Соль Марса

А.М. Сунгурский

Соль Марса

Глава 1. Лодка на колёсах

Динара увидела лодку из окна своего кабинета и сперва решила, что её наконец везут к воде. Потом вспомнила, что воды ещё нет.

Лодка ехала на шести колёсах, медленно огибая столовую. Сзади шагал человек с поднятым кабелем, впереди два мальчишки спорили, кто первым сядет за руль, а в открытой рубке стояла Мила. Дочь вела транспортную платформу с временного пульта, закреплённого на стойке. На повороте она вытянула свободную руку в сторону и дала знак так торжественно, словно в посёлке уже существовали другие корабли, способные столкнуться с её кораблём на перекрёстке.

Динара открыла окно.

— Алимова!

Мила подняла голову. На ней была отцовская куртка, слишком широкая в плечах, с чёрным пятном возле кармана.

— Которая? — крикнула она.

— Сойдите с судна.

— Я его несу.

Человек с кабелем рассмеялся. Динара узнала Славу из транспортной смены и отступила от окна, чтобы не продолжать разговор при нём. Через минуту всё-таки выглянула снова: лодка уже поворачивала к сборочному двору. На её белом борту, под номером, кто-то нарисовал синюю полосу. Полоса шла неровно, и там, где маляр обошёл крепление, получилась высокая волна.

До завтрашнего пуска Динара успела представить себе множество помех, но лодка на колёсах не входила в их число. Ей захотелось спуститься и хотя бы потрогать борт. Вместо этого она вернулась к столу, сняла с экрана последние подписи и отправила подтверждение готовности.

Время отправки отпечаталось рядом с её фамилией: шестнадцать часов одиннадцать минут. Над ним стояла дата: 2486 год. Сегодня эти привычные цифры показались чужими. В детстве на Земле будущее начиналось гораздо раньше.

Кабинет был маленький, со стеной из необлицованных панелей. На крючке висели две куртки: рабочая и та, в которой её просили завтра выйти к камерам. У обеих на груди темнели выцветшие прямоугольники прежних знаков проекта. За двадцать с лишним лет работы названия объединений менялись чаще, чем куртки.

Под окном стоял ящик с образцами пород. Динара наклонилась, нашла гладкий бурый камень и провела большим пальцем по сколу. Этот образец подняли из последней перемычки между накопительной системой и чашей. Завтра в том месте пойдёт вода; камень останется у неё. Она убрала его в карман рабочей куртки, подумала и переложила в праздничную.

В дверь заглянула диспетчер Лада.

— У вас люди.

— Рейн?

— Двое из школы. Рейн сказал, что придёт после людей.

Динара усмехнулась и велела впустить. Вошли учительница в оранжевом шарфе и мальчик лет двенадцати. Шарф здесь был излишеством: отопление в управлении не щадили, хотя на улице даже днём держался сухой холод. Учительница сняла его и намотала на ладонь.

— Мы на пять минут. Аркадий хочет спросить сам.

Мальчик держал перед собой жёсткую папку. Угол папки упирался в живот, и Динара подвинула ему стул, чтобы он мог положить её на колени. Он не сел.

— Когда море станет синим?

Динара посмотрела на учительницу. Та развела свободной рукой: вопрос был собственный.

— Вода будет разной, — сказала Динара. — Завтра у берега сперва мутной. Надо дождаться, пока осядет поднятое со дна.

— А потом синим?

— Иногда. Если смотреть издалека, в хорошую погоду. Иногда серым, зелёным. Подойдёшь близко — увидишь камни, а самого цвета почти не будет.

Мальчик нахмурился.

— А на обложке оно синее.

Он раскрыл папку. На плотном листе было нарисовано море, над ним маленькое белое солнце, на берегу люди в жёлтых одеждах. Сверху широкими буквами шло: «Наш первый морской день».

— Красиво, — сказала Динара.

— Это в столовую. Я там у окон повешу. Только если оно будет другое, мне скажут.

— Кто скажет?

— Все.

Учительница отвернулась к окну, пряча улыбку.

Динара достала из нижнего ящика чистый лист, но передумала и вернула.

