Портиджи

Простота и сытность: Еда не претендует на изыски, но она честная, обильная и дает силы для тяжелого физического труда.

3. Торговая лавка и общественные пространства

Для повседневной жизни романа особенно важна торговая фирма капитана Сноу:

Место общения: в конторе и на складе сталкиваются интересы хозяев, служащих и покупателей. Разговоры о делах быстро переходят к соседям, политике и личным отношениям.

Печь и деловая обстановка: конторская печь, книги счетов, накладные и товарные запасы образуют рабочую среду, которую Альберт поначалу воспринимает как заточение.

4. Одежда и повседневные ритуалы

Через одежду и бытовые привычки Линкольн наглядно показывает конфликт между городским франтовством и деревенской практичностью:

Одежда: Модные городские костюмы, узкие туфли и галстуки Альберта контрастируют с тяжелыми фланелевыми рубашками, вязаными свитерами, непромокаемыми штормовками и прочными грубыми сапогами жителей побережья.

Субботний и воскресный уклад: Строгий порядок недели, где суббота — день уборки, подготовки дров и запекания фасоли, а воскресенье — день накрахмаленных воротничков, строгой церкви и чинного семейного обеда.

5. Сезонность быта

Быт в романе тесно связан с изменением природы:

Осень и зима: Заготовка дров, утепление окон мохом и шпаклевкой, осмотр крыш перед штормами, сушка непромокаемой одежды у печи.

Весна и лето: Смоление лодок, починка сетей, проветривание дома от зимней сырости, работа в небольших придомовых огородах.

Эти мелкие, осязаемые детали делают мир романа невероятно убедительным и погружают читателя в атмосферу эпохи, где вещи делались на века, а жизнь текла в гармонии с морем и сезонами.

Описание кулинарных сцен

Разговор о кулинарных сценах помогает различить два слоя книги: еду, непосредственно названную Линкольном, и традиционную кухню Кейп-Кода как исторический фон. Не каждое блюдо из дополнительного раздела присутствует в романе.

Еда в доме капитана Зелотеса Сноу — честная, простая, сытная и доведенная до совершенства поколениями женщин Новой Англии.

1. Кулинарные символы дома и традиции

Кухня Кейп-Кода у Линкольна описана так вкусно и осязаемо, что читатель буквально ощущает ароматы, доносящиеся из чугунной плиты:

Клэм-чаудер — густой суп из моллюсков, картофеля, молока или сливок, часто с солёной свининой. Это одно из известных блюд Новой Англии; предложенный ниже рецепт представляет региональную традицию.

Запеченная фасоль по-бостонски: Священный ритуал субботнего вечера. Фасоль долго — целую ночь — томится в глиняном горшке в чугунной печи с патокой (мелассой), горчицей и жирной свининой, приобретая глубокий карамельно-коричневый цвет и пряный аромат.

Традиционный воскресный обед: Сытный жареный кусок солонины или вареная треска с отварным картофелем, подливой и свежей зеленью, завершающийся огромным теплым яблочным или клюквенным пирогом с рассыпчатой корочкой.

2. Контраст и эволюция восприятия Альберта

Через кулинарные сцены Линкольн мастерски раскрывает внутреннее состояние главного героя:

Первое знакомство: обильный домашний ужин согревает уставшего Альберта, но не снимает его неловкости перед дедом. Чувство отчуждения связано не с отказом от еды, а с непривычным окружением и вниманием к каждой его манере.

Труд и повседневность: работа в фирме деда постепенно знакомит Альберта с иной системой ценностей. Домашние трапезы входят в этот новый распорядок, связывающий работу, отдых и семейное общение.

Принятие семейного очага: Совместные трапезы за большим столом становятся символом примирения и сближения деда и внука. За едой утихают споры, а капитан Сноу, орудуя ножом и вилкой, ведет свои лучшие неторопливые беседы.

3. Детали кулинарного быта и атмосфера кухни

Линкольн уделяет огромное внимание обстановке, в которой готовится и подается еда:

Сердце дома — Кухня: Это самое теплое место в доме. Здесь всегда гудит и пышет жаром большая чугунная кухонная плита, полированная до блеска, на которой непрерывно пыхтит пузатый медный или эмалированный кофейник.

Ароматы и звуки: Запах свежемолотого кофе, выпекаемых на сковороде горячих кукурузных лепешек, шкворчание грудинки и аромат корицы с яблоками.

