Полная версия
До последнего прилива
Скай Джевс
До последнего прилива
Глава 1. Человек с тазом
НикаАрсений Ветров стоял на кровати моей матери и держал под потолком таз.
Я успела подумать, что восемь лет представляла эту встречу совершенно неправильно. В моих версиях я всегда была в чём-нибудь красивом. Он замечал меня издалека, говорил моё имя и делал шаг, после которого я могла либо уйти, либо остаться. В некоторых особенно жалких версиях он даже извинялся.
Ни в одной не было моего чемодана с оторванным колёсиком, мокрых кроссовок и мужчины, балансирующего в носках на покрывале с жёлтыми ирисами.
— Только не ставь сумку, — сказал он.
Я всё-таки поставила.
Под подошвой хлюпнуло.
— А вот теперь подними.
Он произнёс это спокойно, как будто мы виделись утром. Как будто я ненадолго уходила за хлебом и вернулась раньше, чем они успели убрать последствия небольшой домашней катастрофы.
Я подняла сумку.
На полу у батареи стояло ведро. В него падали редкие тяжёлые капли. По обоям над окном расползалось пятно, похожее на неправильную карту, и мужчина у стремянки прижимал к стене что-то поролоновое.
— Тимур, — представился он, заметив меня. — Здравствуйте. Хозяйка?
— Дочь.
Почему-то именно это слово далось с трудом.
Тимур кивнул, будто получил полезную техническую информацию.
— Там на техническом этаже подводка лопнула. Уже перекрыли, сейчас остатки соберём. Вызвали сантехника, он едет. Вы не пугайтесь.
Я смотрела на Арсения.
Восемь лет — достаточное время, чтобы перестать узнавать человека по фотографиям. Недостаточное, чтобы забыть его руки.
Он держал таз за обод, и на правом запястье под кожей темнела тонкая вена. У основания большого пальца был свежий порез. Я знала эту привычку — не замечать мелких повреждений, пока кто-нибудь не скажет, что опять идёт кровь.
Теперь чужой кто-нибудь, подумала я.
— Слезь, — сказала я.
Арсений посмотрел вниз.
— Через минуту.
— С кровати моей матери.
Он поднял на меня глаза. Серые. Это оказалось самой обидной подробностью: глаза не изменились. У виска добавилась маленькая светлая складка, подбородок стал жёстче, тёмные волосы он теперь стриг короче, но смотрел всё так же — прямо, словно у нас никогда не было причин прятать взгляд.
— Я положил плёнку, — ответил он. — Сухую. Под покрывалом. Если сейчас уберу таз, вода пойдёт на изголовье.
Тимур тихо переставил ведро. Он явно хотел оказаться в любом другом месте.
Я сделала шаг, нашла на тумбочке ещё один таз — маленький, для стирки, с отколотой ручкой — и подняла над головой.
— Передавай.
— Он тяжёлый.
— Я это уже поняла по содержимому.
На секунду в уголке его рта дрогнуло что-то до неприличия знакомое. Прежде он улыбался мне так, когда я спорила с людьми, которые принимали вежливость за слабость.
Он не имел права улыбаться мне прежде.
Арсений осторожно сдвинул свой таз к краю. Вода плеснула, когда я подставила маленький под струю, и зашипела у меня на запястье — не горячая, просто неприятно холодная.
Его пальцы легли поверх моих.
— Вот так. Я держу.
Сказать «не трогай» было бы разумно. Но я почему-то сразу почувствовала, как близко его колено к моему плечу, как пахнет мокрый хлопок его футболки, и разозлилась так сильно, что перестала слышать воду.
— Отпусти, — сказала я.
Он отпустил.
Тимур забрал тяжёлый таз, Арсений спустился на пол и отодвинулся, не пытаясь помочь мне насильно. Я продолжала стоять с поднятыми руками, как человек, который явился совершить эффектный выход и получил вместо этого хозяйственное поручение.
— Здравствуй, Ника.
Он наконец произнёс моё имя.
Я посмотрела на часы над дверью. Они остановились на без двадцати четыре. Раньше мама каждый месяц жаловалась, что отец забывает менять в них батарейку, а потом сама вставала на стул. В апреле отец умер. На дворе было шестое июня. Часы по-прежнему стояли.
— Что ты здесь делаешь?
— Держал таз.
— Сейчас не самое удачное время для твоего чувства юмора.