— На твоём рисунке хорошая погода, — сказала она. — Такая тоже будет.

— Завтра?

— Завтра обещают ясную. Но столько воды здесь ещё не окажется. Понадобится время.

Мальчик посмотрел на рисунок с явной досадой: взрослые опять передвинули самое хорошее куда-то за пределы завтра. Динара знала этот взгляд по собственному зеркалу.

— Могу показать место, откуда она придёт, — предложила она. — Если вы не спешите.

Учительница посмотрела на часы. Аркадий тут же закрыл папку, словно в ней не оставалось ни одного нерешённого вопроса.

Они вышли из управления втроём. Динара надела рабочую куртку; в праздничной пришлось бы идти осторожнее, а ей хотелось скорее добраться до края. На улице холод взялся за щёки. Воздух был сухой, пах нагретой пылью возле стены и едой из столовой. Над крышей негромко выл приточный вентилятор. Дом стоял ещё в старом режиме, с привычкой защищать жильцов даже тогда, когда дверь можно было оставить открытой.

Порог строили как временный пусковой посёлок. Теперь к каждой временной коробке приросло что-нибудь постоянное: застеклённая прихожая, склад, чужой балкон. Перед мастерской лежала стопка панелей с нарисованными окнами. Никакой функции у окон не было, кроме желания видеть на стене окно, и Динара всякий раз задерживала на них взгляд.

За последним рядом домов открывался спуск. Внизу, среди серого камня, далеко тянулась светлая полоса нового канала. Вода оставалась за его верхним затвором, невидимая отсюда. Дальше лежала пустая чаша. Её дно перерезали дороги, следы буровых, старые шурфы и полосы очищенной поверхности. На дальнем склоне пыль почти съела белые корпуса бывшего разведочного лагеря.

— Вон оттуда, — сказала Динара.

Аркадий вытянул шею.

— Я думал, из-под земли.

— Она и была под землёй. Мы вывели её к каналу, подготовили. Теперь выпустим сюда.

— Всю?

— Постепенно. Если налить столько, сколько нужно морю, за один день, наш посёлок до вечера не простоит.

Мальчик наконец сел на низкую ограду. Учительница придержала его за локоть, но он уже нашёл удобную опору и раскрыл папку снова. От ветра лист хлопал по обложке.

— Значит, завтра тут лужа.

Динара прикусила внутреннюю сторону щеки.

— Первый залив.

— Большой?

Она показала, где вода пройдёт в первый день, где окажется через неделю, до какой линии доберётся позже. Аркадий сопоставлял её руку с рисунком, потом достал карандаш и провёл на светлом берегу маленькую прямую черту.

— Это мы. Чтобы было понятно, что далеко.

Динара заглянула ему через плечо. Человеческая фигурка получилась крошечной, у самого края синего. Теперь море на листе действительно стало большим.

Учительница поблагодарила её. На прощание Аркадий спросил, можно ли завтра подойти к воде самому, без класса. Динара показала огороженную дорожку к нижней площадке и объяснила, где будут стоять люди. Он выслушал внимательно и убрал карандаш за ухо с выражением человека, получившего доступ к настоящей взрослой тайне.

Динара осталась у ограды. Из посёлка донёсся короткий электрический сигнал: лодка въезжала в сборочный двор задним ходом. Она не видела её отсюда, зато видела пустое дно целиком, насколько позволяла дымка. Столько лет она смотрела сюда и проверяла, что ещё предстоит сделать. Сегодня приходилось напоминать себе, что смотреть можно и просто так.

* * *

Милу она нашла под лодкой.

Дочь лежала на спине между передними колёсами платформы, вытянув ноги из-под корпуса. Слава стоял рядом, держал фонарь и рассказывал, как однажды в Ступенях при перевозке целого жилого модуля обнаружили, что забыли отцепить лестницу. Лестница добралась до следующего квартала, собрав по дороге половину рекламной растяжки.

— Я это слышала, — сказала Динара.

— От меня?

— От моей дочери. Только у неё дом был с тремя жильцами.

Из-под лодки ответили:

— Они так хотели переехать.

