Тыква особого назначения для темного

Тыква особого назначения для темного

Глава 1

Бывалые утверждают, что на скачках не стоит ставить на дохлую лошадь. Но что эти советчики понимают в некромантии?

Моя кобыла шла ходко, выбрасывая копыта вперед так, что те взрывали землю, взметая охру и золото опавших листьев. Ближайший соперник отставал уже на целый корпус.

И все это — на фоне сквозистых грабов и кленов, чьи кроны виднелись на другом конце поля, отделявшего этот лесок от городского предместья. К слову, моя лошадь тоже была того... Сквозистой и с сидевшим в седле тыкванутым наездником, задача у которого была до безобразия проста: добраться до финиша и не развалиться по дороге.

Ах да, еще кобыла не дышала. По той простой причине, что была решительно мертва. Настолько, насколько вообще может быть мертв скелет, с которого сошла вся плоть (не без моей, между прочим, помощи). Зато вместо нее отлично расходовала воздух толпа зрителей. Тратя его в основном на крики, улюлюканье и возмущения:

— Откуда вообще эта дохляга? — вопил во всю луженую глотку детина, стоявший рядом.

— Может, дохлая, зато первая-первая идет! — возражал ему какой-то заморыш.

— Это против правил! — ярился в первом ряду пан, видимо, поставивший не на ту, в смысле не на мою, лошадь.

— Где эту погань вообще откопали? — негодовала дородная пани, потрясая разом и своими телесами, и басом.

Хотя насчет «где» я даже точный адрес могилки могла дать... Могла, но не хотела, а лишь смотрела на свою гремучую (ибо гремела она костями знатно) красавицу.

Впрочем, молча следила за ней не я одна.

Чуть поодаль от галдящей толпы, рядом с древком шляхетской хоругви, которую осенний ветер трепал так, словно пытался сорвать с той родовой герб, возвышалась какая-то темная личность. И она мне заочно не нравилась. Ибо смотрела на Крулевну без негодования и азарта, положенного простому зрителю, или хотя бы удивления. А заинтересованно так, словно планировала лошадку свести в лучших цыганских традициях, не иначе.

Эта самая личность задумчиво потирала подбородок с короткой густой щетиной цвета перца с солью, была облачена в червоный жупан, широка в плечах и высока. Прикинула — я этому типу макушкой в лучшем случае до переносицы достану. И то, скорее всего, в прыжке.

Темные волосы соглядатая на висках уже успела тронуть седина. Добавить к этому резкие, словно высеченные из камня черты лица, волевой подбородок, морщинку, что залегла меж разлетом соболиных бровей, тонкий алый след недавнего шрама на загорелой щеке... Одним словом, на придворного лощеного красавца пан похож не был. А вот на того, кто может убить одним взглядом в самом прямом смысле этого слова, — был. Ибо с темными магами такое порой случается. А то, что мрак от типа расползался во все стороны, — я и со своего места чуяла. И простой люд, что стоял рядом с этим чародеем, — тоже. Только подспудно, не понимая, в чем дело, дара ведь нет, но все равно ощущая...

Вон как от него все отодвинулись на почтительное расстояние. Ибо хоть толпа зрительская и тесна, но придет темный — и место ему всегда найдется. Даже круг целый для привольности... Правда, для этого надо, чтобы дар был изрядным. Мой-то — серединка на половинку — люди и не чуяли даже.

Потому меня локтями порой подпихивали в азарте или когда просто протиснуться кому ушлому надобно, или вот кошелек украсть... Пытались. Уже четыре раза. Я решила, что раз воришкам так приспичило что-нибудь у меня взять, то я им и дала. По чернословию каждому! Пожелав почесухи, лишая, бородавочника да икотницы.

А вот этого, столичного, не трогали… То, что темный не из Мостара, было видно сразу — я за пару дней, что здесь была, подобных не встречала. Да и будь он здешним, меня бы вызывать на местный погост не стали…

И стоило только вспомнить про него, а еще про забег через могилы, случившийся прошлой ночью (причем ставкой в нем были не золотые, а моя жизнь), как мой взгляд вновь вернулся к нежити и ее наезднику, которого я, кстати, слепила из того, что на кладбище было.