— Согласен.
Он сказал это без улыбки, и от этого мне стало хуже.
Если бы он был грубым, я могла бы ответить грубостью. Если бы начал оправдываться — не слушать. Но он стоял в двух шагах, высокий, мокрый, усталый, и не давал мне удобного повода повернуть наш разговор в скандал.
— А вы знакомы, — осторожно заметил Тимур.
— Нет, — сказала я.
Арсений не поправил.
Когда пришёл сантехник, меня наконец сменили. Я вытерла ладони о джинсы, забрала чемодан и пошла вниз. Никто не стал спрашивать, куда я направляюсь. Хорошо. Любое участие могло оказаться последней каплей, а капель здесь и без меня хватало.
* * *На стойке регистрации лежал апельсин.
Один, в бумажной салфетке. Будто кто-то начал завтракать в прошлом году, отвлёкся и решил, что обязательно вернётся.
— Это мой, — сказала Марина. — Не осуждай. До обеда не добралась.
Она вышла из подсобки с полотенцами под мышкой и на мгновение остановилась. Я помнила её чёрной и очень прямой, с круглым карандашом за ухом. Волосы теперь были почти полностью седыми, карандаш остался.
— Ника.
Мы обнялись через полотенца. От неё пахло стиральным порошком и тем кремом для рук, который она всегда покупала по акции сразу по три тюбика.
— Ты бы позвонила с дороги.
— Хотела сюрприз.
— Получился?
Я невольно посмотрела на потолок.
— С двух сторон.
Марина положила полотенца на стойку, сдвинула апельсин и предложила мне стул. Отказаться означало бы упасть посреди вестибюля из принципа, а мне ещё предстояло сегодня проявить достаточно глупости без этого.
— Он давно здесь? — спросила я.
Марина не сделала вид, будто не поняла.
— Третью неделю. Олег всё оформил в мае. Я думала, ты знаешь.
— Что именно оформил?
Она медленно сняла очки.
— Продажу своей доли.
В вестибюле было тихо. За дверью двигалась улица: прокатился по плитке чей-то скейт, хлопнула дверца машины. На стекле ещё держалось белое объявление о сезонном закрытии. Внизу листа отец обещал открыть отель к лету и поставил свою подпись — крупную, сердитую.
— Кому?
Я знала ответ до того, как спросила.
— Арсению.
Я достала телефон и набрала дядю Олега. Он отклонил вызов. Через несколько секунд пришло сообщение: «На встрече. Документы у бухгалтера, потом наберу».
Потом. В нашей семье самые неприятные вещи всегда происходили между «не сейчас» и «потом».
— Он собирается здесь жить? — спросила я.
— Пока работает.
— Он собирается здесь работать?
Марина смотрела на меня с осторожностью, которую я ненавидела ещё школьницей. Так взрослые смотрели, когда уже знали, что случилось, но надеялись, что ты самостоятельно подберёшь удобную им реакцию.
— Ника, я не знаю, о чём вы договоритесь. Правда. Я заказы принимаю и людей ищу. Остальное решаете вы.
Она указала на две тонкие папки за монитором.
— Здесь всё, что просил твой нотариус. И по работе. Не сегодня, если с дороги тяжело.
Я вытянула ближнюю папку. Сверху лежал список фамилий. Четыре человека. Напротив каждой — две суммы, выделенные жёлтым.
— Это что?
Марина посмотрела на лист.
— Зарплата. За апрель и май.
Я подняла глаза.
— Вы не получили?
— Часть получили. Остальное ждём.
Я вдруг очень ясно вспомнила отцовский кабинет: дубовый стол, два телефона, бутылка дорогого виски, которую он открывал только для важных людей. В марте он звонил и уверял, что дела идут нормально. В апреле я хоронила его и подписывала бумаги, почти не читая, потому что на каждой встрече кто-нибудь говорил мне, что сейчас главное — держаться.
Оказалось, пока я держалась, другие ждали зарплату.
— Почему ты мне не сказала?
Марина взяла свой апельсин.
— В апреле у тебя умер отец, Ника.
— В мае он уже тоже был мёртв.
Слова прозвучали жестоко. Я увидела, как у неё напряглось лицо, и опустила папку.
— Прости. Я не на тебя.
— Знаю.
