Попала так попала

Анжелика Царяпкина

Попала так попала

Глава 1 Мир особых запахов и вкусов

Я попала в тело красивой старухи. Вместо клюки она использовала хвост, как кенгуру. Как и почему была вырвана из своего мира, не помню. Хорошо откликались воспоминания, вызванные ароматами нишевой парфюмерии. Какая-то помесь сознания из двух миров. Ещё эти стулья с выемкой под хвост... На столе вместо салфеток зеркало стоит... В тарелке — булочка пятиугольной формы. Успокаивал знакомый аромат корицы. Прикрыв глаза, кладу руки на булку — тёплая. Надо пробовать.

Блик солнца отразился в зеркале. Свечение выдало целую «видюху» приготовления этого хрустящего наслаждения. Так, а что это они в начинку положили? М'ть вашу, булка выпала из рук... Что за нечистоты, откуда они набирают это д*рьмо? Что это... ложкой гнойники скребут... А-а-а, личные границы, настоянные под чьими-то ногами... а тут соскребли альтернативу прямо из груди. Отвращение волной подкатило к горлу. Этот мир построен на гнили, возведенной в культ. Паника начала сменяться безысходностью. Как здесь выжить? Что здесь можно есть? Можно ли вообще доверять воде из-под крана?

Отшатнулась от стола, едва не опрокинув стул. В голове билась одна мысль: они едят это. Они пекут хлеб с гноем и какой-то мерзостью, собранной с тел. И, судя по всему, считают это деликатесом. Зеркало на столе, оказывается, не для того, чтобы любоваться собой, а видеть «историю» блюда. Какая извращенная форма гастрономической прозрачности. Желудок свело спазмом. Нужно срочно найти что-то, что смоет этот ментальный кошмар. Я метнулась прочь из-за стола, опираясь на хвост, который послушно и упруго пружинил, помогая двигаться быстрее. Комната оказалась частью большого, залитого светом зала. Вокруг сидели другие… существа. Все с хвостами, разных форм и расцветок. Они с аппетитом поглощали такие же пятиугольные булки, глядя в свои столовые зеркала. На их лицах блаженство. Тьфу, мерзость...

Меня замутило еще сильнее. Рванула к выходу, расталкивая прохожих, которые удивленно оборачивались. Свежий воздух! Дверь поддалась, я вывалилась на улицу, жадно хватая ртом прохладу. Облегчения не наступило. Воздух пропитан тем же тошнотворным, коричным ароматом. Он шел отовсюду. Из пекарен, из открытых окон домов, от проходящих мимо созданий.

Я оперлась о стену ближайшего здания, пытаясь унять дрожь в коленях. Хвост нервно подрагивал, постукивая по каменной кладке. Взгляд метался по улице, выхватывая детали, которые раньше, видимо, не казались странными для прежней хозяйки этого тела. Вот женщина с хвостом, похожим на павлиний, покупает у уличного торговца что-то вроде мороженого в вафельном рожке. Только вместо шарика сливочного пломбира наверху колышется дрожащая субстанция. Дети облизывают леденец на палочке, внутри которого застыла какая-то многоножка. Блииин, за что это всё...

Я — чужак в мире, где отвратительное стало обыденным, а то, что я считала нечистотами, — ингредиенты для лакомства. Осознание ударило с новой силой. Это их культура, их норма.

Заставила себя оторваться от стены и пойти куда глаза глядят, лишь бы подальше от этой пекарни. Нужно найти укрытие. Прийти в себя. Воспоминания старухи были обрывочными, но тело двигалось почти на автомате, сворачивая в менее людные переулки. Ноги сами привели к высокому зданию из темного, почти черного камня, с узкими, как бойницы, окнами. Дверь приоткрыта. Вязкий полумрак и другой запах. Резкий с нотами сушеных трав и чего-то металлического. Он перебивал вездесущую тошнотворность улицы.

Это оказалась аптека. Или, скорее, лавка алхимика. Вдоль стен тянулись стеллажи с бесчисленными склянками и пучками сушеных растений. За прилавком стоял высокий, иссохший старик с длинным, как у ящерицы, хвостом, который лениво обвивал ножку табурета. Он поднял на меня глаза поверх очков-половинок.