А началось все, как это бывает, с несчастья. Горе утраты постигло прежнего хозяина этой великолепной гнедой, поименованной не иначе как Крулевна и некогда блиставшей на столичных скачках

Кобыла отличалась безупречной родословной, длинными сухими ногами, крепкими бабками, широкой грудью и такой резвостью, что при жизни оставляла за своим хвостом и копытами прочих соперников. Хозяин души в ней не чаял. А когда любимица отправилась на вечные пастбища, скорбел так безутешно, что не придумал ничего лучше, чем заказать за упокой ее души службу в костеле Святой Бригитты.

Духовник, не поинтересовавшись о покойной ничем, кроме имени, с превеликой радостью отслужил все положенные молебны и требы. Благо заплачено за них было столь щедро, что хватило бы на поминовение целого знатного рода.

Так и похоронили Крулевну на городском кладбище. В настоящей могиле, с надгробием, освященной землей и всеми почестями, какие полагались добропорядочному человеку, покинувшему сей бренный мир.

Причем место кобыле отвели не где-то у ограды погоста, а едва ли не в центре, под старым кленом. На него-то я резво и взлетела этой ночью, когда пришлось удирать от кобылы. Так что успела при полной луне оценить и потемневшие памятники, меж которыми золотились дорожки из огненного опада, и кладбищенскую ограду, на которой поблескивали капли недавнего дождя… Эх, приедь я сюда на дней десять пораньше, зрелище было бы еще отраднее, ибо перед каждым из надгробий стояло бы по тыкве в честь ночи тыквенных же фонарей. Еще этот праздник именовали осенним поворотом, ибо приходился он аккурат на середину листопадня. Считалось, что в эту пору после заката души мертвых могут вернуться из-за грани. А дабы с рассветом они ушли обратно и не заплутали по пути, у могил ставят тыквы-фонари со свечами внутри. Этакие маяки, чтобы духи не остались средь живых. Мол, погостили здесь и полно.

Конечно, молва слегка все приукрашивала, и призраки, конечно, валом не валили на погосты в ночь тыквенных фонарей, но вот дозваться в эту пору мертвых и вправду было легче. Это я как некромант, вооруженный дипломом, пессимизмом и ритуальным клинком, говорю.

К слову, может, если бы не эта ночь, коняшка бы и не восстала из могилы... А ведь несколько лет покойница, откинувшая копыта в самом прямом смысле слова, вела себя образцово. Теперь же вот начала шалить...

Да так, что клен, на который я забралась, удирая от этой нежити, трясся, точно осина на ветру. Ну а как тут не будешь дрожать, когда ствол твой бьют, точно лупят тараном. Вернее, двумя подкованными такими таранами.

Ибо Крулевна очень жаждала меня покатать… Причем нежить была в прошлой жизни хоть и лошадью, но по натуре — чисто ослицей. Ибо своего добивалась с упорством ишака.

Но мои нервы были крепки. Так что я сидела на ветке и плела заклинание, дабы эту тварюгу развоплотить… Я, по описаниям бургомистра, ожидала на погосте наткнуться на жальника или мертвоходка. Ну хотя бы на вылазня. Соответственно, под них были и амулеты приготовлены, и сырец плетений.

А здесь — оказалось вот это безобразие, которое еще и ржало надо мной. А заодно колошматило ствол.

Последний, к слову, оказался хлипче психики некоторых некроманток и решил, видимо: демоны с ней, с веткой, пусть только от меня, благородного клена, отстанут. И сук подо мной обломился.

Я полетела вниз, а заклинание — в пекло! А ведь оставалось совсем чуток...

Приземлилась я на кобылу. Правда, задом наперед. А та, паразитка, и рада была... Пришлось, чтобы не свернуть себе шею, вцепиться в чужой хребет... Из единственного цензурного в эту ночь над могилами разнеслось разве что:

— Да чтоб ты сдохла!

В сердцах выкрикнула я, и лишь потом осознала: поздно! Эта гадина — уже. И я, скорее, тоже, если не буду крепко держаться. А материлась при этом уже исключительно из душевного порыва, но зато тоже крепко!

К рассвету я могла вписать в свой послужной свиток навык объезда диких умертвий. Разбитый копытами гранитный памятник я предпочла бы в свиток не вносить, но... бургомистр мстительно внес его в смету расходов! Гад!

