Развод. Любовника можно, любить нельзя

Ливия Норвейн

Развод. Любовника можно, любить нельзя

Глава 1. Рубашка для другой

— Второй рукав тоже пройдешь? — спросил Павел из коридора. — Я пока в душ.

Я посмотрела на рубашку.

Левый рукав был теплым и гладким, правый лежал поперек гладильной доски. Белая ткань, темно-синие пуговицы, едва заметная полоска на воротнике. Я сама выбирала ее мужу прошлой весной.

— Ты к Инге?

Павел задержался в дверях.

— Да. Я же говорил, что сегодня.

Говорил. Во вторник, когда мы стояли у холодильника и решали, что заказать на ужин. Я даже кивнула.

Утюг тихо выпустил пар. Я поставила его вертикально и выдернула вилку из розетки.

— Догладь сам.

— Хорошо, — сразу сказал он. — Прости. По привычке попросил.

Он прошел мимо меня, открыл шкафчик, достал пульверизатор и снова включил утюг в розетку. Все так же, как сотни раз прежде. Через минуту на доске лежала его широкая ладонь, и он расправлял складку у манжеты.

Я стояла рядом и не понимала, куда теперь девать руки.

— Вернешься поздно? — спросила я.

— Думаю, ближе к полуночи.

— Понятно.

— Вера.

— Что?

Павел отложил утюг.

— Ты ведь можешь сказать, что тебе неприятно.

Я посмотрела на него.

— А ты до этого момента не догадывался?

— Догадывался. Но мне хотелось бы понимать, что именно тебя задело. Я действительно не подумал, когда попросил рубашку.

— А что еще я должна была сделать? Помочь тебе выбрать белье? Проверить, не забыл ли ты презервативы?

Он поморщился.

— Не надо.

— Почему? Мы же взрослые люди. Все обсудили. Договорились.

— Я не собираюсь делать вид, что ничего не происходит.

— А получается очень похоже.

Я отвернулась к шкафу, чтобы убрать коробку с гладильными принадлежностями. Крышка никак не вставала на место. Я нажала сильнее, картон хрустнул.

Павел не пытался меня обнять, не говорил, что я неправильно поняла его намерения. Продолжил гладить.

От этого почему-то было хуже.

Если бы он разозлился, сказал какую-нибудь гадость, хлопнул дверью, мне было бы за что ухватиться. А так передо мной стоял знакомый мужчина, который признавал собственную неловкость и исправлял ее без спора.

Только рубашку он готовил для другой женщины.

Десять дней назад я согласилась на открытый брак.

Самое неприятное заключалось в том, что Павел ничего не нарушал.

— Я могу заказать тебе ужин, — предложил он, когда закончил с манжетой. — Ты же сегодня поздно обедала.

— Не нужно.

— В том кафе на Свободе, где тебе понравились баклажаны, еще доставка работает.

— Паша, перестань.

— Хорошо.

Он повесил рубашку на плечики.

Я вдруг вспомнила, что утром просила его купить средство для посудомоечной машины. Он купил. Поставил две упаковки в шкаф под раковиной, потому что на вторую была скидка.

Мужчина, который помнил такие вещи, через сорок минут собирался на свидание.

— А если я тоже сегодня куда-нибудь пойду? — спросила я.

Павел повернулся.

— Иди.

— С мужчиной.

— Хорошо.

— Даже не спросишь, с каким?

Он посмотрел на меня внимательнее.

— Ты уже с кем-то договорилась?

— Нет.

— Тогда зачем спрашиваешь?

Мне хотелось сказать: чтобы ты хоть немного занервничал. Чтобы на секунду представил, как я снимаю платье перед кем-нибудь другим. Чтобы перестал быть таким разумным.

Вместо этого я пожала плечами.

— Просто интересно.

— Вера, я ведь не предлагаю свободу только себе.

— Я помню.

— Если у тебя появится человек, с которым ты захочешь встречаться, я не стану запрещать.

— Как щедро.

Он вздохнул.

— Мы опять начинаем?

— Нет. Ты опоздаешь.

Павел посмотрел на часы.

— У меня еще сорок минут.

— Значит, успеешь помыться.

Я вышла из комнаты первой.

На кухне горел свет. На столе стояла моя чашка с остывшим кофе. Утром я не допила его, торопилась на работу. Рядом лежал список покупок, составленный вчера вечером.

Молоко. Яйца. Хлеб. Лимоны.

Внизу Павел приписал своим почерком: батарейки для весов.

Он всегда дописывал мелочи, которые я забывала.

Я села за стол и несколько минут смотрела на список.

