Фамильяр для магистра, или Аудит магической академии

Последней мыслью было: «Дебет, прости. Я обязательно вернусь».

Глава 3. Опись имущества

Одежду принесла девушка лет девятнадцати — веснушчатая, курносая, с двумя рыжеватыми косичками и такой широкой улыбкой, что я на секунду подумала, не заболели ли у неё скулы.

— Доброе утро! — сказала она, едва я отодвинула засов. — Я Лисса! Лисса Брин, первый курс, факультет бытовой магии! Меня ректор прислала, потому что у меня рост примерно как у вас и потому что я всё равно живу в этом крыле! А вы правда человек? Правда из другого мира? А правда, что вы магистра Дарта отчитали при ректоре? Об этом вся академия с утра шепчется! Ой, простите, я, наверное, слишком много говорю. Мама всегда говорит, что я тарахчу, как мельница. Вот, держите!

Она сунула мне в руки ворох ткани. Над её левым плечом висели цифры: «620». А ниже, мелко, — «−62». И ещё ниже — «−38».

Я нахмурилась.

— Доброе утро, Лисса. Да, правда человек. Да, правда из другого мира. А насчёт «отчитала» — это преувеличение. Мы просто обсудили условия сотрудничества.

— Ого, — восхищённо выдохнула она. — Условия! С Ледяным Дартом!

— С кем?

— Ну… — Лисса покраснела до самых косичек. — Его так студенты называют. Ледяной. Потому что он никогда не улыбается, никогда не повышает голос и ставит «неудовлетворительно» так спокойно, будто сообщает прогноз погоды. Но вы не подумайте, он хороший! Строгий, но справедливый. Он мне на вступительных лишний балл накинул за правильно выведенную формулу, хотя мог и не накидывать.

Из-за её плеча высунулась мордочка — длинная, острая, с чёрными бусинками глаз и серебристой шёрсткой, по которой то и дело пробегали голубые искорки. Зверёк был похож на хорька, только мельче и пушистее. Он втянул носом воздух, чихнул, рассыпав облачко крошечных искр, и снова спрятался у Лиссы за воротником.

— Это Пуговка, — пояснила Лисса. — Мой искряк. Ну, не совсем мой — он фамильяр моей старшей кузины, она в прошлом году выпустилась, а он остался. Искряки не могут далеко от академии отходить, им Колодец нужен. Он ко мне привязался. Вы ему понравились. Он чихает на тех, кто нравится.

— Польщена, — сказала я и, помолчав, спросила: — Лисса, а что такое минус шестьдесят два?

Она удивлённо моргнула.

— Что?

— У тебя над плечом. Шестьсот двадцать, минус шестьдесят два, минус тридцать восемь.

Улыбка медленно сползла с её лица.

— Вы… видите эфир?

— Я вижу цифры. Если это эфир — то да, вижу.

Лисса огляделась по сторонам, будто проверяя, не подслушивает ли кто, шагнула в комнату и прикрыла за собой дверь.

— Шестьсот двадцать — это мой резерв, — шёпотом сказала она. — Маленький, я знаю. У меня семья простая, отец мельник, никаких магов в роду. Меня взяли на королевскую стипендию. Минус шестьдесят два — это десятина. Каждый студент отдаёт десятую часть резерва в Колодец. Это закон. Колодец питает всю академию — свет, тепло, защитные чары, фамильяров. Без десятины всё развалится.

— А минус тридцать восемь?

— Это… — она замялась. — Я не знаю. Правда не знаю. Я думала, это просто усталость. Я последний месяц всё время устаю. Засыпаю на лекциях. Голова кружится. Целительница сказала, что это от нагрузки на первом курсе, что так у всех бывает.

Я посмотрела на неё внимательнее. Под глазами у Лиссы и правда залегли голубоватые тени, которых не скрывала даже её улыбка. А в цифре «−38» было что-то неправильное. Она не была частью десятины. Она висела отдельно, как платёж без назначения.

Как предоплата поставщику, который ничего не поставил.

— У всех так? — спросила я.

— Не знаю. Наверное. Я не спрашивала. — Лисса передёрнула плечами, и Пуговка у неё за воротником тревожно пискнул. — Ой, вам же одеваться надо! А то опоздаете на завтрак, а магистр Дарт опозданий не прощает. Даже фамильярам, наверное.

