Мой хоккеист. Сухой лёд

Ледяной панцирь треснул. Первый удар был отбит. А в шесть сорок пять утра мне предстояло забрать аппаратуру из медблока арены и шагнуть в неизвестность вместе с человеком, который пускал к себе только лед и тишину.

Утро после ночной ледовой дуэли пахло в медицинском блоке кварцевым озоном и едким раствором хлорамина.

Я защелкнула стальные замки анодированного кофра. Сорок килограммов аппаратуры «НейроТрек» стояли наготове. Пальцы ныли после ночной работы за терминалом, под глазами залегли темные круги, но внутри звенела чистая, холодная радость исследователя: мы нашли слепую зону Даниила и доказали ее биомеханическую природу.

Мое намерение было простым — выкатить аппаратуру к служебному выходу для плановой калибровки сенсоров на стенде. В руке я сжимала пластиковый бейдж с гербовой печатью попечительского совета клуба.

Я шагнула по резиновой дорожке коридора к стеклянным дверям вестибюля.

Дорогу мне преградила массивная фигура вице-президента Аркадия Воронова в распахнутом кашемировом пальто. За его спиной застыли двое чоповцев в черной форме. Лицо чиновника багровело от спеси:

— Стоять, гражданочка. Сдайте пропуск и оставьте оборудование службе безопасности. Приказ директората: все несогласованные манипуляции с вратарем прекратить, договор с вами приостановлен до заседания дисциплинарного комитета.

Административный ресурс Воронова наносил прямой удар по моей работе. Я не сделала ни шага назад, вскинув подбородок:

— Мой контракт утвержден председателем попечительского совета и главным тренером Громовым. Изъятие научного комплекса стоимостью в тринадцать миллионов рублей квалифицируется статьей о грабеже. Попробуйте только коснуться замков, Аркадий Борисович.

За моей спиной неслышно выросла темная громада. Даниил Кленов, уже переодетый в свитер грубой вязки, плотные джинсы и тяжелые зимние ботинки, заслонил меня плечом, как гранитный утес. Его огромная ладонь накрыла ручку кофра, легко подняв сорокакилограммовый вес одной рукой, а вторая — бережно, но властно легла мне на плечи:

— Остынь, Борисыч. Доктор едет со мной на восстановительный сбор. Тронешь ее пропуск — я сегодня же положу заявление о расторжении контракта по вине клуба. Посмотрим, кого ты поставишь в раму в пятницу.

Воронов поперхнулся воздухом, не решаясь скомандовать охране перекрыть путь главной звезде лиги. Путь был свободен.

На служебной парковке нас встретил колючий мартовский снег. Черный тяжелый внедорожник Кленова урчал на холостых оборотах у полосатого шлагбаума КПП.

Даниил распахнул пассажирскую дверь, легко подсадил меня за талию в высокий салон, закинул кофры на заднее сиденье и сел за руль.

Шлагбаум оставался опущенным. Охранник в полушубке выставил ладонь перед капотом, прижимая к уху рацию:

— Даниил Борисович, команда диспетчера — задержать машину!

Даниил опустил тонированное стекло ровно на два пальца. Его голос прозвучал тихо, но в нем лязгнула сталь:

— У тебя три секунды, Михалыч. Если через три секунды стрела не вверху — я сношу ее кенгурятником, а счет за ремонт вешаю на твою смену. И объяснять Громову срыв графика вратаря будешь лично.

Охранник побледнел и вдавил кнопку на пульте. Стрела взмыла вверх. Внедорожник взревел дизелем, разметал колесами снежную кашу и вылетел на Ленинградское шоссе.

За темными стеклами замелькали заснеженные сосны. В динамиках тихо звучал низкий инструментальный гранж — живой перебор струн и глубокий бас. В салоне пахло натуральной кожей, сухим климатическим теплом и терпким одеколоном Даниила с нотами полыни и кедровой смолы.

Я достала планшет, пытаясь вернуть привычную профессиональную дистанцию:

— Даниил, нам нужно составить почасовой график стимуляции альфа-ритмов и провести декомпрессию…

У светофора он остановил машину. Его широкая правая ладонь опустилась поверх экрана моего планшета, мягко гася дисплей. Затем он протянул мне массивную стальную термокружку:

— Пей. Черный, с кардамоном, без сахара. В машине протоколов нет. Ты не спала больше суток, Левина. Твои саккады сейчас прыгают хуже моих.

Я вздрогнула от тепла его пальцев. Горячий горький кофе с пряной нотой растекся по телу спасительной волной. Даниил щелкнул клавишей на консоли, и под моей поясницей запульсировал глубокий подогрев сиденья. Железный панцирь собранности начал отступать.