Мне было тридцать восемь лет. Четырнадцать из них я прожила замужем. У нас была общая квартира, общий счет для хозяйственных расходов, две машины и привычка покупать билеты в кино на последний ряд.

Детей мы не планировали. Это решение мы приняли давно и никогда не использовали как повод обвинять друг друга.

У меня была любимая работа, несколько хороших друзей и муж, с которым я до недавнего времени считала себя счастливой.

Теперь муж уходил на свидание, а я размышляла, сколько времени он будет снимать рубашку, которую только что гладил.

Я открыла телефон.

В заметках, между перечнем рабочих правок и рецептом рыбного пирога, лежал документ под названием «Наши договоренности».

Придумала название я.

Пункты были короткими.

Мы оба можем встречаться с другими людьми.

Новые партнеры должны знать, что мы состоим в браке.

Встречи не проходят в нашей квартире.

Мы не читаем чужую переписку и не требуем подробностей интимной жизни.

Вопросы защиты и здоровья обсуждаем заранее.

Если у кого-то возникают серьезные чувства, он говорит об этом.

Последнюю строчку я перечитала дважды.

«Если кто-то из нас влюбится, эту связь придется закончить».

Моя формулировка.

Моя идея.

Именно на этом условии я настояла, когда Павел спросил, что поможет мне чувствовать себя спокойнее.

Тогда мне казалось, что я придумала самое главное.

Секс можно отделить от любви. Чужие прикосновения можно оставить за дверью нашей квартиры. Нужно только заранее определить границу.

Павел согласился.

Теперь он готовился к третьей встрече с Ингой, а я уже жалела, что вообще умею составлять списки.

Чуть больше месяца назад наш разговор начался совершенно иначе.

В пятницу вечером Павел приехал из командировки раньше обычного. Привез мне маленькую коробку шоколадных конфет, которые продавались в гостинице, и пожаловался на нового директора в Костроме.

Мы ужинали дома.

Я рассказывала о заказчике, который хотел одновременно «дорогую упаковку» и «чтобы себестоимость не выросла ни на копейку».

Павел смеялся.

Потом мы включили фильм, который так и не досмотрели. Я заснула, положив ноги ему на колени.

В субботу утром он сказал, что хочет поговорить.

Я решила, что речь пойдет о продаже машины.

Последние несколько недель Павел изучал объявления и убеждал меня, что пора заменить его седан на что-нибудь более вместительное.

— Только не говори, что ты снова нашел внедорожник размером с автобус, — предупредила я.

Он не улыбнулся.

— Я про нас.

Я поставила кружку.

— Что про нас?

Павел долго подбирал слова. Говорил, что любит меня, что ему хорошо дома, что мы стали слишком предсказуемыми. Что иногда ему не хватает ощущения, будто впереди еще может случиться что-то неожиданное.

Я сначала шутила.

Спросила, не хочет ли он прыгнуть с парашютом. Предложила записаться на танцы. Даже пообещала не высмеивать его, если он купит мотоцикл.

Потом поняла, что он говорит о женщинах.

— Ты хочешь мне изменить? — спросила я.

— Нет. Я хочу обсудить это до того, как кто-нибудь из нас начнет врать.

— Обсудить что?

— Возможность других отношений. Без разрушения нашего брака.

Я тогда рассмеялась.

Не от веселья.

— Паша, ты серьезно предлагаешь мне разрешить тебе спать с другими?

— Я предлагаю нам обоим подумать, возможен ли такой вариант.

— Нам обоим?

— Да.

— А если я скажу, что уже завтра хочу переспать с кем-нибудь?

Он выдержал мой взгляд.

— Это будет трудно принять. Но я не могу просить для себя того, на что у тебя не будет права.

Я помню, как меня разозлила его последовательность.

Мне хотелось, чтобы он оказался обычным эгоистом. Чтобы начал рассказывать про мужскую природу, про возраст, про то, что женщине после тридцати пяти полагается радоваться вниманию собственного супруга.

Тогда я могла бы послать его к черту и не сомневаться.

Но Павел не говорил ничего подобного.

Он действительно предлагал одинаковые условия.

И действительно верил, что такой способ может сохранить нашу семью.

На третий день наших бесконечных разговоров он рассказал про Ингу.

— Мы знакомы по работе. Она занимается выставочными проектами. Между нами ничего не было.

— Но ты хочешь?

— Да.

Я запомнила, как спокойно он это произнес.

Инге Крыловой было тридцать семь. Я видела ее дважды, оба раза на мероприятиях, где Павел представлял свою гостиничную сеть.