Она села напротив и начала чистить апельсин. Кожура рвалась крупными кусками, воздух становился резким, сладким. Мне хотелось отнять у неё фрукт и самой вычистить все белые прожилки, как когда-то делала мама для меня.
Вместо этого я раскрыла папку.
* * *В свой номер я поднялась ближе к вечеру.
Марина дала мне двенадцатый — с боковым видом на море. Номер моей матери решили сушить; родительскую квартиру над кухней ещё не разбирали. Я не спросила, почему мне не предложили поселиться там. В чужой постели пока было проще, чем среди вещей отца.
Телефон зазвонил, когда я раскладывала на комоде зарядки.
— Ты доехала? — спросила мама.
— Да.
— Голос усталый.
— Пять часов в дороге с женщиной, которая всю дорогу разговаривала с собакой по видеосвязи.
— Собака хотя бы отвечала?
Я села на край кровати.
— Иногда. В основном обижалась.
Мама тихо рассмеялась. Я посмотрела на свой чемодан, на тонкий белый след от вазы на комоде, на дверь в ванную. Впервые за день стало возможно вдохнуть до конца.
— Номер нормальный?
— Нормальный. В твоём вода потекла, но уже чинят.
Пауза получилась такой короткой, что я могла бы её не заметить.
— Там давно пора всё проверить.
Я подцепила ногтем засохшую краску на ручке чемодана.
— Марина сказала, Олег продал свою половину.
— Сказал мне вчера.
— И ты не позвонила?
— Я узнала, что он продал. Кому — не сказал.
Врать маме было трудно. Она не допрашивала, просто всегда оставляла достаточно тишины, чтобы я перестала притворяться сама.
— Арсению.
Я услышала, как она поставила чашку.
— Ты с ним виделась?
— Он встретил меня с тазом.
Мама помолчала ещё немного.
— Не знаю, что на это ответить.
— Я тоже не нашла хорошего варианта.
Она не стала спрашивать, как он выглядит. Я была ей за это почти благодарна. Почти — потому что сама уже успела заметить слишком многое.
— Ты приехала разобраться с отелем, — сказала она наконец. — С ним разберись. Остальное потом, если захочешь.
— У вас у всех любимое слово «потом»?
— У нас с тобой сейчас любимое слово «если».
Я закрыла глаза.
— Я позвоню завтра.
— И поешь, Вероника.
Полное имя означало, что спорить бесполезно.
* * *Арсений ждал не у моей двери, а внизу, за столом в пустом ресторане.
Это почему-то имело значение.
Когда я вошла, он поднялся. На нём была другая футболка, сухая, тёмно-синяя. Волосы ещё оставались мокрыми после душа. На столе стояли две тарелки с макаронами, нарезанные огурцы и бутылка обычной воды.
— Марина сказала, ты не обедала.
— Марина выдаёт обо мне информацию любому совладельцу?
— Только голодному.
Я посмотрела на макароны.
— Ты готовил?
— Нет. Слишком много причин для ненависти в один день было бы нечестно. Тимур привёз.
Я села.
Есть в его присутствии оказалось неожиданно тяжело. Я помнила, как мы однажды ели черешню прямо из пакета, и он вынимал косточки из моей ладони, потому что я держала в другой руке камеру. Воспоминание было таким телесным, что я положила вилку.
— Я хочу продать долю.
— Марина сказала.
— Тогда не будем тратить время.
Он провёл большим пальцем по краю стакана. Порез на руке теперь закрывал аккуратный пластырь.
— Я не смогу выкупить твою половину сейчас. Все свободные деньги ушли в покупку у Олега и первые работы.
— Я найду другого покупателя.
— Найдёшь.
Ответ не был ни угрозой, ни обещанием помешать, и я снова осталась без готовой реплики.
— Но сначала посмотри, что здесь происходит, — добавил он. — Полностью. Не два списка и мокрый потолок.
— Я уже видела список зарплат.
— Я тоже.
— И?
— Часть закроем на неделе. За остальное отвечать придётся вместе.
— Ты купил себе очень неудобное место.
Арсений посмотрел в открытое окно ресторана. За ним темнело море. В стекле оставался светлый прямоугольник неба, а ниже двигался край занавески.
— Знаю.
Это короткое слово впервые прозвучало так, будто речь была не только об отеле.
Я взяла вилку. Макароны успели остыть, но я всё равно съела несколько ложек и только после этого поняла, насколько голодна.