— Что-то для пищеварения, почтенная? — проскрипел он. — Опять переели «Утренней росы» в той модной пекарне?

Я лишь отрицательно качнула головой, не в силах вымолвить ни слова. Мой вид был красноречивее объяснений.

— А-а, — понимающе протянул он. — Тогда вам нужно «Очищение разума». Снимает ментальные отпечатки. Особенно после неудачных «просмотров». Достал с полки маленький пузырек с перламутровой жидкостью. Я смотрела на него с недоверием. Что, если и это лекарство сделано из чего-то подобного? Старик, заметив сомнение, усмехнулся, обнажив ряд острых, как пилы, зубов.

— Не бойся, это дистиллят лунного камня и след горного эха. Никакой органики. Я старомоден, предпочитаю работать с мертвой материей.

Взрыв мозга, а не мир...

След горного эха? Звучало как поэзия, а не как рецепт. Но выбора не было. Дрожащей рукой приняла флакон. Внезапно в памяти всплыл еще один аромат — запах озона после грозы, смешанный с запахом мокрой пыли и чего-то еще, знакомого, из человеческого мира. И вместе с ним пришло знание: у меня есть деньги. В кармане платья нащупался тяжелый мешочек. Я высыпала на прилавок несколько тусклых металлических монет. Старик кивнул, сгреб деньги и отвернулся.

Я не раздумывая, откупорила пузырек и сделала глоток. Жидкость обожгла горло холодом, а в голове будто что-то щелкнуло. Образ соскобленной плоти подернулся дымкой, отодвинулся на задний план, перестал вызывать рвотный рефлекс. Стало легче дышать.

— Спасибо, — прошептала я.

— Если захочешь есть то, что не росло на чужом теле, приходи завтра на рассвете к задней двери, — не оборачиваясь, бросил аптекарь. — Иногда торговцы с гор привозят кое-что… чистое. Но стоит это дорого. И учти, для всех остальных ты будешь просто чудачкой со странными вкусами.

Его слова стали спасательным кругом. Надежда проклюнулась сквозь панцирь отчаяния. Значит, есть альтернатива. Похоже в этом мире существует подпольный рынок «чистой» еды.

Уличный смрад больше не бил наотмашь, «Очищение разума» работало. Нужно возвращаться «домой». Тело старухи знало дорогу. Вело меня по извилистым улочкам, к району, где дома ниже, но изящнее. Ноги сами зашли в небольшой особняк. Растения мясистыми листьями, медленно поворачивались вслед за движением.

Внутри тихо и сумрачно. И снова — запахи. Странные, будоражащие. Пахло пылью, старым деревом и парфюмерной эссенцией. Десятки флаконов на туалетном столике. Вот он, источник моих единственных ясных воспоминаний.

Я подошла к столику, проводя пальцами по фигурному стеклу. Каждый флакон — произведение искусства. Взяла один, самый темный, почти черный, с притертой пробкой в виде черепа крошечной птицы. Открыла.

Аромат ударил в нос — горький, дымный, с нотами тлеющей древесины, кожи и ладана. И тут же в голове развернулась картина из прошлой жизни. Я, молодая, сижу у камина в загородном доме. За окном льет дождь. Рядом на кресле дремлет рыжий кот, а в руках у меня книга в кожаном переплете. Ощущение безопасности. Так вот ты какая была, моя жизнь. Простая. Человеческая.

Я поставила флакон на место. Эти воспоминания мучительны. Хотелось орать и топать ногами.

Обыскать дом. Нужна информация. Кто я здесь? Чем жила? Есть ли у меня враги или друзья? В спальне, кроме коллекции духов, ничего интересного. А вот в небольшой комнате, похожей на кабинет, наткнулась на стопку писем, перевязанных лентой из чего-то, подозрительно напоминающего высушенное сухожилие.

Почерк витиеватый, трудный для разбора, но читаемый. Письма от сестры. Из них начала вырисовываться картина местной жизни. Мое имя здесь — Лиадр. И я, судя по всему, не последняя дама в этом обществе. «Дорогая Лиадр, твое последнее выступление на Совете Вкуса было блистательным», — говорилось в одном письме. «Никто, кроме тебя, не смог бы так тонко описать букет послевкусия от Слез новорожденного».