Невысокая брюнетка с короткой стрижкой, громким смехом и привычкой смотреть собеседнику прямо в глаза.

На первом мероприятии мы обсуждали с ней отвратительный кофе.

На втором она похвалила мои серьги.

Я не знала, как долго они флиртовали. Павел сказал, что несколько недель, после совместной подготовки к выставке. Отрицал, что между ними уже была близость.

Я расспрашивала его подробно. Он отвечал, хотя разговоры заканчивались ссорами.

Однажды мы просидели на кухне до трех ночи.

— Объясни, чего тебе не хватает со мной, — потребовала я.

— Вера, дело не в том, что ты чего-то не даешь.

— Очень удобный ответ.

— Другого у меня нет.

— То есть я замечательная, но тебе нужен кто-то еще?

— Мне хочется нового опыта. И я не хочу терять то, что есть между нами.

Я тогда спросила, почему бы нам просто не развестись.

Павел побледнел.

— Ты этого хочешь?

Я промолчала.

Потому что не хотела.

Мне было страшно представить нашу квартиру без него. Не из-за денег. Я достаточно зарабатывала, чтобы жить самостоятельно, хотя привычный комфорт пришлось бы пересмотреть.

Я боялась потерять самого Павла.

Мужа, который семь лет назад забрал меня с работы после провального выступления перед крупным заказчиком.

В тот день я перепутала файлы, показала незаконченный вариант презентации и получила такой разнос, что всерьез решила сменить профессию.

Павел приехал за мной в половине одиннадцатого вечера.

Я села в машину, сказала, что увольняюсь, и расплакалась.

Он не начал убеждать меня, что я гений дизайна.

Спросил только:

— Ты голодная?

Я сказала, что ненавижу всех людей, включая его.

Он кивнул и отвез меня за шаурмой.

Пока я ела, Павел спокойно перечислил три варианта дальнейших действий. Мы спорили, я обзывала заказчика, он соглашался с некоторыми моими оценками, но увольняться в ту же ночь отговорил.

На следующее утро он помог мне собрать материалы для повторной презентации.

Заказчик в итоге остался.

А я до сих пор помнила, как Павел сидел рядом, когда мне было стыдно даже смотреть на себя.

Такие вещи не исчезали только потому, что человеку захотелось другой женщины.

Мы обсуждали открытый брак почти месяц.

В одни дни я считала предложение унизительным.

В другие пыталась понять, почему мысль о собственной свободе тоже меня волновала.

Однажды в кафе незнакомый мужчина придержал для меня дверь и улыбнулся. Я улыбнулась в ответ. На этом все закончилось, но остаток дня я неожиданно вспоминала его лицо.

Мне нравилось ощущение, что кто-то еще может захотеть меня.

Я призналась в этом Павлу.

Мы даже рассмеялись, когда я рассказала, как неуклюже пыталась проверить, нет ли у незнакомца обручального кольца.

Именно подобные моменты убеждали нас, что договоренность возможна.

Мы ведь все еще умели разговаривать.

Умели слышать друг друга.

А потом наступил вечер с белой рубашкой.

Из ванной донесся шум воды.

Я заблокировала телефон.

И впервые задумалась, почему, составляя правила, так тщательно продумала чужие тела и совсем не представила обычный четверг.

Когда муж собирается к другой женщине, но при этом помнит, какой ужин ты любишь.

На работе я была совершенно нормальным человеком.

Утром в студии мы проводили совещание по новому проекту.

Наш офис располагался на втором этаже старого административного здания недалеко от центра Ярославля. Снаружи оно выглядело так, словно его строили специально для хранения бухгалтерских документов, а потом случайно заселили дизайнерами.

У нас постоянно ломалась кофемашина, зимой тянуло от окон, зато в переговорной стоял большой стол, на котором можно было разложить все образцы упаковки.

Именно этим я утром и занималась.

На столе лежали пакеты с хлопьями, коробки с кашами, распечатки конкурентов и несколько вариантов цветовых схем.

К нам обратился производитель продуктов для завтрака. Компания несколько лет продавала крупы небольшим магазинам, а теперь собиралась расширяться и выходить в региональные сети.

Им требовалась новая упаковка.

Семь продуктов, несколько форматов, ограниченный бюджет печати и генеральный директор, который на первой встрече сказал:

— Нам нужно что-то современное, но чтобы покупатель сразу понимал: продукт наш, проверенный временем.

Я тогда уточнила:

— А сколько лет компании?

— Шесть.

— Значит, исторический герб пока не предлагаю.

Директор обиделся.

Потом рассмеялся.

И на следующую встречу принес фотографии оборудования, чтобы я убедилась, насколько серьезное у него производство.