Он не смотрел, как я ем. Раскрыл папку, подвинул ко мне лист. На нём было всего несколько строк и дата — двадцать первое июля.
— Что это?
— День, к которому мы можем открыть основной корпус после всех проверок. Если начнём сейчас. Остальное обсудим со специалистом, не будем обещать заранее.
— Мы?
— Если согласишься.
Я прочитала дату ещё раз.
— Ты серьёзно предлагаешь мне остаться здесь на полтора месяца?
— На сорок шесть дней.
Он запомнил цифру. Конечно, запомнил. Раньше он помнил, через сколько минут я освобожусь с практики, и приходил ровно тогда, когда я начинала поглядывать на дверь.
Раньше, кроме последнего раза.
— А потом?
— Потом решишь, хочешь ли продавать то, что получится. Или то, что не получится.
За окном хлопнула ставня. Арсений машинально повернул голову, проверяя звук, а я успела посмотреть на его шею, на едва заметный шрам под ухом и на свои руки поверх листа.
Я приехала сюда закончить одно дело и уехать.
— Если я останусь, — сказала я, — условия буду ставить тоже я.
Он кивнул.
— Именно поэтому я тебя и спрашиваю.
Глава 2. Несущие стены
АрсенийНика оставила тарелку на столе и ушла, не пообещав вернуться.
Я не пошёл за ней.
В доме, где полгода ничего не происходило без скрипа и грохота, её шаги почти не были слышны. Кроссовки, тонкая резиновая подошва, небольшая задержка на шестой ступени. Та же самая: там ступень была выше других, и любой человек, проживший в отеле достаточно долго, незаметно для себя начинал её учитывать.
Я посмотрел на тарелку. Макароны она съела, огурцы оставила.
Не любила огурцы после того, как они полежат рядом с горячим. Когда-то я считал знание таких вещей близостью. Сейчас это было просто бесполезное знание, которое никак не меняло того, что я сделал.
Я отнёс посуду на кухню, вымыл и поставил сушиться.
— Нормально поговорили? — спросил Тимур из дверей.
Он уже собрался домой, держал под мышкой рабочую куртку. На лбу осталась белая полоса от штукатурки.
— Не знаю.
— Ну, макароны в стену не полетели.
— Это не её способ разговаривать.
Тимур посмотрел на меня внимательнее.
— А какой её?
Я открыл рот и закрыл.
Восемь лет назад я знал, как разговаривает Ника Белова. Она могла целую минуту улыбаться человеку, пока тот начинал думать, будто выиграл спор, а потом одним вопросом вытаскивала из его истории самый слабый шов. Если злилась по-настоящему, говорила тише. Если ей было больно, переставала смотреть прямо.
Но всё это относилось к девушке, которую я оставил на пирсе. Женщину, приехавшую сегодня в отель, я видел впервые.
— Увидим, — сказал я.
Тимур кивнул на ключи в моей руке.
— Ты надолго в крыло?
— На полчаса. Проверю, как после дождя.
— Полчаса, — повторил он, не скрывая недоверия. — Я завтра в восемь. Если начнёшь разбирать несущие стены ночью, хотя бы не зови.
— Я умею читать часы.
— Это не одно и то же, что вовремя останавливаться.
Он ушёл раньше, чем я придумал ответ.
* * *В западном крыле пахло деревом, закрытыми окнами и морем, которое проникало даже туда, куда его не приглашали.
Я включил фонарь и прошёл по коридору. Двенадцать дверей. Когда Олег показывал мне свою часть хозяйства, он говорил о них как о двенадцати отдельных возможностях заработать. Я видел двадцать лет старой проводки, пятна под подоконниками и две трещины, происхождение которых мне не нравилось.
По первой бумаге это было выгодное приобретение.
Если не смотреть на здание.
Если не смотреть на себя.
Я остановился у тринадцатого номера. Ручка была холодная и слегка люфтила. Степан Юрьевич ещё не закончил обследование, и я не собирался пускать сюда гостей, даже если Олег десять раз написал в письме, что раньше всё работало.
Раньше здесь работало многое.
Сергей Белов любил это слово. Им он объяснял кабель, который не совпадал с согласованной схемой, старый щит и моё чувство, что я обязан сделать ещё одну проверку. Я был молод, работал на своём первом крупном заказе и очень хотел, чтобы серьёзные взрослые люди считали меня удобным.