Меня снова чуть не стошнило. Совет Вкуса. Дегустатор. Я была местным сомелье, только вместо вина пробовала… вот это все беее. Тьфу, вот, дрянь. Видимо, поэтому мое тело так остро отреагировало на «вИдение» из зеркала. Старая Лиадр была гурманом, а мое сознание увидело в этом лишь мерзость. В этом и заключался конфликт.

В последнем письме сестра с тревогой писала: «Береги себя, Лиадр. Твои речи о возвращении к истокам и чистоте ингредиентов многим не нравятся. Особенно консорциуму Живая Роса. Они теряют прибыль из-за твоей критики. Ты играешь с огнем».

Так вот оно что. Похоже, старуха и сама начала что-то подозревать. Она была на пути к тому же открытию, что и я, но, видимо, зашла слишком далеко. И ее «вырвали» из этого тела, а на ее место по какой-то причине забросили меня. Было ли ее перерождение несчастным случаем? Или ее убрали? И теперь я, с ее лицом, ее телом и ее опасными идеями, стала мишенью. Аптекарь был прав: для всех стану просто чудачкой. Но для некоторых — опасной чудачкой.

Тяжелый мешочек с монетами, который я так и не убрала с прилавка в аптеке, вдруг показался раскаленным углем, прожигающим карман. Деньги. И этот бизнес построен на самом омерзительном, что только можно вообразить.

Я опустилась в кресло с высокой спинкой. В голове закружился вихрь вопросов. Если Лиадр «убрали», то почему так странно? Почему не просто убили, а заменили ее сознание моим? Может, они хотели дискредитировать ее, подсунув в ее тело «некомпетентную» душу, которая не сможет отличить «Слезы новорожденного» от помоев? Если так, то они просчитались. Я не просто некомпетентна, я — воплощенное отвращение к их миру.

Нужно действовать. Прятаться и ждать утреннего визита к аптекарю за «чистой» едой — это лишь отсрочка. Консорциум, о котором писала сестра, рано или поздно проявит интерес к молчанию ведьмы. Они придут проверить отказалась ли от своих идей. Вот, непруха.

Мой взгляд снова упал на коллекцию духов. Если запахи — ключ к моим воспоминаниям, то, возможно, они же — ключ и к воспоминаниям Лиадр? К тем, что связаны со страхом, с ее расследованием. Я начала перебирать флаконы. Сладкие, гурманские ароматы я отметала сразу — они наверняка были связаны с ее «профессиональной» деятельностью. Я искала что-то резкое, неприятное, выбивающееся из общего ряда.

Нашла! Маленький, невзрачный флакончик из мутного стекла, засунутый в самый дальний угол. Я с трудом вытащила пробку. Ужасная вонь! Едкая смесь аммиака, гнили и чего-то металлического, как застарелая кровь. Запах скотобойни.

Картинка, хлынувшая в сознание, была не моей. Это было воспоминание Лиадр. Темный, сырой подвал. С потолка свисают цепи с крюками. Вдоль стен стоят чаны, в которых что-то булькает и бродит. И люди… нет, не люди, а те самые хвостатые существа, но истощенные, с потухшими глазами. Их держат в клетках. К ним подходят другие, в белых фартуках, и делают… то самое. Соскребают, сцеживают, собирают «урожай». Это ферма по производству ингредиентов для «Живой Росы».

Видение оборвалось так же резко, как и началось. Я отшвырнула флакон, он с глухим стуком ударился о шкаф. Меня трясло. Про рабство, пытки, знала только из книг.

Теперь ее борьба стала моей. Я не могла жить в мире, зная, что где-то существуют такие фермы. Но что я, одинокая старуха могла сделать против целого консорциума?

Ответ пришел сам собой. Совет Вкуса. Письмо сестры. «Твое последнее выступление было блистательным». Лиадр имела голос, к которому прислушивались. И этот авторитет теперь был моим единственным оружием. Если я не могу сражаться силой, буду сражаться словами. И запахами.

Пальцы порхали над флаконами, но теперь я смотрела на них иначе. Каждый аромат — нота в будущей симфонии отвращения, которую я собиралась обрушить на этот мир. Я могу смешать запахи. Создать парфюм, который расскажет историю лучше любых слов. Аромат, который, будучи распыленным в зале Совета Вкуса, вызовет у всех ценителей «деликатесов» то же самое видение фермы, которое я только что испытала. Заставлю их увидеть правду не в зеркале, а прямо в собственном мозгу.