Подача и посуда: простая добротная посуда, скатерти и солонка дополняют представление о домашней трапезе.

Эти сцены дают читателю редкое чувство уюта, сытости и защищенности от бушующих за окном океанских ветров.

Устройство дома

Дом капитана Зелотеса Сноу хранит семейную память. Ниже рассматриваются и детали романа, и более широкий образ традиционного дома Кейп-Кода; условную иллюстрацию не следует считать точным планом жилища героев.

1. Архитектура и внешний облик

Типичный стиль Кейп-Код: Это одноэтажный (или полутораэтажный) деревянный дом с крутой двускатной крышей, рассчитанной на то, чтобы на ней не задерживался снег и штормовой дождь.

Обшивка и фасад: Снаружи дом обшит дранкой из серого кедра, со временем выгоревшей под солеными ветрами до благородного серебристо-стального оттенка.

Устойчивость: невысокие деревянные дома с крутой крышей приспособлены к ветреному климату побережья.

2. Планировка и внутренние пространства

Внутреннее устройство подчинено строгой иерархии: от теплого, повседневного центра дома до чинных парадных комнат.

Центральный очаг и кухня (Сердце дома):

Кухня в доме капитана — самое главное, теплое и «живое» помещение. Именно здесь сосредоточен весь быт.

Главный элемент кухни — чугунная плита, которую топили твёрдым топливом. Она служила для приготовления пищи и обогревала кухню; это не означает, что все комнаты дома были тёплыми.

Здесь же стоят большой обеденный стол, за которым собирается семья, и деревянные скамьи или удобные кресла-качалки у тепла.

Парадная гостиная:

Пожилое поколение Новой Англии относилось к этой комнате с почти религиозным трепетом.

Она закрыта в обычные дни и отапливается только по особым случаям (приход священника, важные праздники, сватанье или поминки).

В ней царит легкая музейная прохлада: накрахмаленные занавески, строгая мебель из темного дерева, семейные портреты в тяжелых рамах и самые ценные сувениры, привезенные капитаном из дальних плаваний.

Спальни и мансарда:

Небольшие спальни с низкими балочными потолками.

Комната Альберта: бабушка показывает ему спальню, прежде принадлежавшую его матери. В первый вечер в ней очень холодно; это усиливает его тоску и чувство одиночества, но знание о прошлом комнаты впервые связывает новое место с памятью о матери.

3. Декор и «морской след» в интерьере

В доме Сноу сухопутная жизнь переплетена с морской биографией его хозяина:

Корабельная атрибутика: В комнатах можно найти настоящий судовой барометр, по которому капитан ежедневно определяет погоду, модели парусников, вставленные в бутылки или под стеклянные колпаки, и корабельный хронометр.

Морские сувениры: гравированные и резные изделия из китового зуба или кости, раковины и другие привезённые из плаваний предметы характерны для культуры приморских поселений.

Отопление и свет: Керосиновые лампы с полированными до блеска стеклянными колбами, создающие мягкий, янтарный свет по вечерам, и камины, в которых горят вынесенные штормом на берег деревянные обломки, окрашивающие пламя в зеленый и синий цвета.

4. Контраст восприятия: Альберт и дом

Для Альберта, приехавшего из частной школы, дом деда поначалу чужой и непривычный. Постепенно он становится местом родственных связей, памяти и возвращения к мирной жизни.

Детали быта

Детали быта в «Портиджи» — это не просто фоновые декорации, а полноценный инструмент, с помощью которого Джозеф К. Линкольн передает дух эпохи, социальные различия и глубокие изменения в душе главного героя.

Чтобы увидеть всю полноту бытовой картины романа, стоит рассмотреть несколько важнейших сфер повседневной жизни Новой Англии начала двадцатого века.

1. Фирма «З. Сноу и К°»: работа и общение

Предприятие капитана торгует лесоматериалами и строительными скобяными изделиями. Это не универсальная продуктовая лавка:

Товарная среда: штабеля древесины, строительные принадлежности, складские запасы и конторские бумаги задают практический мир, в котором приходится осваиваться Альберту.

Повседневное общение: служащие и покупатели обмениваются новостями, спорят и оценивают происходящее. Конторская печь становится частью этого рабочего быта.

Ассортимент предприятия: лесоматериалы и строительные скобяные изделия. Покупатели, заказы, подсчёты и движение складских запасов образуют деловой ритм, столь непохожий на школьную жизнь Альберта.