Этот толстяк в жупане только и умел, что пером строчить. Что запрос в столичную гильдию некромантов, дескать, просим отрядить в славный город Мостар пана мага, дабы утихомирить неспокойный погост и избавить добропорядочных горожан от творящихся там непотребств. Теперь вот урон описал, каковой причинила погосту одна темная девица. Хотя я, к слову, по виду давно уже на оную не тянула, ибо за плечами была не только академия, но и пяток лет службы на благо королевства в целом и гильдии в частности, дабы отработать стоимость учебы. Но бургомистр был хоть и жадноват, но с инстинктом самосохранения у него было все в порядке, так что теткой он меня ни разу не повеличал. Подозреваю, даже в мыслях. Вот ведьмой, заразой или стервой — наверняка.

А вот затребовать в казну Мостара все деньги, что я получила за уничтожение нечисти, в качестве возмещения ущерба этому жлобу бесстрашия хватило!

Хотя Мостар от того, что я бы не заплатила, ничуть не обеднел! Поскольку, стоит заметить, городом он был большим, богатым и торговым, а его горожане спесивы, точно жили в столице — Варне. Хотя та была далече. Почти у границы, где короли и предпочитали держать престол, видимо, исключительно из вредности соседям-долмарцам, чтоб грозить из-за высоких зубчатых стен было поближе и посподручнее.

Вот из Варны гильдия меня-то и послала в Мостар. Да так шустро, словно не во второй город королевства, а в пекло. Разве что пинка не дали… Хотя с главы гильдии станется: чтоб, мол, тебе, пани Ружена, шибче летелось. Ибо с начальством у меня были, скажем так, взаимно непростые отношения.

Потому как некроманты предпочитали женщин употреблять по прямому постельному назначению, но никак не видеть их среди своих сотоварищей. Мол, слабый пол не силен в боях с нежитью. Хотя, как показывает практика, слабый пол — это чей-то прогнивший потолок, и не более. И уж точно не зависит сила мага от того, юбка на нем или штаны. К слову, я как поступила в академию, так в последних и ходила. В платьях особо по погостам не побегаешь.

В общем, в гильдии меня не очень жаловали и обычно отправляли в какую-нибудь драконью задницу: то в Фирсан, на другой конец страны, упокаивать шебутные могильники, то в Биворию с ее болотами, а в них — топляками. Но чаще всего — по захолустьям на три околицы.

Однако в этот раз в столице намечались празднования, что всегда устраивались через десять дней после Осеннего поворота. Эти гулянья были поистине золотой седмицей королевства: с большими ярмарками, представлениями, казнями самых злостных преступников, маскарадами и, конечно же, скачками.

Так что столицу покидать никому не хотелось. Да, в Мостаре обещало быть тоже весело, но все же не настолько. Посему меня в срочном порядке сюда и направили. И хоть задание я выполнила, оказалась на мели.

А с учетом того, что за месяц до этого я внесла последний взнос за учебу, расплатившись с короной сполна за полученные знания, да еще и кубышку пришлось раскупорить, когда Божена написала, что матушка занемогла и потребен целитель… В общем, если теперь собрать все деньги, что у меня имелись, в кучку, получилась бы ямка.

Но лучше пусть та будет у меня и в кошеле, чем у мамы на погосте… И золото — единственное, чем я могла ей помочь, ибо темный дар исцелить не может. А в семье магом уродилась лишь я одна. Первым и единственным. Родители мной гордились. И помогали как могли… В основном добрым словом. Ибо отец был гончаром, а мать торговала его посудой на рынке. И у нее-то я научилась житейской мудрости: что можно, что нельзя и как можно, когда нельзя.

Посему после разговора с бургомистром, который то и почесывал под сукманой свое пузо, ушла с погоста, чтобы вернуться туда этим же вечером с отличной, как мне казалось, идеей. А что?

Нежить я развоплотила, обратно ее в могилу уложила, ибо бургомистр решил дело огласке не предавать и заявил, мол, раз могила паном Станиславом Журавским куплена, то он сильно осерчает, ежели захоронение разорят.

— Я отчет в гильдию все равно подам, — мстительно заявила этому жадюге.

Весь вид бургомистра дал понять, что он куда ближе с моим начальством, чем я, и отчет пани Ружены дальше мусорной корзины не уйдет.