Одежда оказалась удобной: тёмно-зелёное шерстяное платье до середины голени, плотные чулки, мягкие кожаные ботинки на шнуровке и короткий жакет с серебряными пуговицами. На левом рукаве жакета была нашита эмблема — башня в круге, а под ней тонкая серебряная полоска.

— Это знак фамильяра, — пояснила Лисса, помогая мне застегнуть пуговицы. — Чтобы все видели, чей вы. У Пуговки такая же полоска на ошейнике. Ну, раньше была. Он ошейник съел.

— Разумный зверь, — пробормотала я.

Малая столовая была уютной комнатой с низким сводчатым потолком и длинным дубовым столом. Магистр Дарт уже сидел во главе — в свежей тёмно-серой мантии, выбритый, причёсанный, с чашкой чего-то дымящегося в руке. Над плечом висело «2 104». За ночь он восстановился почти на пятьсот искр. Неплохая доходность.

Он поднял взгляд, когда я вошла. Оглядел — платье, жакет, нашивку. Задержался взглядом на нашивке на долю секунды дольше, чем на всём остальном. Кивнул.

— Доброе утро, госпожа Соколова.

— Доброе утро, магистр Дарт. Вы восстановились на четыреста девяносто две искры. Поздравляю.

Он поставил чашку на стол. Очень аккуратно. Как ставят чашку, когда хочется ею в кого-нибудь запустить.

— Я просил вас не смотреть.

— А я объяснила, что не могу. Зато могу не комментировать. Если хотите — не буду.

— Хочу.

— Хорошо. — Я села напротив и пододвинула к себе тарелку. Каша, хлеб, масло, кусок сыра, яблоко. Простая еда, но пахла она так, что у меня свело желудок. Я ведь со вчерашнего обеда ничего не ела. — Тогда вопрос без комментариев. Что такое тридцать восемь искр, которые списываются у студентов сверх десятины?

Магистр Дарт замер с ложкой у рта.

— Что?

— У Лиссы Брин. Первый курс, бытовая магия. Резерв шестьсот двадцать. Десятина — шестьдесят два, всё правильно. И ещё минус тридцать восемь. Отдельной строкой. Без назначения.

Он медленно опустил ложку.

— Вы это видели?

— Утром. Только что.

— Это невозможно. Десятина отбирается учётными амулетами раз в месяц, в первый день. Ровно десять процентов. Амулеты зачарованы лично ректором и проверены хозяйственной частью. Ошибки исключены.

— У меня в практике был завод, — сказала я, намазывая масло на хлеб, — где тоже считалось, что ошибки исключены. Кассовый аппарат был опломбирован, бухгалтер — с тридцатилетним стажем, директор — член городского совета. А потом оказалось, что пломбу перевешивали каждую пятницу. Знаете, сколько ушло за пять лет? Сорок два миллиона. Ошибки исключены, магистр, только в учебниках.

Он смотрел на меня поверх стола. Цифры над его плечом не менялись, но мне показалось, что он о чём-то очень напряжённо думает.

— Ешьте, — сказал он наконец. — Лекция через сорок минут.

Лекционная аудитория номер семь была амфитеатром на сто мест, и все сто были заняты. Третий курс. Студенты лет двадцати — юноши в серых мантиях, девушки в мантиях темно-синих, у кого-то на плече дремал ворон, у кого-то на коленях свернулся клубком ледяной хорёк, от которого шёл лёгкий пар. Когда мы с магистром вошли, гул голосов стих так резко, будто кто-то выключил звук.

Сто пар глаз уставились на меня. Над каждой головой — цифры. Сотня ценников. Сотня балансов. У меня на секунду закружилась голова.

— Садитесь, — сказал магистр, кивнув на высокий табурет у края кафедры. — Фамильяр находится рядом с призывателем.

Я села. Табурет был жёсткий и неудобный. Я подумала, что у их фамильяров, наверное, хвосты, и им всё равно.

— Тема сегодняшней лекции, — магистр повернулся к доске, — баланс эфира в трёхкомпонентном контуре. Записывайте.

Он взял мел и начал писать. Писал он быстро и аккуратно, знаки ложились ровными рядами — те же угловатые символы, что я видела в круге призыва. И, как и вчера, я понимала их. Не смысл, не теорию, а структуру. Здесь эфир поступает. Здесь — распределяется по трём узлам. Здесь — возвращается в контур. Приход, расход, остаток.

Минут через десять он остановился, подчеркнул итоговую строчку двумя линиями и повернулся к аудитории.