2. Одежда: Социальный маркер и предмет конфликта

Через детали гардероба Линкольн наглядно показывает пропасть между «городским франтом» и «морскими волками»:

Городской лоск Альберта: в начале романа заметны его хорошо сидящий костюм, дорогой галстук и золотая часовая цепочка. Дед оценивает и одежду внука, и его манеры.

Практичный гардероб побережья: Местные жители и капитан Сноу носят вещи, созданные для защиты от ветра и соленой воды — тяжелые фланелевые и байковые рубашки, прочные шерстяные свитера крупной вязки, замасленные непромокаемые плащи-штормовки, широкие брюки из грубой ткани и массивные кожаные или резиновые сапоги.

Трансформация: По мере того как Альберт включается в работу, его щегольской гардероб уступает место более простой, удобной и рабочей одежде, что символизирует его внутреннее взросление.

3. Хозяйственный уклад и домашние ритуалы

Жизнь в доме капитана Сноу подчинена строгому, раз и навсегда заведенному распорядку:

Утренний подъём: День начинается на рассвете, когда в кухне растапливается плита, а по дому начинает распространяться запах жареной солонины и бодрящего кофе.

Забота о тепле: печное отопление требовало запаса топлива и постоянного внимания. Вынесенные морем обломки древесины могли использоваться в прибрежном быту, но не являлись единственным источником дров.

Воскресенье как священный день: В воскресенье всякая физическая работа останавливается. Домашние надевают лучшую «церковную» одежду, дом наполняется строгой тишиной, а после посещения службы вся семья собирается за чинным, неторопливым обедом.

4. Повседневный гигиенический быт и утварь

Свет и вода: В доме нет современного городского комфорта — используются керосиновые лампы, стеклянные колбы которых каждое утро до блеска протирают газетной бумагой. Вода подается с помощью ручного колодезного насоса на кухне.

Текстиль и уют: Самодельные лоскутные одеяла, согревающие в холодные ночи на мансарде, плетеные из тряпичных полос круглые коврики на выскребленных деревянных полах, накрахмаленные кружевные салфетки на комодах.

Эти многочисленные материальные детали создают осязаемый, глубокий и искренний мир романа, в который читатель погружается с первых страниц.

Глава 1

Небо было закутано в облачный плащ — изрядно изорванный: то здесь, то там сквозь прореху проглядывала звезда, но почти тотчас её заслоняли новые лохмотья облаков, которые ветер швырял поперёк разрыва. На вершинах холмов неистово хлестали ветвями сосны. Голые сучья дикой вишни и серебристых тополей скреблись друг о друга, гремели и раскачивались. А ветер — промозглый, леденящий декабрьский ветер, налетавший с моря, влажный и солёный, — рвался через дюны и бурые возвышенности, мчался над замёрзшими приморскими лугами, визжал в телеграфных проводах и превращал платформу унылой железнодорожной станции Саут-Харнисс в самое одинокое, холодное, тёмное и безотрадное место на земле.

По крайней мере, так казалось семнадцатилетнему юноше, которого поезд из города — на этот раз, на удивление, пришедший вовремя — только что высадил на этой платформе. Он не согласился бы смягчить такое определение ни на йоту. Станционная платформа Саут-Харнисса действительно была самым безотрадным местом на земле, а он — самым несчастным человеком на ней. И последнее, вероятно, соответствовало истине: кроме него, на платформе находились всего трое, и все они, судя по внешнему виду, были вполне довольны жизнью. Начальник станции как раз входил в здание, собираясь запереть его на ночь; двое остальных — Джим Янг, кучер станционного экипажа, и доктор Холлидей, местный гомеопат, — стояли неподалёку. Доктор возил пациента в бостонскую больницу и теперь возвращался домой. Джим насвистывал «Серебряные колокольчики», песенку, чрезвычайно популярную минувшим летом, а доктор Холлидей попыхивал сигарой и, дожидаясь посадки в экипаж, постукивал ногой о ногу, чтобы согреться. Больше никого не было видно, и на одинокую фигуру у другого конца платформы никто не обращал ни малейшего внимания.

