Полная версия
Тантатива номер 2, часть 2
Александр Солин
Тантатива номер 2, часть 2
1
«Поедешь учиться в Ленинград - объявил на семейном совете дед, едва мне полегчало. – Есть у меня там боевой друг, я ему звонил, он обещал помочь»
История пометила эту дату четырнадцатым июля 1977 года.
«Я буду тебе писать» – пообещала сестра Зоя.
Были сборы недолги, как поется в одной дедовой песне, только приехал я туда не на коне, а на транссибирском скором. На вокзале меня самым радушным образом встретил Иван Афанасьевич Хлопотов, тот самый фронтовой дедов друг, с которым они прошли всю войну. Хлопая меня по плечу, сказал:
«О, какой у Федотыча гренадер вымахал! А у меня внучка. Маленькая еще…»
«Уж мы с твоим дедом повоевали. Лихой он мужик. Был мне на войне как старший брат. Однажды прикрыл собой и получил пулю в плечо. Так что, сам понимаешь, такое не забывается. Не виделись мы с ним уже не знаю, сколько…» - рассказывал он, пока мы ехали в машине к нему домой. Вдобавок ко всему сказал:
«Пока с общежитием не определишься, поживешь у меня. Места хватит»
Был он в звании полковника, имел, по словам деда, приличную должность и, как оказалось, такую же квартиру в центре города, в которой жил с женой. Для меня даже комната отдельная нашлась. Со временем познакомил меня с сыном и дочерью. Были они вдвое старше меня, культурные, незаносчивые и с особым питерским говором. Сын, добродушно улыбаясь, так мне и сказал:
«Ты от своего «чё» отвыкай»
В дальнейшем я вел себя тихо и ненавязчиво. Подолгу пропадал на свежем воздухе, если можно так сказать про питерский воздух. Познавая город, плутал по его улицам, пытаясь запоминать названия. Полная противоположность лабиринту, он был ясен и предсказуем, особенно Васильевский остров, по которому куда ни пойди, рано или поздно упрешься в Неву. Город - огромный, живой, энергичный, чаднодышащий - подавлял своим упорядоченным, размашистым, державным величием. Улицы в нем были похожи на ущелья, где дома, как люди гордились несхожестью своих фасадов и не очень-то заботились о тылах. Притом что город строился иностранцами, архитектура не выглядела чужеродной - так вкрапления отдельных иноземных словечек в русский текст не могут исказить его доморощенный смысл. Что касается жителей города, то было полное впечатление, что они движутся по нему к одной цели, но разными путями. И особый воздух – местами загазованный, а местами с запахом воли и привкусом соли. На Дворцовом мосту он особенно хорош. Не просто воздух, а дыхание близкого моря, отдаленно напоминавшее Черное, куда меня возили в пять лет. Хоста, разгар лета, палящее солнце и алыча, которую отец, вытянув руку, срывает на ходу. Пальмы, кипарисы, эвкалипты, красочный калейдоскоп цветов смешиваются с запахом моря в душноватую, влажную, осевшую на мою память парфюмерию морского южного лета. Но самым удивительным в Питере было терзавшее меня тотальное дежа вю: я здесь уже когда-то не просто был, а жил! До навязчивости, до суеверного испуга! Так или иначе, но, в конце концов, я пришел к мысли, что неважно в каком институте учиться – главное жить в этом роскошном, гостеприимном городе. Я подал документы в Электротехнический институт и довольно легко поступил. Мог на две недели вернуться домой, но не вернулся. За это время для меня нашлось место в общежитии, что на Кировском проспекте Петроградской стороны, и я со своим единственным чемоданом перебрался туда. Там меня и нашло письмо сестры Зои, в котором она среди прочего сообщала о Сонькиной беременности и ее скорой свадьбе с отцом ее будущего ребенка Витькой Царевым. Тогда-то я и выпил свою первую рюмку водки. Выпив, лег на кровать лицом к стенке и презрительно усмехнулся:
«Вот и вся любовь…»
И еще подумал, что теперь я свободен. Решил: отныне буду мстить ей, с кем бы и в какие бы отношения ни вступал. Будь у меня больше такого рода опыта, я бы знал, что месть - это жестокая игра, где в козырях - ненависть, а в проигрыше - любовь. Мстя за прошлое, калечат будущее, желая справедливости, ожесточают сердца, вместо лекарства принимают яд. Мне все же хватило ума понять, что теперь ей, замужней, от моей мести ни холодно, ни жарко. Самым правильным будет, если я ее забуду. На том и остановился. Зое же на следующий день написал, чтобы впредь избавила меня от новостей об этой парочке. И потекли далее песочные часы моей жизни.