Теперь проект поручили вести мне.

Не просто нарисовать макеты по чужому техническому заданию, а отвечать за всю концепцию: от первых вариантов до согласования образцов.

Я давно хотела такую работу.

Но когда руководитель студии объявила о назначении, я не сразу поверила, что речь обо мне.

— Вера будет принимать основные дизайнерские решения, — сказала Ирина Борисовна. — Все вопросы по визуальной части к ней. Жанна подключается к подготовке материалов и графику.

Жанна, сидевшая напротив, подняла руку.

— Вопрос. Можно я сразу скажу, что Вера не любит слово «вкусненько»?

— Можно, — ответила я. — И слово «натуральненько» тоже.

— Отлично. Уже два запрета. Рабочий процесс идет.

Мы с Жанной работали вместе почти восемь лет.

Ей было тридцать девять, и она обладала редким талантом говорить неприятные вещи таким тоном, что собеседник сначала соглашался, а обижался уже дома.

После совещания она помогала мне собрать образцы.

— Смотри, — сказала я, положив рядом три упаковки. — У конкурентов все одинаковое. Фотография тарелки, крупная надпись про пользу, зеленая полоска.

— Потому что покупатель должен немедленно понять, что ест здоровую пищу, — ответила Жанна.

— А покупатель отличит овсянку от гречки только по надписи размером с инструкцию к микроволновке.

— Что предлагаешь?

Я показала черновую схему на планшете.

У каждого продукта был собственный цвет и крупный номер, а информация о составе занимала понятное место. Ничего революционного, просто упаковка, которую было удобно искать на полке.

— Здесь пока тесно, — сказала Жанна, приблизив макет. — Где разместишь обязательную информацию?

— Сдвину блок. И надо уточнить у технолога окончательные размеры пакетов.

— А фотография завтрака?

— Попробуем обойтись без нее. Но сначала покажем заказчику оба направления.

Жанна изучила экран.

— Хорошо. Хотя директор, скорее всего, захочет счастливую семью на фоне пшеничного поля.

— Семью я переживу. Главное, чтобы не в национальных костюмах.

— Записать в протокол?

Я рассмеялась.

Работа захватывала меня настолько, что почти до обеда я не вспоминала о семейных проблемах.

В половине второго Павел прислал сообщение.

«Купил таблетки для посудомойки. Вечером у меня встреча, помнишь?»

Я ответила:

«Помню».

Он поставил сердечко.

Я смотрела на него, пока Жанна не хлопнула меня по плечу папкой.

— Вера, ты обедать собираешься?

— Да.

— Тогда пошли. Через двадцать минут у нас созвон.

Я убрала телефон.

И решила, что переживу сегодняшний вечер нормально.

В конце концов, я взрослая женщина. Я сама подписалась на эти условия. Не буквально, конечно, но согласие дала.

А если каждый раз устраивать трагедию, какой смысл был во всех наших разговорах?

Я даже купила вечером хороший сыр, который Павел любил к красному вину.

По привычке.

Он обнаружил его, когда я уже сидела на кухне после истории с рубашкой.

Павел вышел из спальни в темных брюках и той самой белой рубашке. Волосы еще оставались немного влажными.

— Ты сыр купила? — спросил он, открыв холодильник.

— Купила.

— Спасибо.

— Не за что.

Он достал бутылку воды, сделал несколько глотков.

— Вера, давай я сегодня останусь.

Я подняла голову.

— Почему?

— Ты расстроена.

— А завтра пойдешь?

Он поставил бутылку.

— Не знаю. Мы можем поговорить.

— Мы уже месяц разговариваем, Паша.

— Я понимаю.

— Нет. Ты предлагаешь остаться, потому что мне плохо. А завтра будешь сидеть дома и думать, что мог бы сейчас быть с Ингой.

— Не обязательно.

— Но возможно.

— Возможно, — признал он.

Вот за эту привычку отвечать честно я раньше его любила особенно сильно.

Теперь временами хотелось запустить в него чем-нибудь тяжелым.

— Иди, — сказала я.

— Ты уверена?

— Не уверена. Но сегодня ты останешься, завтра у меня будет плохое настроение, послезавтра ты опять спросишь разрешения. Мы так и будем ходить по кругу.

Павел сел напротив.

— Может, мы действительно торопимся?

— Ты передумал?

Он молчал несколько секунд.

— Нет. Но я не хочу, чтобы тебе было настолько больно.

— Тогда зачем ты вообще это предложил?

— Потому что думал, мы сможем найти другой способ жить вместе.

— А старый чем тебе мешал?