Юноша огляделся. Станция, за грязным оконным стеклом которой болезненно желтела керосиновая лампа, казалась единственным обитаемым местом посреди голой пустыни. У края платформы цивилизация, по-видимому, кончалась; дальше оставались лишь чёрная земля и чёрное небо, мечущиеся деревья, воющий ветер и холод — сырой, промозглый, пронизывающий насквозь. По сравнению с этим даже душные плюшевые сиденья и пропахшее всевозможными запахами тепло вагона, из которого он только что вышел, представлялись соблазнительно домашними и роскошными. Всю дорогу из города он мысленно презирал захудалую железную дорогу, которая зимой не пускала пульмановских вагонов по своей ветке на Кейп-Код. Теперь он забыл о своей тоске по отделке красного дерева и отдельным креслам и охотно забрался бы даже в товарный вагон, лишь бы там нашлись лампа и печка.

Свет на станции погас. Начальник вышел, позвякивая связкой ключей, и запер дверь.

— Спокойной ночи, Джим! — крикнул он и скрылся во мраке.

Джим пожелал ему того же и взобрался на козлы экипажа, в тёмной глубине которого уже устроился доктор. Юноша на другом конце платформы начал тревожиться всерьёз. Казалось, всё живое покидает его, обрекая остаться здесь в полном одиночестве и умереть от голода или холода — если прежде его не унесёт ветром.

Он подхватил чемодан — дорогой, с множеством ремней и пряжек, раздвижной крышкой и позолоченной фурнитурой — и поспешил к экипажу. Мистер Янг уже взял вожжи.

— Эй… эй, послушайте! — неуверенно окликнул юноша.

Мы всё это время называем его юношей, однако сам он мальчиком себя не считал. Он почитал себя мужчиной — пусть ещё не вполне созревшим телесно, зато несомненно зрелым умственно. Мужчиной, обладающим всей мужской мудростью и даже кое-чем сверх того: великой, всеобъемлющей мудростью своего возраста — или своей юности.

— Послушайте! Одну минуту! — повторил он.

Из-за края полога показалась голова Джима Янга.

— А? — отозвался тот. — А? Кто это там? А, это ты, молодой человек? Тебе меня надо?

Молодой человек ответил утвердительно.

— Это ведь Саут-Харнисс? — спросил он.

Мистер Янг усмехнулся.

— Ещё бы, — протянул он. — Согласен, с виду ужасно похож на Бостон, или на Провиденс в Род-Айленде, или ещё на какую столицу, только это не они. Это Саут-Харнисс, Кейп-Код.

Доктор Холлидей на заднем сиденье экипажа тихонько рассмеялся. Джим не засмеялся: собственные шутки никогда его не смешили. Не засмеялся и тот, кто задал вопрос.

— Здесь живёт… живёт некий мистер Сноу? — спросил он.

Ответ последовал незамедлительно, хотя и оказался довольно неопределённым.

— Угу, — сказал кучер. — Их тут никак не меньше четырнадцати живёт. Тебе который?

— Мистер З. Сноу.

— Мистер З. Сноу, значит? Гм! Что-то не припомню я теперь никакого мистера З. Сноу. Зиба Сноу был, да помер. Ты ведь не его ищешь?

— Нет. Тот, кто мне нужен, — капитан Сноу. Капитан…

Он помедлил, прежде чем произнести имя, которое его взыскательному столичному слуху казалось до ужаса провинциальным и унизительным.

— Капитан Зелотес Сноу, — отчаянно выпалил он.

Джим Янг громко расхохотался.

— Вот те на, док! — воскликнул он, оборачиваясь к пассажиру. — Ей-богу, я и забыл совсем, что у капитана Лоута имя на «З» начинается. Капитан Лоут Сноу? Ещё бы! Я… А?

Он вдруг осёкся, словно ему пришла в голову новая мысль.

— Ишь ты! — медленно протянул он. — Да ведь, сдаётся мне, ты… Ну конечно! Слыхал я, что тебя ждут. Док, ты понимаешь, кто это? Внук капитана Лоута. Сын Джейни.

Он достал из-под сиденья зажжённый фонарь и поднял его так, чтобы свет упал на лицо юноши, стоявшего возле колеса.

— Гм, — задумчиво произнёс он. — На Джейни вроде не очень похож, а, док? Хотя рот и подбородок как будто её. Помнишь, какой у неё был красивый очерк губ? А ей-то он от самого старого капитана Лоута достался. Лицом этот парень, должно быть, больше в отца пошёл. Как думаешь, док?