Первого сентября я соединился с однокурсниками, и их личности, кроме двух парней и одной девушки, чьи лица выглядели неубедительно, заняли в моей памяти уже приготовленные для них места. В отличие от них, настороженно озиравшихся, я смотрел на них, незнакомых, и в то же время когда-то уже сопричастных к моей жизни со сдержанной радостью: с ними я возвращался в привычный мир предначертанного. Откуда им было знать, что рядом с ними поселился оракул! Я почувствовал долгожданное облегчение: я на своем месте, в своей тарелке, в привычной для меня колее! Ко-ле-я – какое звучное слово! Прямо какая-то италоязычная роскошь! Не то, что слово, придуманное позже Славой Митрохиным: взбзднулось. «Из-за тучи, из-за ваты вышел месяц бзделоватый» - это тоже его. Все мы были родом из школы и улицы. Каждый принес с собой то, что накопил и щедро этим делился. Студенческое братство – оно ведь на всю жизнь, особенно с теми, с кем почти шесть лет делишь комнату в общежитии. С той лишь разницей, что с однокурсниками у меня доверительные отношения установились только после первого курса, а стирать белье и носки, жарить заправленную тушенкой картошку, перекидываться новостями, обсуждать политику, делить один грипп на троих, лечиться от всех болезней старкой, дышать одним воздухом, тянуть до следующей «степухи» и обмывать сданные экзамены я начал практически с нуля.
Вот байка того времени, которую непосвященный посчитает анекдотом, а посвященный понимающе улыбнется:
Студенты в общаге за столом. Один из них поднимает стакан:
«За Васю. Чтоб он сдал»
Выпили. Налили. Следующий поднимает стакан:
«За Васю. Чтоб он сдал»
Выпили. Налили. Третий поднял стакан:
«За Васю…»
Входит Вася. Все хором:
«Сдал?!»
«Сдал…»
«Сколько?!»
«Четыре…»
« А почему не пять?!»
«У пятой горлышко было отбито…»
С тех пор во мне живет стойкое убеждение: прежде чем обзавестись своим домом, человек должен пожить в общаге.
2
К моей стипендии родители добавляли вдвое больше, и с этим вполне можно было жить. Время от времени ко мне в общежитие наведывался Иван Афанасьевич, смотрел, как я живу и свои впечатления докладывал деду. Так что я, можно сказать, находился под присмотром. Мне писала Зоя, на Главпочтамте я заказывал телефонные разговоры с родителями. Отношения с однокурсниками завязывались неспешно, и в том не было моей вины – такова реакция полимеризации крепкой студенческой дружбы. После лекций все расходились по домам (большинство однокурсников были ленинградцами), а я отправлялся в общежитие, откуда на пару часов в самое пекло городской жизни - на Невский проспект. Невский – сердце города, а ведь живой организм жив своим сердцем, не правда ли? Кто-то в это время шагал по Москве, а я шагал по Невскому. В ту пору ленинградцы еще дорожили своей интеллигентностью и были овеяны особым, связанным с блокадой почитанием. На улице можно было обратиться к любому и всегда получить если не исчерпывающий ответ, то виноватую улыбку. В этом смысле они общепризнанно противостояли москвичам, которые если не отмахнутся, то и толком ничего не объяснят. История с Царевым странным образом отбила у меня охоту заниматься боксом, хотя для этого были все условия, а потому всю заготовленную для него энергию я тратил на многокилометровые кружения по городу. Совсем как бездомный пес. На ходу посматривал на девушек. Понимал, что рано или поздно кто-то должен появиться и занять Сонькино место. Всегда нарядные, яркие, броские, неприступные, они с напускным безразличием спешили по своим делам, замечая на самом деле всех и вся. Объективно говоря (вот словечко, которым мы в ту пору сыпали направо и налево!) Соньки я среди них не видел.