Динара наклонилась. Мила держала разъём обеими руками и старалась повернуть его, не ударив костяшки о поперечину. Куртка под ней уже пропылилась.

— Ты работу закончила?

— Как видно, гуляю. Слава, свет ниже.

Фонарь переместился. Разъём вышел с сухим щелчком. Мила отползла назад и села между колёсами, отряхивая рукав.

— Всё. Теперь ваша лодка не соединена с сухопутным миром ничем, кроме денег.

— Она не моя.

— Сказать наверху? Там на каждую вещь твою фамилию печатают.

Динара подала ей руку. Дочь приняла её, но поднималась больше собственными ногами: под корпусом было тесно, пришлось сперва развернуться боком. На колене осталось светлое пятно. Мила его не заметила.

— Зачем ты была в рубке? — спросила Динара.

— Сидеть и ждать, пока платформа сама повернёт, было бы странно.

— Там есть место для оператора.

— Куда посадили ящик с вашим праздничным ограждением. Я ни разу не превысила скорость.

Слава убрал фонарь в сумку и предусмотрительно пошёл к заднему колесу. Динара посмотрела на широкое ветровое стекло лодки. Внутри ещё пахло новым уплотнителем; на сиденье лежала мягкая упаковка, снятая со штурвала.

— Пустишь? — спросила она.

Мила подняла брови, затем подвинула приставную лесенку. Динара взялась за верхний поручень и поднялась на борт. Палуба была узкой, с непривычно высоким для такой лодки ограждением. Она коснулась белой краски. Поверхность оставалась холодной.

— Как называется?

— Пока номер.

— Синяя полоса уже есть.

— Это не имя. Хотя можно так и назвать. «Полоса». Все сразу поймут, что у нас с фантазией.

Дочь поднялась следом и встала у двери рубки. На её лице появилось выражение, которое Динара знала: Мила собиралась что-то попросить и уже заранее защищалась от отказа.

— Я записалась на курс.

— На какой?

— Судовождение. Рудой набирает шестерых. Троих из транспортной службы и ещё троих, если пройдут проверку. Меня взяли на пробный месяц.

Динара хотела сказать, что месяц лучше начинать после полного пуска, когда Мила сможет освободиться от нынешней работы. Но дочь продолжила раньше:

— Штаб согласовал мои смены. Два дня работаю, третий учусь. Плату с начала пока не снимают, дальше решим.

— Когда ты подала?

— На прошлой неделе.

— А мне сейчас говоришь.

Мила посмотрела в окно рубки. На сухом дворе люди передвигали стойки праздничной площадки; ветер таскал по земле длинную полосу упаковки.

— Я хотела сначала, чтобы взяли.

— Ты думала, я пойду просить?

— Я думала, ты будешь очень рада. И всем расскажешь. А я потом не пройду, и придётся рассказывать обратно.

Динара присела на водительское место. Мила не стала её останавливать, только наклонилась, вытащила из-под материнского бедра упаковку и положила на полку.

За стеклом белела носовая палуба, дальше поднимался кирпичного цвета склон, выше лежало бледное небо. Динара попробовала представить, что земля исчезла. Вода поднимется, лодка отделится от платформы, пойдёт сама. Она столько раз видела это на расчётных изображениях, что теперь настоящая рубка казалась ошибочно маленькой.

— Я очень рада, — сказала она.

Мила перестала складывать упаковку.

— Уже можно?

— Можно. Только я хотела когда-нибудь научить тебя плавать.

— Учить можно и капитана. Он от этого хуже не станет.

— Тебе ещё до капитана…

— Знаю. Это на случай, если ты очень долго будешь ждать чистую воду и тёплый день.

Динара рассмеялась. Дочь села на край соседнего сиденья и вытянула ноги в проход. Динара вдруг увидела, что ботинки у неё совсем старые: на одном возле подошвы тянулась белая полоска клея. Завтра все будут смотреть на новую воду, а Мила придёт к ней в этих ботинках.

— Возьми у меня другие, — сказала она.

— Что?

— На завтра. Мокро будет.

Мила посмотрела на собственные ноги.

— Если развалятся, это станет историческим событием. Первые утонувшие ботинки Марса.