— Почему за город, Даниил? У тебя же пентхаус на Ленинградке в пяти минутах от арены.

Он усмехнулся с обнаженной, глухой усталостью:

— В пентхаусе бетонные стены. По ночам они гудят от вентиляции и кольцевой дороги. Закрываю глаза — и этот гул превращается в рев трибун. Кажется, что шайба снова летит в висок. Два года этот вой в ушах не выключается. Там я не сплю совсем. А в лесу у озера — тишина. Лиственница глушит память.

Неприступная «Стена» открывала свою главную рану.

Заметив, как побелели его костяшки на оплетке руля, я достала портативный пульсоксиметр. Датчик на его пальце выдал сбой из-за микротремора мышц. Отложив прибор, я без слов взяла его тяжелую правую кисть в свои ладони, согрела дыханием и прижала подушечки пальцев к лучевой артерии. Пульс Даниила колотился рвано — 88 ударов. Он шумно втянул воздух, его плечи вздрогнули от прямого контакта, но руку он не убрал. Через полминуты его дыхание выровнялось, а пульс опустился до спокойных шестидесяти восьми.

Внедорожник свернул с проселка к кованым воротам в каменной ограде. Заснеженные лапы вековых елей сомкнулись над крышей, отрезая нас от остального мира.

Навес над гаражом покрылся наледью. Замок алюминиевого кофра с оптикой примерз намертво. Я распылила спиртовой дезинфектор на личинку, а Даниил накрыл металл горячей ладонью, согревая его. Внезапный порыв ветра сорвал капюшон с моей головы, осыпав волосы снежной крупой. Я сжалась от холода. Даниил мгновенно закрыл меня спиной от ледяного шквала, поднял воротник моего пальто и осторожно заправил прядь волос мне за ухо своими загрубевшими пальцами:

— Замерзла. Иди в дом, Ника. Я сам все занесу.

Замок щелкнул. Я шагнула через порог коттеджа из темного клееного бруса. Панорамные окна в два этажа открывали вид на скованную льдом гладь лесного озера. В доме пахло сухим кедром и воском.

Мои замерзшие пальцы не могли расстегнуть молнию пальто. Даниил подошел сзади, бережно освободил застрявший шарф, опустил бегунок и снял с меня пальто. Затем опустился на колено у огромного камина из речного камня и чиркнул охотничьей спичкой. Сухая береста весело затрещала, оранжевое пламя охватило березовые поленья, наполняя гостиную живым янтарным светом и благоуханием смолы.

Мы остались абсолютно одни, отрезанные от города стеной снегопада.

Глава 4

На кухонном острове из цельной плиты черного матового гранита царил идеальный порядок.

Даниил скинул свитер, оставшись в темно-сером лонгсливе, обтягивающем широкие плечи и рельефные мышцы спины. Рукава были закатаны до локтей, открывая жилистые предплечья с рельефной сеткой вен.

Я потянулась к разделочной доске:

— Даниил, давай я нарежу овощи. Я привыкла работать руками.

Его пальцы мягко, но непреклонно накрыли мою ладонь на рукояти ножа:

— В этом доме ты гость и мой врач. Кухня — моя территория. Садись и командуй калориями, если хочешь.

Я опустилась на высокий кожаный стул. Наблюдать за ним было гипнотическим удовольствием. Двухметровый гигант обращался с продуктами с филигранной аккуратностью хирурга. Два толстых стейка рибай зернового откорма он промокнул льняным полотенцем, крупно раздробил морскую соль и свежий розмарин. На раскаленной чугунной сковороде мясо вспыхнуло сочным шкворчанием, наполнив дом головокружительным ароматом.

— Полина нашла в клубном изотонике следы диазепама, — тихо сказала я. — Тебя системно травили седативом.

Лицо Даниила на миг закаменело, но он не взорвался. Перевернув мясо щипцами, он ответил:

— Я знаю, Ника. Почувствовал еще в январе: в третьих периодах начинало двоиться в глазах. С тех пор стараюсь пить только свою воду. Но вчера мою бутылку убрали со скамейки, сунули клубную. Сам видел, как сорвали пломбу. Решил, что в запечатанной таре безопасно. Воронов давно готовит место для сына. Но об этом поговорим в Москве. Сейчас забудь о грязи.

Он заварил в глиняном чайнике горный чабрец с сушеной брусникой и поставил передо мной дымящуюся чашку:

— Пей. Бабушкин сибирский сбор.

Поставив передо мной тарелку со стейком, он положил руку на гранит под луч подвесного светильника. На его правом лучезапястном суставе белел жуткий, толстый шрам длиной в десять сантиметров, перечеркивающий сухожилия. Мои пальцы непроизвольно коснулись неровного рубца: