Ночная жатва

Андрей Ра

Ночная жатва

Ночная жатва

Водка была дрянной, самой дешёвой, какую только можно достать в Темнограде, мутной, с сивушным привкусом, от которого сводило скулы, но её хватало, а компании из шестерых человек нужно было забыться. Старое Темноградское кладбище принимало их молча. Деревья здесь росли под невозможными углами, голые скрюченные ветки тянулись к небу, как пальцы утопленников, закоченевшие в последней судороге. Могильные плиты просели, обнажая прогнившие гробы и то, что когда-то лежало внутри, а воздух пах прелой листвой, сырой землёй и чем-то сладковатым, тем самым запахом, который жители города научились распознавать безошибочно.

Девушка сидела на перевёрнутом ведре, принесённом кем-то из компании. Водка обжигала горло, но внутри разливалось тупое, почти приятное тепло, она смотрела на остальных, думая о том, что все они здесь идиоты, шестеро идиотов, решивших, что ночная пьянка среди могил — это забавно.

«А что ещё делать? Сидеть по домам и слушать крики из-за окон? Вздрагивать от каждого шороха в подъезде? Обходить стороной подворотни, из которых по утрам выносят то, что осталось от неосторожных? Нужно же как-то развлекаться».

Она сделала ещё глоток и обвела взглядом компанию. Серёга по кличке Лысый, здоровенный детина с бычьей шеей и вечно красным лицом, размахивал руками, рассказывая какую-то пошлую байку, а его подруга Вика, миниатюрная блондинка с острым, как лезвие, языком, сидела у него на коленях и лениво отхлёбывала из горла. Братья-близнецы Паша и Гоша, невысокие, темноволосые, с одинаковыми ямочками на щеках, пили молча, синхронно, словно два зеркальных отражения, а их общий друг детства Рома, худой и нервный, всё время оглядывался по сторонам и вздрагивал от каждого звука, единственный из всех, кажется, ещё помнил, где они находятся.

К полуночи бутылки опустели и Лысый поднялся на ноги, покачнулся, размахивая руками в поисках равновесия, объявил, что ему нужно отлить. Язык его заплетался, слова слипались в кашу, и Вика хихикнула, шлёпнула его по заду и велела далеко не отходить.

— Да знаю я, знаю, — отмахнулся Лысый, перелезая через покосившуюся ограду. — Не первый день живём. Правила выживания, всё такое.

Парень скрылся за ближайшим склепом, самым большим, самым древним, тем, про который бабушка рассказывала ей в детстве: «Никогда, слышишь, никогда не подходи к нему, даже если услышишь, как оттуда зовут по имени». Девушка вспомнила это сейчас, глядя, как широкая спина Лысого растворяется в темноте, открыла рот, чтобы окликнуть, и закрыла, потому что показалось глупым, бабушкины сказки, детские страхи, а в Темнограде и без того хватало реальных опасностей. Прошло десять минут, потом пятнадцать, и Вика начала нервничать, сползла с лавочки и принялась наматывать прядь волос на палец, быстро-быстро.

— Серёга! — крикнула она в темноту, и голос прозвучал тонко и жалобно. — Хватит придуриваться! Выходи!

Тишина, в ответ. «В Темнограде тишина всегда плохой знак. Если ты слышишь тишину, значит, что-то уже идёт не так».

Паша и Гоша переглянулись одинаковым, отработанным годами жестом. Рома вскочил на ноги и принялся расхаживать взад-вперёд, сжимая и разжимая кулаки, а девушка отставила стаканчик в сторону, потому что водка перестала греть и внутри разрастался холодный, липкий комок тревоги.

— Пошли искать, — сказала она, поднимаясь. — Только вместе, сильно никто не расходится. Правило номер один: всегда держись группы. Правило номер два: всегда имей при себе что-то острое.

Говорившая вытащила из кармана штопор, дурацкий, нелепый штопор, который зачем-то прихватила со стола вместо ножа, Рома достал раскладной нож, у близнецов были кастеты, дешёвые, купленные в подземном переходе, но всё же, а Вика сжимала в руке ключи от квартиры, растопырив их между пальцев, как учили в школе выживания.

Они разбрелись по кладбищу, выкрикивая имя Лысого. Луна спряталась за тучами, и пришлось включить фонарики на телефонах, которые давали мало света, бледные дрожащие лучи метались по могильным плитам, выхватывая из темноты истлевшие венки, покосившиеся кресты, склепы с выбитыми дверями. Девушка вела лучом по надгробиям и думала о том, как банально всё это выглядит, кладбище, ночь, пропавший друг, сцена из дешёвого хоррора, который показывают по телевизору в три часа ночи, только в Темнограде дешёвые хорроры были документальным кино.

Лысого нашёл Гоша, крик разрезал тишину, как скальпель, высокий, полный такого ужаса, что у девушки волосы встали дыбом на затылке. Она бросилась на звук, перепрыгивая через могилы, и ещё на бегу увидела багровый свет, льющийся из распахнутой двери старого склепа.

«Не подходи к нему. Никогда не подходи к нему».

Но она подошла. Внутри склеп уходил вглубь гораздо дальше, чем позволяли законы физики, стены покрыты символами, начертанными чем-то бурым, и девушка знала этот цвет, любой житель Темнограда знает, как выглядит засохшая кровь. Вдоль стен тянулись каменные скамьи, а в центре возвышался алтарь из чёрного камня, источающий багровый свет, который шёл из трещин в поверхности, пульсировал, как сердце, как боль, как что-то живое.

На алтаре лежал Лысый, его тело было обнажено, кожу покрывали ритуальные знаки, вырезанные чем-то острым, порезы ещё сочились, кровь стекала по бокам алтаря тонкими струйками. Глаза широко открыты, но в них уже не было ничего, та самая пустота, которую видишь в глазах жертв, когда проходишь мимо очередного места преступления по дороге в школу. Рот беззвучно шевелился, будто он пытался что-то сказать. Грудная клетка вскрыта, рёбра раздвинуты и зафиксированы самодельными металлическими зажимами, внутренние органы извлечены и разложены вокруг тела в виде сложной гексаграммы, а сердце лежало в самом центре, в фокусе кровавой геометрии, и оно всё ещё билось, медленно, сокращаясь в луже собственной крови, хотя уже никуда не качало кровь.