Он потер переносицу.

— Мы уже говорили об этом.

— Говорили. Просто я не получила ответа, который мне понравился.

Павел опустил руки на стол.

— Я хочу остаться твоим мужем, Вера. Я не собираюсь переезжать к Инге или строить с ней семью.

— Очень утешительно.

— Я не пытаюсь тебя утешить. Я объясняю, что для меня важно.

— А я важна?

Он посмотрел на меня с таким недоумением, словно счел вопрос почти оскорбительным.

— Конечно.

— Тогда почему тебе недостаточно меня?

Павел медленно выдохнул.

— Я не знаю, как ответить так, чтобы тебе не стало хуже.

— Попробуй просто ответить.

— Потому что желание иногда возникает к другим людям. У тебя разве никогда не возникало?

Возникало.

Я могла вспомнить нескольких мужчин, на которых засматривалась за годы брака. С одним даже несколько недель переписывалась по работе заметно чаще, чем требовалось.

Но дальше флирта дело не заходило.

Я не считала отсутствие измены большой жертвой.

Мне нравилось возвращаться домой к Павлу.

— Возникало, — призналась я. — Но я не собиралась ничего с этим делать.

— А если бы могла, не обманывая меня?

— Не знаю.

— Вот и я не знал. Поэтому решил поговорить.

Я покачала головой.

— Ты иногда говоришь так, будто мы обсуждаем покупку нового дивана.

— Я стараюсь не кричать.

— Можно не кричать и при этом чувствовать хоть что-нибудь.

Его лицо изменилось.

— Ты правда думаешь, что я ничего не чувствую?

Я не ответила.

Павел достал телефон, посмотрел время и снова убрал.

— Послушай. Если тебе нужно, чтобы мы прекратили все прямо сейчас, скажи. Я готов снова это обсуждать.

— Ты готов прекратить отношения с Ингой?

— Пока у нас нет отношений в том смысле, который ты имеешь в виду.

— У вас уже было два свидания.

— Да.

— Поцелуи?

— Вера...

— Ладно. Не отвечай. Мы договорились без подробностей.

Он какое-то время молчал.

— Я не хочу делать тебе больно намеренно, — произнес он наконец.

— Знаю.

Это было правдой.

И от этого положение не становилось легче.

Павел протянул руку через стол. Я не отодвинулась, когда он накрыл мои пальцы ладонью.

Мы так сидели, наверное, минуту.

Я смотрела на его руку. На маленький шрам возле большого пальца, оставшийся после того, как он неудачно открывал банку с краской во время ремонта.

Ремонт мы делали вместе.

Потратили почти все накопления, трижды поссорились из-за плитки, зато потом целый год хвастались ванной перед гостями.

— Я тебя люблю, — сказал Павел.

Я посмотрела ему в глаза.

Он говорил совершенно серьезно.

— Я тоже, — ответила я.

В этом и заключалась вся беда.

Если бы любовь прошла, было бы гораздо проще разойтись.

Но она еще оставалась.

Не той, какой была в первые годы, когда мы могли отменить все планы ради нескольких часов вдвоем. Другой. Спокойной, привычной, тесно переплетенной с жизнью.

Я знала, каким он просыпался по воскресеньям, когда не нужно было спешить. Как сердился на водителей, которые не включали поворотники. Как смешно произносил слово «пельменница», хотя сам же придумал это название для нашего контейнера в морозилке.

Он знал меня не хуже.

И именно поэтому я не могла понять, куда теперь девать все эти знания.

— Иди, Паша, — повторила я.

Он сжал мои пальцы и отпустил.

— Я напишу, если задержусь.

— Не надо отчитываться. Просто не буди меня, когда вернешься.

— Хорошо.

Он поднялся.

Возле двери задержался.

— На завтра ничего не планируй. Я хотел предложить съездить куда-нибудь на выходные. Может, в Кострому? Ты давно просилась.

Я медленно повернула голову.

— Ты серьезно?

— А что?

— Паш, ты сейчас уходишь на свидание к Инге и предлагаешь мне на выходных романтическую поездку?

— Не обязательно романтическую. Просто провести время вместе.

Я невольно рассмеялась.

— Ты хотя бы понимаешь, как это звучит?

Он тоже слабо улыбнулся.

— Кажется, теперь понимаю.

— Езжай уже.

Через несколько минут входная дверь закрылась.

Я осталась одна.

Ничего катастрофического не произошло.

Не было разбитой посуды, истерики, признания в тайной беременности или любовницы, которая позвонила бы с требованием освободить квартиру.

Мой муж просто ушел.

А я могла делать что угодно.