Думал ли доктор Холлидей так же, он не сообщил. Возможно, ему показалось, что столь бесцеремонно разглядывать незнакомого человека и обсуждать его внешность — пусть даже речь шла о совсем молодом человеке — значит ставить того в неловкое положение. А может быть, при свете фонаря он заметил недобрую складку между чёрными бровями юноши и вспышку гнева в его больших чёрных глазах. Во всяком случае, вместо ответа мистеру Янгу он доброжелательно сказал:

— Да, капитан Сноу живёт в посёлке. Если вам к нему, садитесь к нам. Я и сам живу поблизости.

— Ещё бы! — с воодушевлением подхватил мистер Янг. — Залезай, сынок.

Но юноша колебался. Затем, высокомерно не замечая кучера, произнёс:

— Я думал, капитан Сноу встретит меня здесь. Он писал, что встретит.

Неугомонный Джим вовсе не собирался мириться с тем, что его не замечают.

— Капитан Лоут написал тебе, что приедет на станцию? — спросил он. — Ну, значит, приедет, не беспокойся. Небось эта его несносная кобыла опять объелась и захворала. А, док? Разрази меня гром, как они балуют и закармливают эту дурную лошадь — просто грех и стыд! Тут не столько Лоут виноват, сколько жена его: всё она. Не беспокойся, малыш, капитан нынче вечером за тобой явится. Если сказал, что приедет, значит, приедет, хоть ему для этого один из этих лимузинов нанимать придётся. Хе-хе-хе! Тебе только и надо, что подождать, и… Эй!.. Постой-ка!.. Малыш!

Юноша уже уходил. А окликнуть его словом «малыш» было — хотя Джим Янг об этом не подозревал — самым верным способом добиться, чтобы он не вернулся.

— Малыш! — снова крикнул Джим.

Не получив ответа, он всё же договорил то, что собирался:

— Если встречу капитана Лоута где-нибудь по дороге, скажу, что ты здесь дожидаешься. Ну, бывай, малыш. Но, Шаровая Молния!

Лошадь, удостоенная такого лестного имени, шевельнула одним ухом, подняла ногу и неторопливо затрусила прочь. Станционный экипаж превратился в смутное пятно на фоне ночной тьмы. Ещё несколько минут стук копыт по мёрзлой дороге и дребезжание колёс позволяли судить о его продвижении. Потом стихли и эти звуки, и на продуваемую всеми ветрами платформу станции Саут-Харнисс опустился такой непроглядный мрак полного одиночества, что всё предшествующее по сравнению с ним могло показаться почти весёлым.

Юноша поднял воротник пальто, сунул руки в перчатках в карманы и поёжился. Потом, всё ещё дрожа, принялся быстрым шагом ходить взад и вперёд возле чемодана и наконец обошёл маленькое здание станции кругом. Исследовательское плавание оказалось бесплодным: открывать было нечего. Насколько он мог разглядеть — а разглядеть удавалось совсем немного, — со всех сторон тянулись лишь голые поля, метались сосны и царили ветер, холод и темнота. Он снова бросил якорь возле чемодана и глубоко, безнадёжно вздохнул.

Вспомнилась уютная школьная столовая, которую он покинул только вчера. Сейчас ужин, должно быть, уже подходил к концу. Ребята доедали десерт или, вероятнее, выходили в коридоры: младшие направлялись в зал для приготовления уроков, старшие — величественные выпускники, к которым ещё недавно принадлежал и он, — расходились по своим комнатам. Перед мысленным взором возникла его собственная весёлая, уютная комната в коридоре старших классов; такая, какой она была до телеграммы, до приезда адвоката с письмом, до того, как кончилось всё привычное и началось — вот это. Не всегда он любил школу и тосковал по ней так, как любил и тосковал сейчас. Бывало, называл её «старой тюрьмой» и уверял, что терпеть её не может. Но с восьми лет это был единственный настоящий дом, который он знал, и теперь он оглядывался на него, как падший ангел мог бы оглядываться на рай. Он снова вздохнул, судорожно сглотнул и торопливо провёл рукой в перчатке по глазам. В семнадцать лет плакать совсем не по-мужски, но в этом возрасте мужчина и мальчик ещё тесно уживаются в одном человеке. Он опять сглотнул, затем расправил плечи и полез в карман пальто за серебряным портсигаром — недавним приобретением, составлявшим его сердечную гордость. Он только-только сумел прикурить сигарету, когда ветер снова донёс до него стук копыт и колёс, а вдали показалась светлая точка, приближавшаяся к станции.