Снаружи постучали в борт. Слава просил освободить лодку: её надо было закрепить на опорах, а до конца смены он хотел успеть поесть.

Они вышли. Динара спустилась первой и придержала лесенку, пока дочь сходила последней. Потом обе отошли за разметку. Слава подключил свой пульт, проверил людей по сторонам и включил подъём платформы. Лодка медленно поднялась. Между килем и колёсами появился просвет, в который пока можно было заглянуть с любой стороны.

Мила стояла рядом с матерью, глядя снизу на собственное будущее.

— Мам, — сказала она негромко. — Только Рудому не говори, что я с детства мечтала. Я не с детства.

— А с когда?

— Утром в рубке хорошо было.

Динара спрятала холодные пальцы в рукава. Дочь ждала, улыбаясь.

— Тогда посмотрим, как будет на воде.

Мила довольно кивнула и побежала помогать Славе с задними опорами.

Глава 2. Ужин перед морем

Павел Рейн ждал в приёмной и ел сухое яблоко из бумажного пакета. Местного управляющего земного объединения «Пелаг» Динара обычно видела за столом, окружённым людьми с отдельными просьбами; сейчас он сидел один. Увидев её, встал и аккуратно сложил пакет, оставив кусочек в руке.

— Я не тороплю, — сказал он. — Здесь впервые за день можно сидеть, не отвечая.

— Тогда зря я пришла.

— Могу начать сначала.

Они прошли в кабинет. Рейн положил на стол плоскую коробку. Динара уже знала этот вид упаковки: с него начиналось всё, что было слишком дорого для повседневного употребления и недостаточно полезно для рабочей заявки.

Внутри лежали восемь маленьких прозрачных пластин. В каждую впаяли белый кристалл, а внизу вытравили дату завтрашнего пуска и знак «Пелага».

— Соль, — сказал Рейн.

Динара взяла одну пластину за край.

— Из нашей воды?

— Из последней принятой серии. Очищенный остаток. Коллеги предложили раздавать воду, но она плохо смотрелась в руках. На записи получалось, что мы дарим друг другу медицинские пробы.

— Соль лучше?

— Она хотя бы не прольётся на председателя.

Динара повертела пластину. Кристалл был неровный, с одним острым углом и длинной мутной трещиной. Она знала, какая смесь солей оставалась после подготовки воды, но в этой дорогой упаковке даже рабочий остаток приобрёл странную важность.

— А где люди, которые делали очистку?

— На завтрашней площадке. Они получат такие же.

— Восемь?

Рейн сел. Он был крупный, с рано поседевшими висками и почти мальчишеской привычкой подвигать к себе всё, что могло понадобиться в разговоре. Сейчас он передвинул коробку так, чтобы Динаре не пришлось тянуться.

— Здесь ваша служба. Остальные у меня. И не все захотели, я спрашивал. Некоторые предпочли доплату.

— Я бы тоже спросила про доплату.

— Вы уже спросили. На комиссии. Трижды.

Она вернула пластину на место и села напротив. Рейн наконец доел яблоко. На него налипла крошка бумаги, которую он снял с языка кончиком пальца, и Динара перестала чувствовать, что их разговор обязан соответствовать торжественной коробке.

— Что не так? — спросила она.

— Всё так. Поэтому я и пришёл. Завтра на Земле получат запись, мы все станем великими людьми, а послезавтра кто-нибудь потребует, чтобы вы подписали ещё двадцать участков по берегу. Лучше договориться до того, как вы перестанете брать связь.

Он открыл карту. На ней будущее море выглядело завершённым: тёмная вода, светлые причалы, дороги, цветные прямоугольники застройки. Динара убрала сплошную заливку воды, чтобы видеть затопляемые поверхности, и сразу узнала собственную рабочую схему.

Рейн показал три участка.

— Эти — в пределах уже оплаченного. Гостевой корпус, грузовой двор, ремонтный берег. Здесь могут начинать, когда пройдёт пуск. Право доступа к воде сохраняется по вашей полосе. Я не прошу переписать её на нас.

Динара увеличила ремонтный берег.

— Ограждение в воду не выводить.