Не иначе, этот гадоправитель (ибо гад редкостный!) был в доле с главой гильдии.

Посему я решила извлечь из их альянса пользу и намекнула, что, мол, не только начальству доложусь, но и всем желающим расскажу, кого именно похоронили на освященной земле с человеческими почестями.

— Зачем же мертвые дела ворошить… — тотчас запричитал толстяк, став куда сговорчивее. И тотчас памятник, доселе «разрушенный подчистую до самого основания», стал «слегка побитым», а мне в карман вернулась… половина денег, которые изначально пошли на штраф. Моих денег! Монеты мне вручили торжественно, заключив: — Пани Ружена, вы уж не серчайте, поутру сослепу не увидел, что беда не столь велика, как казалось…

Я подкинула на ладони пару золотых. Что ж, это лучше, чем ничего. Потому как, даже если бы подняла шум, навряд ли мне это откликнулось хоть одной гнутой медью. А посему решила, что остальные деньги я добуду, если не честным трудом, то честным обманом.

Ибо раз оказалась на скачках, то грех в них не поучаствовать, только бы раздобыть свод правил и глянуть в тот.

Так что, когда вернулась на постоялый двор, где и сняла комнату, первым делом я и... уснула. Потому как эта кобыла меня сегодня загоняла! А уж потом, к полудню, продрав глаза, умылась, поела (аппетит был просто зверский из-за вычерпанного почти до дна магического резерва) и озаботилась, собственно, поиском правил участия в скачках.

Оный обнаружился на оборванном листке, что висел на столбе возле ристалища. Пункт первый на бумажульке гласил, что в забеге могут участвовать только лошади. Видимо, случались прецеденты, когда кто-то пытался выставить вместо благородного скакуна матерого волка или секача. Последний по скорости, может, и уступает скакунам, но возьмет свирепостью и клыками, просто протаранив или покалечив всех остальных, так что дойдет до финиша единственным. И потому первым.

Также за участие полагался взнос: аккурат два золотых. Ну и имелась еще парочка ограничений. Однако ничего про то, что участвовать не может дохлая лошадь, сказано не было.

Потому я отправилась к распорядителю всего мероприятия.

Пан Пжениц оказался тощеньким, словно его самого всю жизнь держали на одном овсе: узкое, слегка лошадиное лицо украшали длинные вислые усы, на голове мужика красовалась четырехугольная красная кракуска с пером, на костлявых плечах висел суконный кафтан, явно рассчитанный на пана куда более дородного.

Как итог, я отдала Пженицу два золотых, совсем недавно возвращенных в мой карман честным вымогательством. А после отправилась к уже известной могиле, пройдя мимо памятника, который еще поутру был разбит вдребезги конскими копытами, а ныне — склеен так, что до первого дождя даже мог и простоять… И за это непотребство с меня бургомистр стребовал столько денег? Да я бы заклинанием лучше все собрала, ей-боги!

Меж тем конская могила, до которой я добралась, оказалась аккуратненько зарыта. Видимо, бургомистр все-таки позаботился о повторном погребении любимицы пана Журавского, хотя меня этот толстопуз заверил, что ни-ни, вытащит лошадь за околицу. Но уже тогда я бургомистру не поверила. И не зря.

Причина такого радения мостарского головы в упокоении кобылы, скорее всего, была в том, что наверняка бывший хозяин Крулевны был очень уважаем, вот толстяк ради почетного горожанина так расстарался.

Я же лишь глянула на холмик, разрывать который, к слову, вовсе не собиралась. Это адепты в академии все больше заступом в поте лица работают, пытаясь докопаться до какого-нибудь практического пособия, а то и зачета. Опытному же некроманту лопата ни к чему: правильно сплетенное заклинание уходило в землю, пробуждало нежить и заставляло ту самоэксгумироваться.

Вот и сейчас, стоило мне завершить плетение и направить то в могилу, как не прошло и дюжины ударов сердца, а я уже ощутила отклик силы. И почти тотчас свежий холмик вздыбился, из него показался череп. Следом — костлявая шея, передние ноги и, наконец, вся остальная кобыла.

Крулевна гордо вскинула череп, встряхнулась, рассыпав вокруг себя комья земли и куски полуистлевшей плоти, и ехидно заржала.