Они посчитали.
Я упёрся ладонью в косяк. На свежем порезе натянулся пластырь.
Иногда я вспоминал пожар картинками. Иногда запахом, приходящим совершенно не вовремя — над подгоревшим тостом, в самолёте после чужого кофе, на улице возле сварочных работ. Но чаще всего вспоминал ручку.
Обычную дешёвую шариковую ручку, которой потом поставил подпись.
Лампа фонаря соскользнула по стене. Я заставил себя посмотреть на трещину и записал её ширину в журнал. Потом сделал фотографию с линейкой. Позвонил Степану Юрьевичу, хотя понимал, что он вряд ли обрадуется.
Он взял трубку после долгого вызова.
— Ветров, если там кто-то умер, вызывайте положенные службы. Если нет — до завтра.
— В четырнадцатом след после дождя. Снимки отправил. Хотел уточнить, нужно ли сегодня что-то перекрывать дополнительно.
— Люди внутри есть?
— Нет.
— Так не запускайте. Воду и электричество в этой части вы уже отключили. Завтра в девять посмотрим.
Я снова посмотрел на трещину.
— Хорошо.
— Это был ответ на ваш вопрос. Можете перестать задавать его глазами.
— Вы меня не видите.
— Я вас третий раз консультирую. Этого достаточно.
Он отключился. Я несколько секунд смотрел на потухший экран, потом отметил в журнале время звонка и вышел, закрыв дверь.
Рядом с лестницей висела старая фотография. Отель в первый сезон после ремонта, белые столы во дворе, Нина за пианино. Ника стояла у самого края кадра. Ей было лет четырнадцать, она морщилась от солнца и держала в руках слишком большой для неё фотоаппарат.
Я не стал подходить ближе.
* * *Илья позвонил, когда я уже спустился в вестибюль.
— Ну?
Брат не тратил слова на приветствия, если считал, что я всё равно знаю причину звонка.
— Приехала.
— Я догадался. Ты с обеда на сообщения отвечаешь как автоматическая дверь: «Да». «Нет». «Позже».
— У нас прорвало воду.
— Удобно.
Я присел на подоконник возле служебного входа.
— Не начинай.
— Я ещё ничего не начал. Сказал ей?
В другом конце линии скрипнул стул. Илья, вероятно, сидел за компьютером. Ему было двадцать шесть. Он работал, платил за свою квартиру и мог разбирать чужие приложения так легко, как я когда-то разбирал коробку с конструктором. Но стоило ему произнести два этих слова, и я снова видел восемнадцатилетнего парня с обгоревшей манжетой.
— Не сегодня.
— Арс.
— Она приехала полтора часа назад. Узнала, что я купил долю. Взяла папку с задолженностями. Мне начать с того, что ещё могу испортить ей вечер?
Он не ответил сразу.
— Ты сейчас правда считаешь, что выбираешь для неё подходящий вечер?
Я закрыл глаза.
— Нет.
— Тогда не называй это заботой.
Ни один человек не умел злить меня так быстро, как Илья. В основном потому, что не давал спрятаться за слова, которые нравились мне самому.
— Я собираюсь ей рассказать.
— Хорошо. Когда?
— Я ещё не знаю.
Он выдохнул в трубку. Не показательно, просто устало.
— Я через несколько дней могу приехать на пару дней. Не ради семейного суда. Мне надо вещи у тётки забрать.
— Я заеду на вокзал.
— Я умею брать такси.
— Знаю.
— Просто напоминаю.
Мы помолчали.
У окна жужжал застрявший между стеклом и занавеской мотылёк. Я поднялся, отодвинул ткань, и он сразу исчез в темноте.
— Ты зачем всё-таки туда вернулся? — спросил брат.
Я посмотрел вверх, туда, где за перекрытием находился двенадцатый номер.
— Отель можно восстановить.
— Я не про стены.
Я знал, что он спросит. И всё равно не подготовил ответа, который не прозвучал бы слишком красиво.
Когда Олег впервые предложил встретиться, речь шла об обычной работе: посмотреть здание, оценить объём ремонта, составить рекомендации для продажи. Я мог взять гонорар, написать неприятное заключение и вернуться домой. Потом Олег сказал, что ему надоело всё это тянуть и он готов уступить свою часть.
Я предложил цену раньше, чем позвонил человеку, у которого имело смысл спросить, хочет ли он видеть меня здесь.