— Только до линии береговых работ.

— До нынешней линии. Через год она будет другой.

— Поэтому здесь временный контур. Постоянный согласуем после наблюдения.

Они несколько минут двигали границы. Рейн не спорил из-за каждой полосы, зато не уступал дорогу к грузовому двору: если оставить только общественный проезд, тяжёлые перевозки придётся останавливать всякий раз, когда к воде придут дети. Динара нашла место для отдельного выхода к берегу и провела его выше по склону.

— А вот это уже за счёт проекта, — сказал он.

— Да.

— Не за счёт будущего порта?

— Мы пока и есть будущий порт.

Рейн посмотрел на неё поверх экрана.

— Сегодня — да.

Он не добавил ничего, и Динара вернула схему в первоначальный масштаб. Через год ей хотелось видеть на берегу дома, людей, паруса. Через год Рейну придётся объяснять, почему деньги на дома и людей пришли сейчас, а доходы ещё не начались.

— Строительство моря оплачено не целиком будущими сборами, — сказала она. — Не начинайте завтра рассказывать, что мы должны вернуть каждую древнюю ракету.

— И не собираюсь. Атмосферная программа, орбитальная защита, старые тепловые узлы — отдельные бюджеты. Здесь у нас накопление, очистка, водовыпуск, этот берег и та часть новых тепловых линий, которую мы достраивали. Вы присутствовали при каждом изменении.

— Присутствовала.

— Я помню. Особенно при изменениях цены.

Она улыбнулась.

Рейн убрал карту и задержался с открытым пустым экраном. Обычно в такой паузе он доставал настоящее требование, ради которого приходил. На этот раз достал фотографию девочки, державшей над головой прозрачный зонт.

— Моя внучка. Купили сегодня в Ступенях. Продавец сказал: для дождя. Она спросила, почему он тогда хранит зонты в помещении, если там не бывает дождя.

— Сколько ей?

— Семь. Она уже умеет объяснить взрослому, чем он занимается неправильно.

Динара разглядела на зонте нарисованных рыб. За спиной девочки был привычный переход высокого города: широкие двери, низкий светлый потолок, растения в закрытых стенных коробах. Так выросла и Мила. Когда Динара впервые привела её на открытый низкий склон без дыхательной маски, дочь долго не отпускала ремешок, который сама же сняла с лица. Ей было девять; на всех семейных записях того дня она держала пустую маску в руке.

— Привезёте завтра? — спросила Динара.

— Если её мать отпустит. У матери другой взгляд на великие события. Считает, что ребёнок после дороги будет спать у неё на коленях, пока мы говорим в камеры.

Рейн закрыл фотографию. У коробки с солью лежал тонкий лист с распределением завтрашних выступлений. Он подвинул его Динаре.

— Четыре минуты вам. Хотели дать восемь, я сказал, что вы всё равно уйдёте смотреть на выпуск.

— Правильно сказали.

— И просьба. Когда будете благодарить тех, кто не дожил, не перечисляйте всех поимённо. Мы можем отдать им отдельную запись. Живые до воды не дождутся.

Динара посмотрела на лист. В её приготовленной речи было двенадцать фамилий. Среди них — две, которые Рейн тоже знал лично.

— Они ждали дольше живых, — сказала она.

— Знаю.

Он не стал отводить глаз. Несколько секунд они молчали; потом Динара убрала лист в ящик, не обещая исправить речь. Рейн поднялся и снял плащ с крючка у двери. Коробку с солью оставил ей.

На пороге он оглянулся.

— Я родился в закрытом доме, Динара Ильинична. В Ступенях. В детстве я не видел, как человек открывает окно и просто уходит, не подумав о давлении. Никаких великих земных морей у меня сзади нет. Поэтому завтра, пожалуйста, дайте нам хотя бы один час, в котором никто никому ничего не продаёт.

Она хотела сказать, что это он пришёл с картой участков. Но он уже улыбался, словно услышал её без слов.

* * *

Артём приехал поздним грузовым рейсом и занял половину их маленькой кухни.