План выглядел безумным. Опасным. Скорее всего, смертельным. Я устрою им такую дегустацию, которую они не забудут никогда.

Ночь в этом мире пахла иначе — тяжелее, гуще. Когда солнце окончательно спряталось, улицы наполнились тем самым «больничным» ароматом, только теперь в нём проступила сладковатая гнилостная нота, словно кто-то оставил на жаре огромный кусок мяса. Я закрыла все окна, зажгла масляные лампы и разложила на столе все флаконы, которые смогла найти.

Руки Лиадр знали, что делать. Пальцы сами выбирали нужные пропорции, хотя разум ещё сопротивлялся. Я работала молча, почти не дыша. В центре стола стоял самый большой пустой флакон — тяжёлый, из тёмно-фиолетового стекла, с широким горлом. Именно в него залила свою бомбу.

Сначала основа — тот самый ужасный флакончик из подвала. Я капнула всего три капли. Даже этого хватило, чтобы в комнате резко запахло страхом и железом. Затем — «Дыхание грозы», которое я нашла в самом низу ящика. Озон и мокрый камень. Потом — «Пепел забытых молитв», горький, как раскаяние. И, наконец, нечто, что я едва осмелилась открыть: крошечный флакон без названия, запечатанный чёрным воском. На нём был выдавлен крошечный силуэт младенца. Когда я сняла печать, из горлышка вырвался тонкий, почти неслышный детский плач — не звук, а запах. Чистый, беспомощный, обречённый.

Смешала всё это с фиксатором из смолы древнего дерева и каплей своей собственной крови — тело Лиадр само подсказало, что без неё состав не «запоёт».

Когда я закончила, в комнате стояла такая тишина, что было слышно, как листья за окном поворачиваются к луне. Флакон теперь светился изнутри слабым, нездоровым перламутровым светом. Я запечатала его пробкой в виде черепа и долго смотрела на своё отражение в зеркале над столом.

Старуха смотрела на меня чужими, но уже немного моими глазами. Красивая. Страшная. Опасная.

— Лиадр, — тихо сказала я вслух, впервые произнося это имя как своё. — Если ты ещё где-то здесь… я не подведу.

На рассвете я встретила у задней двери аптеки.

Старик ждал. На прилавке стояли две корзины: одна с обычным для этого мира «товаром» — маленькими стеклянными баночками, в которых пульсировало что-то живое, — вторая, прикрытая чёрной тканью, стояла отдельно.

— Ты пришла, — констатировал он, не поднимая глаз. — Значит, не передумала.

Я поставила перед ним свой флакон. Старик замер. Ноздри его длинного носа дрогнули.

— Мать ночей… — выдохнул он почти благоговейно. — Ты сделала «Крик». Настоящий «Крик». Последний раз такое варили двести лет назад. Потом автора сожрали заживо на площади Вкуса. Медленно. Чтобы все могли насладиться послевкусием.

— Знаю, — соврала я. — Поэтому мне нужно, чтобы ты кое-что сделал.

Я выложила перед ним три тяжёлые золотые монеты с изображением пятиугольной булки. Старик даже не посмотрел на них.

— Я не возьму деньги за помощь в самоубийстве, почтенная. Но я могу дать тебе проводника. И ещё кое-что.

Он достал из-под прилавка маленький серебряный медальон в форме закрытого глаза.

— Если разобьёшь его в зале Совета во время своей речи — все, кто будет в помещении, увидят то же, что и ты. Полное, чистое, неотвратимое видение. На десять минут. Этого хватит, чтобы половина Совета либо сошла с ума, либо перешла на твою сторону. Другая половина захочет тебя убить на месте.

Я взяла медальон. Он был холодным и тяжёлым.

— Почему ты помогаешь мне? — спросила я тихо.

Старик впервые посмотрел мне прямо в глаза. В его зрачках вертикально стояло что-то древнее и очень усталое.

— Потому что моя дочь до сих пор висит в одной из клеток на ферме «Живой Росы». Уже семнадцать лет. Её «урожай» считается особенно ценным. Говорят, слёзы особенно чисты, если мать плачет рядом. Он отвернулся.

