый мешок весил ровно столько, сколько должен был весить. Золото было золотом. Монеты — монетами.

А я тем временем ходила по коридорам с тетрадью и считала другое.

Я считала цифры.

Ряд за рядом. Полка за полкой. Для каждого ряда — соотношение: в этом сорок немых и тридцать с цифрами, в этом пятьдесят пять и двадцать два. А для каждого мешка из выборки, который проходил через весы, — номер с бирки и одна буква рядом. «Н» — немой. «Ц» — с цифрой. Восемьсот двадцать номеров, восемьсот двадцать букв. В тетради это выглядело как самые обычные аудиторские пометки: столбцы, номера, буквы, крестики. Никто, кроме меня, не понял бы, что они значат.

Леди Кесс несколько раз подходила, заглядывала мне через плечо. Я каждый раз показывала ей тетрадь — открыто, спокойно.

— Контроль выборки, — объясняла я. — Чтобы проверить, что счетоводы не пропускают ряды.

Она кивала. И уходила.

Рейнар всё это время стоял у весов. Он ничего не трогал. Только смотрел на руны коромысла — долго, неподвижно, как будто читал книгу. Один раз он прикрыл глаза и простоял так минут десять. Цифры над его плечом слегка дрожали: он что-то тихо, осторожно чувствовал.

А Дебет ушёл.

Я заметила это на седьмом часу. Только что он сидел на краю постамента со слитками и умывался — и вот его нет. Я огляделась. Позвала. Тишина.

— Ваш кот, госпожа Соколова, — сказал один из стражников, кивнув в сторону. — Туда ушёл. В седьмой коридор.

Седьмой коридор был самым коротким и самым тёмным. Мы его ещё не считали. Я пошла туда, на ходу засветив маленький шарик света, который Рейнар научил меня зажигать от его искры через нить.

Дебет сидел в самом конце коридора. Там, где кончались полки и начиналась голая каменная стена.

Он сидел перед ней, обернув хвост вокруг лап, и смотрел. Не мигая. Уши торчали вперёд, усы растопырились. Кончик хвоста нервно подрагивал.

— Дебет, — позвала я тихо. — Ты чего?

Он не обернулся. Даже ухом не повёл. Просто смотрел на стену.