Он привёз два контейнера с растениями, большую сумку одежды и хлеб, который испекли в Ступенях на живой закваске. Хлеб в дороге примялся, растения стояли ровно, но муж сначала распаковал хлеб и сказал, чтобы Динара пока не трогала остальное.

— Оно кусается?

— Оно живое. А ты уже трогала разъём под напряжением, потому что хотела понять, нагревается ли он.

— Мне было двадцать четыре.

— Значит, опыт есть.

Он разрезал хлеб, попробовал край и с недовольным видом срезал ещё тонкую полоску. Динара стояла у двери, не снимая куртки. За день она успела несколько раз поговорить с ним по связи, знала, каким рейсом он едет, но каждый раз после долгой разлуки ей требовалась минута, чтобы привыкнуть к его настоящему телу в помещении. Артём стал чуть полнее; у него сильнее проступили складки возле рта, зато глаза после дороги были те же — весёлые, занятые тем, что прямо перед ними.

Он поднял голову.

— Давай уже сюда.

Она подошла, прижалась лбом к его шее. Муж пах холодной одеждой, хлебом и своим городским мылом. Он обнял её одной рукой, второй продолжал держать нож над столом.

— Положи, — сказала Динара.

— Положил.

Теперь он обнял её как следует. Она засмеялась, когда его нос задел висок, и подумала, что всё торжественное завтра окажется очень пустым, если он снова уедет в тот же вечер.

— Ты до какого?

— До послезавтра. Потом на три дня туда. Потом обратно.

— Артём.

— Я же говорил. У меня люди ждут передачу. А потом я буду здесь.

— Всё время?

— Всё время, которое не потребуется там.

Она отстранилась. Муж улыбнулся и потянул её за рукав, помогая снять куртку.

— Не начинай сейчас мерить. Сначала поедим.

В одном контейнере оказалась жёсткая зелень, которую он выращивал в закрытых солоноватых лотках. Второй Динара не открывала: на крышке был отдельный замок. Артём поставил оба под стол, подальше от горячей стенки. Для еды достал из сумки маленькую банку пряной пасты.

Мила пришла, когда они уже сидели. Остановилась в дверях, увидела хлеб и бросила отцовскую куртку прямо поверх его городской.

— У нас Земля приехала.

— У нас Ступени приехали, — сказал Артём. — Земля у вас в начальстве.

Мила поцеловала его в затылок, села на свободный табурет. Семье впервые за несколько недель пришлось распределять место для локтей. Динара передвинула хлеб к середине, Артём подвинул контейнер под столом ногой, а дочь вытянула к нему обе ладони.

— Что?

— Посмотрим.

Он осмотрел её пальцы, повернул левую кисть. На ладони краснела полоса, натёртая при работе с креплениями. Артём не стал спрашивать, больно ли, лишь убрал солонку с той стороны, куда дочь всё время попадала рукой.

— Матери рассказала?

Мила посмотрела на Динару.

— Он знал. Не наказывай его.

— Собиралась поставить в угол.

— Там контейнер. Он не поместится.

Артём спросил, чему будут учить в первую неделю. Дочь начала рассказывать. Динара слушала, намазывая пасту на хлеб, и с некоторым раздражением обнаружила, что муж задаёт ровно те вопросы, которые она должна была задать у лодки. Кто ещё в группе, сколько часов на воде, что будет с нынешней работой. В ответах Мила переставала шутить, уточняла то, чего не знала, доставала расписание. На экране всё выглядело гораздо серьёзнее, чем в рубке над сухим двором.

— Плавать-то умеете? — спросил Артём.

Мила вытянула ноги под столом и легонько толкнула мать носком.

— Уже поставлено в семейный план.

Динара толкнула в ответ. Артём посмотрел на обеих, предпочёл не выяснять и стал рассказывать о своих растениях.

Для начала ему отдавали небольшой закрытый водоём выше будущего берега, отделённый от моря. Там можно было проверять солоноватую воду, не выпуская ничего в открытую чашу. Потом он хотел линию пищевых культур, большой тёплый участок, возможность работать вне городских стен. Динара знала эту часть мечты; она много лет шла рядом с её собственной. Но сейчас Артём впервые говорил об аренде.