— Иди. У тебя есть до послезавтра. На третий день после новолуния Совет собирается в полном составе. Они будут ждать твоего «выздоровления» и нового блестящего выступления. Подготовься. И помни: когда начнёшь говорить, говори не от себя. Говори от неё. От той Лиадр, которую они убили. Он понял кто она...

Я уже почти вышла, когда он добавил, не оборачиваясь:

— И ещё, девочка. Если вдруг почувствуешь, что тело начинает тебе не подчиняться… беги. Значит, старая Лиадр не до конца умерла. А она была гораздо жестче, чем ты думаешь.

Дверь за мной закрылась.

В утреннем воздухе уже плыли первые запахи свежей выпечки. Я крепче сжала в кулаке флакон с «Криком» и пошла домой — готовить речь, от которой этот мир либо сдохнет, либо наконец-то начнёт жить по-другому.

Хвост за спиной бил по мостовой ритмично, как метроном перед казнью.

Дом встретил меня тишиной, вязкой, как патока. Я привыкла к ней за эти дни, но сегодня она казалась особенно тяжёлой, словно воздух был пропитан невысказанными словами мёртвой хозяйки. Я прошла в гостиную, где на стенах висели картины — пасторальные пейзажи, изображавшие поля «Живой Росы» в лучах закатного солнца. Идиллические, лживые. Наверняка они вызывали у Лиадр умиротворение. Теперь от них тошнило.

Я поставила флакон с «Криком» на каминную полку. Тёмное стекло зловеще поблёскивало, отражая мой силуэт — изящный, чужой. Это тело было оружием, которое я направлю против этого мира. И речь, которую мне предстояло написать, должна стать спусковым крючком.

Массивный дубовый стол. Перо и пергамент. Первой стала клякса, чёрт, надо поменьше чернил. Слова не шли. В голове звучал голос старика: «Говори от неё». Но как говорить от той, кого не знаешь? Чувствую лишь её боль, страх, отчаяние. Чтобы убедить Совет, мне нужно говорить её яростью.

В поисках пинка для вдохновения начала обыскивать дом. Ящики, полки, потайные отделения в секретере. Всё заполнено отчётами, графиками поставок, благодарственными письмами от довольных клиентов. Бумажная, чужая жизнь. И вдруг, на самом дне одного из ящиков, наткнулась на тонкую тетрадь в кожаном переплёте. Это был её личный дневник.

Руки дрожали. Почерк убористый, но чем дальше я читала, тем более рваным он становился. Первые записи полны надежд и гордости за своё дело. Лиадр искренне верила, что «Живая Роса» — это благо, способ дать миру чистейшие эмоции, пусть и такой ценой. Она писала о «качестве урожая», о «чистоте источника», о необходимости поддерживать «сырьё» в тонусе.

Но потом что-то изменилось. Появились записи о кошмарах. О лицах в клетках, которые преследовали её во сне. О тихом плаче, который она начала слышать даже днём, когда вокруг стояла тишина. Пыталась убедить себя, что это лишь усталость, нервное истощение. Увеличила дозу успокоительных капель, которые сама же и производила. Последние страницы почти нечитаемы. Слова прыгали, буквы налезали друг на друга.

Она писала о девочке с глазами цвета кардамона, чей взгляд преследовал её. Что больше не может смотреть на картины в гостиной. О крике, который рвался из её груди, но не мог вырваться наружу.

«Я создала монстра, и он живёт во мне», — гласила последняя, обведённая несколько раз фраза.

Обложка дневника под пальцами поскрипывала. Теперь я знала, от чьего имени говорить. Не от имени жертвы, а от имени раскаявшегося палача. От имени той Лиадр, которая сама заглянула в бездну и ужаснулась.

Внезапно левую руку свело судорогой. Пальцы сами собой сжались в кулак с такой силой, что хрустнули суставы. Я попыталась разжать их, но они не слушались. Холодный пот прошиб спину. «Если вдруг почувствуешь, что тело начинает подчиняться не тебе… беги».