— Я тоже тебя рада видеть, — усмехнулась я. — Ужасно выглядишь. Соскучилась?

В ответ кобыла клацнула зубами.

— Урою, — вкрадчиво пообещала я. Кобыла глянула на могилу, из которой только что выбралась, потом на меня и, не обнаружив рядом лопаты, фыркнула. Мол, ну-ну, попробуй. — И развоплощу, так что в скачках больше не сможешь участвовать... — добавила многозначительно.

Кобыла дернула остатком уха. Заинтересованно так... дескать, темная, тебе вчера правда понравилось?

Я же глянула на свою темную лошадку… Вчера сначала как-то не было времени рассматривать эту паразитку, она бесновалась, а после — уже не было сил. А вот сейчас, когда нежить была уже послушна моей воле, можно было и полюбоваться… И было чем. Корпус был в обрывках истлевшей плоти, которая начала кое-где отходить от кости.

Я-то была к этому зрелищу привычна, как и к запаху. Но на забеге найдутся же эстеты, которые заявят, что кобыла должна быть вычищена… Что ж, придется и мою нежить привести в порядок. Очищающее заклинание работало долго. Куда поболее, чем Крулевна выбиралась из могилы. Но по итогу все, что было тленно, осыпалось прахом. Оставив передо мной вполне отполированные, аж до сахарной белизны кости. Можно было сказать, что моя лошадь — чиста как первый снег. Ну и нага до последнего мускула.

Крулевна снова гордо потрясла черепом с видом: «Ну, чего стоишь, колдовка, полезай, прокачу с ветерком».

— Нет уж, спасибо, — протянула я, ибо впечатлений от галопа на этой конюге мне уже на всю жизнь хватило. — Но всадник для завтрашних... — тут в мою речь вмешался колокол, который пробил вдалеке, на ратуше, ровно двенадцать раз, ознаменовав тем начало нового дня. Так что пришлось слегка исправиться: — ...сегодняшних скачек тебе всяко нужен.

Крулевна фыркнула, мол, я опытная и призовая, и без наездников могу обойтись. И я в это верила. А вот устроители забегов — нет. Потому в уставе скачек, листочек с которым я предусмотрительно содрала со столба, было и такое условие, про наличие седока.

А значит, оставалось раздобыть подходящего. Правда, за ним идти далеко не пришлось: всего-то полпогоста. Вообще-то, я искала заброшенную могилу какого-нибудь бродяги, ибо покой честных граждан (будь они живы, а особенно — мертвы, тревожить не следует, и опять же правила об этом говорили, но уже гильдии). Одним словом, шла я по погосту, шла и... набрела на одинокую тыкву.

Видимо, фонарь, оставшийся после Осеннего поворота, так никто и не удосужился забрать. Бахча уже слегка сморщилась, но вырезанная на ней зубастая ухмылка по-прежнему выглядела вполне жизнерадостно. Особенно для кладбища.

— Ты чей? — подняв рыжего и бокатого пузана, спросила я. Тот, конечно, не отозвался, но меня это не остановило. В принципе, человека от хорошего разговора мало что может отвлечь. Порой даже смерть. Это я, как некромантка, говорю… а уж безмолвие собеседника — и тем паче. Так что продолжила: — Ну, раз ничей — мой будешь!

За сим прихватила тыкву под мышку и потопала с ней до забора, где и насадила эту рыжину на дрын, выломанный из старой ограды. К нему же приладила руки и ноги из подвернувшихся под руку палок. В общем, сотворила!

Зато точно мертвозащитники не придерутся. Никакого надругательства над покоем усопших. Только над психикой живых. Ибо бахчевый, восседающий на скелете лошади, вышел зрелищем не для слабонервных.

На то, чтобы мой тыкванутый наездник обрел подобие жизни, я и угрохала разом остатки ночи и резерва. Но оно того стоило. Правда, не поняла, куда в эту бокатость столько силы вошло? В Крулевну — и то меньше…

Но да главное, чтобы все было не зря.

— Будешь пан Тыква, — постановила я, оглядев творение, не став морочить голову с имянаречением. — И учти, ты должен продержаться в седле до финиша. Целиком! — последнее уточнение было не излишне, поскольку этот любопытный недоголем (хорошо, что мой бывший профессор артефакторики этого не видит!) попытался отломать себе сучок на руке, словно он мешал этому бахчовому эстету.