— Таким образом, при входящем потоке в триста искр контур стабилизируется на остатке…

— Сто двенадцать, — сказала я.

Он замер. Сто голов повернулись ко мне.

— Простите? — очень тихо спросил магистр.

— Не сто четырнадцать, как у вас на доске, а сто двенадцать. Во втором узле вы перенесли тридцать восемь, а там должно быть сорок. Видите, там, где переход между вторым и третьим? Вы забыли учесть потерю на… ну, на трении, или как это у вас называется. Две искры. Мелочь, но она тянется до итога.

В аудитории стояла такая тишина, что было слышно, как сопит ледяной хорёк в третьем ряду.

Магистр Дарт повернулся к доске. Долго смотрел на неё. Потом взял тряпку, стёр «114» и написал «112». Медленно положил мел.

— Фамильяр прав, — сказал он аудитории. — Потеря на рассеянии во втором переходе. Две искры. Запишите.

С задних рядов кто-то хихикнул. Потом ещё кто-то. А потом с третьего ряда поднялся высокий светловолосый юноша в серой мантии с серебряной вышивкой по вороту — дорогой, как я сразу определила намётанным глазом, раз в пять дороже, чем у остальных. Над его плечом висело «3 980». Богатенький мальчик. Во всех смыслах.

— Магистр Дарт, — протянул он с ленивой улыбкой. — Прошу прощения, но правильно ли я понимаю: теперь лекции нам будет читать ваш фамильяр? Может, нам и экзамен ей сдавать?

Смешки стали громче.

Магистр Дарт не шевельнулся. Только цифра над его плечом дёрнулась — «2 087», «2 081».

— Кассиан Лорн, — произнёс он ровно. — Сядьте.

— Я просто уточнил…

— Вы уточнили. Я услышал. Сядьте. И к следующей лекции подготовьте доклад о потерях на рассеянии в многокомпонентных контурах. Двадцать страниц. С примерами.

Юноша побледнел и сел. Смешки стихли. А я посмотрела на магистра и поймала себя на мысли, что, пожалуй, он мне начинает нравиться. Совсем чуть-чуть. Процентов на пять. В пределах допустимой погрешности.

После лекции, когда аудитория опустела, он долго собирал бумаги, не глядя на меня. Потом сказал, всё так же не поднимая головы:

— Вы могли сказать мне после лекции.

— Могла, — согласилась я. — Но тогда сто человек записали бы неправильный ответ. А потом кто-нибудь из них построил бы по нему контур, и тот развалился бы. Я двенадцать лет работаю с отчётностью, магистр. Ошибка, которую заметили, но промолчали, всегда обходится дороже, чем неловкость от того, что её заметили вслух.

Он наконец поднял на меня взгляд.

— Вы всегда такая?

— Какая?

— Неудобная.

— Всегда, — сказала я. — Меня поэтому и берут на сложные проверки. Удобных аудиторов полно. Они подписывают всё, что им дают.

Он долго молчал. А потом — я не поверила своим глазам — уголок его рта дрогнул. Не улыбка. Тень улыбки. Намёк на неё.

— Тридцать восемь искр, — сказал он. — У Лиссы Брин. Вы уверены?

— Абсолютно.

— Тогда после обеда мы проверим ещё десяток студентов. Тихо. Без комментариев. — Он помедлил. — Если вы правы, госпожа Соколова, у академии большие проблемы.

— Если я права, — ответила я, — у кого-то в академии очень большие доходы.

Глава 4. Десятина

Мы проверили не десять студентов, а сорок три.

Магистр Дарт придумал простой способ: он садился в библиотеке, на галерее второго этажа, откуда был виден весь читальный зал, а я садилась рядом с блокнотом и пером. Студенты внизу листали книги, шептались, грызли перья и даже не подозревали, что их проверяют. Я называла цифры. Он записывал имена. Удобно, тихо и, как он выразился, «вполне в рамках пункта третьего вашего договора».

— Помощь в магической работе, — согласилась я. — Хотя мне кажется, это больше похоже на инвентаризацию.

— Что такое инвентаризация?

— Это когда пересчитывают всё, что есть, и сравнивают с тем, что должно быть. Обычно оказывается, что чего-то не хватает. А иногда — что лишнего много. Лишнего, между прочим, бояться надо больше. Недостачу можно списать на воришку-кладовщика. А излишки означают, что кто-то сознательно прячет.