Я вскочила, глядя на свою руку с ужасом. Она медленно, против моей воли, потянулась к флакону с «Криком». Я боролась с ней, отталкивая правой рукой, но чужая воля была сильнее. Как в театре кукол мои руки сцепились, чёрт! Это старуха сильна. В глазах потемнело. Тело перестало быть моим. Оно развернулось и направилось к выходу. Нет, не к выходу. К потайной двери за книжным шкафом, о которой я даже не подозревала. Туда, где она, видимо, хранила то, что могло остановить меня. Рука, теперь уже не моя, а её, уверенно нажала на корешок толстого фолианта с тиснёным названием «Теория эмоциональных эссенций». Раздался тихий щелчок, и часть шкафа плавно отъехала в сторону, открывая узкий проход, уходящий вниз, в темноту. Оттуда пахнуло промозглостью и чем-то едким.

Моё сознание билось в панике, запертое в собственном черепе, тварь хвостатая. Я была лишь зрителем. Тело, ведомое остаточной волей Лиадр, шагнуло в проход. Ступени винтовой лестницы вели в тускло освещённую лабораторию. Никаких картин и дубовой мебели. Только функциональные металлические столы, реторты, колбы с мутными жидкостями и аккуратными этикетками. Святилище. Место, где она создавала яды и лекарства.

Лиадр — или то, что от неё осталось — двигалась с отточенной точностью. Она знала, куда идти. Её рука (моя рука!) потянулась к сейфу, вмонтированному в стену. Пальцы забегали по кодовому замку, набирая комбинацию, которую я не знала. Щёлк. Тяжёлая дверца открылась.

Внутри, на бархатной подложке, лежал всего один предмет — шприц из тёмного, почти чёрного стекла. На нём была единственная надпись: «Тишина».

Я поняла её замысел с леденящим ужасом. Это был антидот. Или нечто худшее. То, что могло стереть мою личность, заглушить чужеродное сознание и вернуть ей, Лиадр, полный контроль. Она не собиралась умирать. Она собиралась пережить этот бунт, запереть меня в глубинах разума и продолжить жить, как раньше.

Борьба вспыхнула с новой силой. Это был уже не просто мышечный спазм, а война за контроль над нервной системой. Я бросила все свои силы, всю свою волю на то, чтобы остановить её. Рука со шприцем замерла на полпути к шее. Тело затрясло, как в лихорадке. Я видела в отражении на стеклянной дверце сейфа лицо — искажённое гримасой нечеловеческого напряжения, с безумными, мечущимися глазами.

— Ты не посмеешь, — прошипел чужой голос моими губами. Голос Лиадр. Сухой, властный, полный презрения. — Это моё тело. Моя жизнь. Ты лишь паразит, ошибка, побочный эффект.

«Ты сама создала меня! — мысленно закричала я. — Я — твой крик, который ты так и не смогла издать!» О, боже, спасибо за курсы по психологии...

Я сосредоточила всё своё отчаяние, всю боль дочери старика, всю ярость безымянных жертв в одном-единственном усилии. Рванула руку в сторону. Нечеловеческая сила, рождённая волей двух существ в одном теле, заставила мышцы и сухожилия затрещать. Рука дёрнулась, и шприц, вылетев из пальцев, со звоном разбился о каменный пол. Перламутровая жидкость мгновенно испарилась, оставив после себя лишь лёгкое шипение и запах озона. На мгновение всё замерло. А потом хватка Лиадр ослабла. Тело обмякло, и я рухнула на колени, тяжело дыша. Контроль возвращался ко мне, болезненно, рывками. Неужели я снова хозяйка своих-чужих рук, ног.

Победа, конечно, временная. Затаилась, мр*зь ослабленная, будет ждать удобного случая. Когда я ослабею…

Так хочется воды, я поднялась, пошатываясь. Взгляд упал на осколки шприца. Она всегда была готова к предательству, даже со стороны самой себя. И это значило, что в этом доме могут быть и другие ловушки, другие «антидоты». Мне нельзя здесь оставаться.

Ноги подкашивались, пока я выползала в гостиную. Флакон с «Криком» и медальон старика всё так же лежали на каминной полке. Забрала их. Дневник Лиадр сунула за пояс. Он был нужнее любой речи. Буду читать им в лицо их же приговор, написанный рукой лучшей создательницы монстров. Бросила последний взгляд на пейзажи на стенах. Теперь рамы представились отчаянной попыткой Лиадр убедить саму себя, что всё это — благо.