Решение уже было принято, а я только потом начал подбирать к нему достойные причины.
— Потому что могу, — сказал я. — Мог вернуться. Раньше тоже мог. Просто сейчас вернулся.
— Это хотя бы похоже на правду.
Илья простился первым. Я некоторое время держал телефон в руке, потом поднялся в свой номер.
* * *Одиннадцатый находился напротив двенадцатого, чуть по диагонали через коридор. Выбирая его три недели назад, я не знал, куда Марина поселит Нику. Теперь очень хотелось поменять номер и так же сильно не хотелось устраивать вокруг этого маленький спектакль.
Я оставил дверь приоткрытой, сел за стол и включил рабочую лампу.
В ноутбуке ждали письма. Клиент из другого города спрашивал, могу ли я в августе подключиться к новому объекту. Я написал, что окончательно отвечу после двадцать первого июля, и отправил письмо, пока не передумал.
Вторая папка была личной.
Я открыл её и увидел имена файлов, которые знал наизусть. Схема. Переписка. Копия акта. Черновик объяснения, написанного так сухо, будто если правильно расположить факты на странице, они станут менее постыдными.
И ещё письмо.
Я не открыл его. Не потому, что было больно перечитать. Просто впервые за много лет рядом находился человек, которому я его не отправил. Держать вместо разговора старый текст стало особенно нелепо.
В коридоре послышались шаги.
Я слишком быстро закрыл папку и сразу заметил, что сделал. Скрывать экран от Ники — плохой способ начать то, что я собирался назвать честным разговором.
Но она не заглянула внутрь. Прошла к лестнице. Я увидел через щель двери её руку с телефоном и мокрые после душа волосы, собранные на затылке. Она переоделась в широкие тёмные брюки и белую майку, поверх которой набросила рубашку.
Я отвёл взгляд с опозданием.
Она вернулась минут через десять. Поднялась на этаж с чашкой, остановилась у своей двери и посмотрела на мою.
— У тебя есть чистый лист?
Я встал.
— Да.
— Тогда дай. И ручку, которая пишет.
Я принёс ей блокнот. Она не вошла, осталась в коридоре, поставив чашку на подоконник.
— Ника, — сказал я.
Она посмотрела на блокнот в моей руке.
— Если ты собираешься сейчас обсуждать, как мы раньше жили, я не готова.
— Я хотел спросить, когда тебе удобно завтра сесть по работе.
Она изучала моё лицо, будто выбирала, верить ли буквальному смыслу.
— В десять. Мне до этого нужно позвонить заказчику.
— Хорошо.
Я протянул блокнот. Она взяла его за верхний угол, чтобы случайно не задеть мои пальцы. Я заметил. Конечно, заметил. И не имел права делать вид, что мне от этого больнее, чем ей должно быть страшно снова ошибиться.
— Я хочу понимать, где заканчивается твоя половина отеля, — сказала она. — И начинается моя. До разговора о том, сколько у нас общих прекрасных возможностей.
— Ты имеешь право.
Она чуть приподняла подбородок.
— Я не спрашивала.
Во мне что-то дрогнуло — от узнавания, от желания улыбнуться, от того, что она стояла рядом и была живой, злой, совсем не придуманной женщиной из бесконечного старого сожаления.
— Я понял.
Ника взяла чашку и скрылась в своём номере. Дверь закрылась негромко. Через секунду повернулся ключ.
Я вернулся к столу и открыл файл с актом.
Внизу страницы стояла моя подпись. Я всегда находил её сразу, даже когда пытался сначала перечитать всё остальное.
Рядом с ноутбуком лежал чистый лист из того же блокнота. Я написал на нём: «Рассказать Нике».
Посмотрел.
Зачеркнул.
План, записанный красивыми словами, слишком легко было принять за поступок. Я сложил лист и убрал в ящик, чтобы завтра не показывать его никому как доказательство своих хороших намерений.
Потом снова открыл почту. В ответе клиенту, которого я отправил пять минут назад, стояло: «Окончательное решение за мной».
Я долго смотрел на эту фразу.
За стеной Ника разговаривала с кем-то по телефону и смеялась — коротко, настоящим смехом. Я не прислушивался к словам. Просто услышал и почувствовал, как сильно хочу однажды снова оказаться человеком, из-за которого она так смеётся.