Звуки становились отчётливее, огонёк — ближе. Наконец у платформы остановилась старомодная коляска, запряжённая маленькой упитанной рыжей кобылой, и чья-то рука подняла фонарь.

— Эй! — окликнул голос. — Ты где?

Повторять не понадобилось. Ещё до того, как экипаж подъехал к станции, юноша выбросил сигарету, подхватил чемодан и приготовился. Теперь он шагнул в круг света.

— Вот я, — ответил он, изо всех сил стараясь скрыть свою радость. — Вы меня ищете?

Человек с фонарём заправил вожжи между гнездом для кнута и передним щитком коляски и выбрался наружу. Это был маленький мужчина лет сорока восьми или пятидесяти, с гладко выбритым лицом и морщинками возле рта и глаз. Самое необычное в нём было — голос: высокий, писклявый, скорее женский, чем мужской. Впрочем, слова и манеры оставались вполне мужскими, а говорил и двигался он нервно, порывисто и быстро.

На вопрос он ответил без промедления:

— Пожалуй, тебя, пожалуй, тебя, — бойко произнёс он. — Во всяком случае, ищу мальчишку по имени… по имени… Господи небесный, опять забыл, вот ведь беда! Как, ты говоришь, тебя зовут?

— Сперанца. Альберт Сперанца.

— Конечно, конечно! Спер… э… гм… да, да. Знал не хуже собственного имени. Ну-ну-ну! Да-а, да, да. Садись, Альфред. Давай-ка твою сумку.

Он подхватил чемодан. Юноша поставил ногу на подножку, но всё ещё медлил.

— Значит, вы… вы не мой дедушка? — неуверенно спросил он.

— А? Кто? Твой дедушка? Я? Хе-хе-хе!

Он тоненько захихикал.

— Нет, нет! Куда уж мне такое счастье. Будь я капитаном Лоутом Сноу, был бы постарше, чем сейчас, и чертовски богаче. Да, да. Нет, я у капитана Лоута бухгалтер, на лесном складе. Он простудился, а Оливия — это его жена — сказала, что сегодня вечером ему из дому выходить нельзя. Он сказал, что выйдет, и, пока они вот так друг другу твердили — она своё, он своё, — Рейчел, миссис Эллис, она у них экономкой служит, позвонила мне: запрягай, говорит, и поезжай встречать тебя сюда, на станцию. Э… э… Я маленько припозднился, верно?

— Да, пожалуй, немного. Другой человек, который правит почтовой повозкой… кажется, это была почтовая повозка… сказал, что, может быть, лошадь заболела или что-то в этом роде.

— Не-ет, нет, на этот раз не в том дело. Я… э… Ты хорошо укутался? Не холодно? Да-а, да, да. Нет, тут, пожалуй, я виноват. Заглянул на минутку в… в лавку, встретил кое-кого из приятелей, ну и задержался. Теперь всё ладно? Да-а, да, да. Пошла, милая!

Коляска отъехала от платформы. Пассажир, плотно укутавший озябшие ноги дорожными полостями, с облегчением перевёл дух, хотя зубы у него всё ещё стучали. Наконец-то он куда-то ехал; что бы теперь ни случилось, утро не застанет его окоченевшим возле исцарапанной, облезлой обшивки станции Саут-Харнисс.

— Тепло тебе? — бодро осведомился возница.

— Да, спасибо.

— Вот и хорошо, вот и хорошо, вот и хорошо. Да-а, да, да. Ну… э… Фредерик, как думаешь, понравится тебе в Саут-Харниссе?

Ответ получился довольно уклончивым. Юноша сказал, что пока ещё почти ничего здесь не видел. Спутника эти слова, по-видимому, чрезвычайно развеселили. Он захихикал и хлопнул себя по колену.

— Почти ничего не видел, а? Не-ет, нет, нет. Уж это верно, верно. Хе-хе-хе… Гм… Постой-ка, о чём это я говорил?

— Кажется, ни о чём особенном, мистер… мистер…

— Разве я не сказал, как меня зовут? Вот те на, вот те на! Забавно. Килер меня зовут. Лейбан Б. Килер. Имя моё таково, а занятие — счетоводство. Саут-Харнисс — место моего земного пребывания… Ну, а насчёт остального тебе, пожалуй, придётся у пастора спросить. Хе-хе-хе!