Пан Тыква так рьяно кивнул, что чуть голову свою не потерял. М-да, связующий контур стоило бы укрепить…

Задумано — сделано. Правда, на это ушли последние силы. А над кладбищем меж тем розовые предрассветные сумерки сменились полноценным утром, какое бывает в середине осени: светлым, с легким морозцем, от которого изо рта шел пар, и инеем, посеребрившим жухлую траву и золотой опад.

Лошадь, которой уже не терпелось пронестись быстрее ветра по полю, едва не пританцовывала на месте.

— А твоя задача — прийти первой, поняла? — на всякий случай еще раз напомнила я.

Ответом мне стало уничижительное фырканье (если считать за таковое сухой костяной треск) в духе: не учи дракона летать, а кобылу скакать.

Я же глянула на поднимавшийся над этим миром день и поняла: ложиться спать уже поздно. Пара ударов колокола — и начнутся скачки. Так что стоит отправиться сразу на них. Ножками. Потому как лезть добровольно на эту скелетистую страхость как-то не тянуло. Пусть сейчас она и подчинялась мне.

Глава 2

Распорядитель же при виде Крулевны побледнел, при виде пана Тыквы позеленел, а затем попытался заявить, что подобное безобразие к участию допустить никак невозможно.

— Почему? — осведомилась я, разворачивая перед ним тот самый листок. — Взнос уплачен? Уплачен. Лошадь записана? Записана. Где здесь сказано, что она не должна быть дохлой?

Взгляд пана забегал по строкам. И, судя по выражению лица Пженица, он с радостью бы сожрал эту бумаженцию, если бы только позволили.

Но кобыла бдела и клацала зубами. Тыкванутый всадник всем своим видом тоже давал понять, что не потерпит притеснения по мертвому признаку.

— Но ведь это... это...

— Правила надо четче формулировать, — посоветовала я пану.

«Непременно», — ответил без слов взгляд мужика, но он, скрипя зубами и мелом, таки вывел на доске со ставками перед именем моей лошади слово «Дохлая», видимо, в качестве предупреждения тем, кто решит на нее держать заклад, а после послал нас. Правда, не туда, куда ему бы хотелось, а к месту старта.

Может, пан Пженица так просто не сдался бы, знай, что при жизни Дохлая Крулевна была многократным призером. Ведь обычно лошадиная нежить, которой управляли некроманты, была тупа и медлительна. Но здесь дело было не только в маге… Просто обычно поднимали каких-нибудь старых кляч, которые и при жизни рысаками не являлись. А после смерти даже бегали резвее… к тому же влияло и то, насколько туго затянуты силовые нити в управляющих узлах. Чем строже ограничения, тем хуже движения. Крулевны я ограничила лишь по минимуму. Пусть она после смерти еще раз галопу порадуется. А я — деньгам, которые принесет ее победа.

И та случилась! Крулевна звание призовой лошади, оправдала даже посмертно и первой пересекла финишную черту под крики (по большей части негодующие) тех, кто на дохлую лошадь не ставил.

Я же, радостная до невозможности, двинулась за выигрышем.

Вот только, подходя к своим призерам — одному тыкванутому, а другой костлявой, — едва не сшибла девчушку. Маленькая, лет семи или восьми, белокурая, с круглым личиком и голубыми глазами, в поношенном платьице, она выглядела сущим чумазым одуванчиком. Стояла как зачарованная и во все глаза таращилась на костлявую лошадь и пана Тыкву на ней. Небось впервые видела ожившее пугало. И сейчас не могла определиться: бояться ей или дивиться. Похоже, все же второе…

— Осторожнее, панночка, — предупредила я, обходя малую, и поспешила к нему. Моему дорогому, желанному, долгожданному, любимому… Выигрышу!

Правда, просто так мне его отдавать не пожелали: пан-устроитель скачек решил поартачиться, но перед обаянием Крулевны, что пошла следом за мной, и ее зубами не устоял. Увесистый кошель упал-таки мне в руку. Та приятно потяжелела, и я не удержалась — чуть ослабила горловину и глянула внутрь. Здесь явно было поболее, чем два золотых. Да что там взнос! Мой гонорар за упокоение нежити на мостарском погосте и рядом не лежал. Сумма была куда как приятнее!