Незаметно наступила настоящая осень. Если сентябрь в Питере, особенно первая его половина, похож на наш, сибирский, то дальше начинается настоящий морок. Как ни пытается город походить на европейский, над ним заклятием тяготеет эта сырая, угрюмая, беспросветная пора. Морось сгущается в мелкие капли и переходит в назойливый, беспрестанный дождь. Кто-то здесь любил такую погоду, но меня, привыкшего к солнцу, она тяготила, и я искал способы выдержать ее депрессивный напор. Для этого существовали Центральная библиотека, кинотеатры, Дом книги, кафе-мороженые. Я присмотрел одно такое на Невском, буквально в ста метрах от Лиговского, где в кофе добавляли коньяк, и сидел в церемонном тепле, потягивая горьковатый напиток. С некоторых пор я полюбил одиночество. Возможно, свободные отношения могли бы вылечить меня от этой напасти, но в то время они существовали только в зарубежных фильмах. В наших фильмах, как и в нашей жизни им было положено заканчиваться браком, а к такому повороту я решительно не был готов. Питер богат культурой, и я пристрастился к филармонии. Особенно полюбил орган. Он напоминал мне баян. К слову сказать, среди местных пижонов баян считался верным признаком провинциального вкуса, а атрибутом истинного снобизма – рояль.
На Новый год мы собрались на квартире одной из наших девчонок, и там я блатными песнями шокировал испорченный журналом «Иностранная литература» вкус нашей женской половины и заслужил живое одобрение мужской. Первую сессию сдал без проблем, но домой на каникулы не поехал. А в середине февраля мать в телефонном разговоре проговорилась, что Сонька родила мальчика. Вернувшись домой, я застал там дежурную пирушку, присоединился к ней, потом сросся с гитарой и до ночи изводил себя и других цыганской тоской.
Потом началась ранняя, не менее мерзкая, чем поздняя осень весна. Чередуя лекции с дворовым футболом и дегустацией портвейна «три семерки», дотянули мы до милосердного майского тепла. Ничего грандиозного за это время с нами не случилось, только мелкие события рябили поверхность нашей ученой заводи. Как я уже сказал, на первом курсе между нами еще не было той прочной связи, которая в дальнейшем соединит нас на годы. Иначе бы я предупредил нашего подающего надежды велосипедиста Гену Буранова, что на июньских заездах он на кольцевой гонке проедет нужный поворот и упустит шанс стать кандидатом в мастера велосипедного спорта.
По окончанию сессии я в составе стройотряда отправился под Красноярск. Путь пролегал через наш город, и предупрежденные мною родители и сестра Зоя пришли на вокзал. Я спустился на перрон, мы расцеловались. Взволнованные родители забросали меня вопросами, и когда я исчерпывающе на них ответил, Зоя попросила:
«Дайте нам пару минут»
«Конечно, конечно!» – замахала руками мать.
Зоя отступила со мной в сторону и тихо сообщила:
«Соня все время о тебе спрашивает»
«Спит с другим, а спрашивает обо мне? Оригинально! - ощерился я. – Ну, так скажи, что собираюсь жениться. Вот подрасту, выберу себе спутницу жизни и зашагаю с ней в светлое будущее»
«Зачем ты так… Вообще-то она тебя от тюрьмы спасла…»
«Вообще-то я ее об этом не просил! Все, что ей нужно было сделать, это ждать меня из тюрьмы! Вместо этого она полезла в чужую койку! Она что, думала, я ей спасибо скажу?! А ничего, что она этим убила меня, а?! Ничего, что я теперь не живу, а существую?! Вот интересно, что бы чувствовала она, если бы так поступил я?! Нет, ты ее потом спроси! Обязательно спроси! Так и спроси, кто из-за нее теперь в драку полезет, кто не побоится тюрьмы, а? Никто! Был один дурак, да и того она предала. Да еще за того, кто ее изнасиловал, замуж выскочила. Ну, а как же – позорную беременность-то надо узаконить! А ты? Чего ты за нее переживаешь? Зачем эти сопли? Всё, проехали, назад пути нет!» - спешил я избавиться хотя бы от тысячной доли той яростной боли, которая скопилась во мне за это время.
«Миша…»
«Я всё сказал!»
«Миша, это твой ребенок…»
«Чтооо?!»
«Твой ребенок»
«Кто сказал?!!»
«Соня»
«Ха! Не смеши меня!» - злобно хохотнул я.
Зоя с молчаливым укором посмотрела на меня.
«Да она сейчас что угодно скажет! – разозлился я. – Скажет, что не спала с ним, а вы и поверите!»
«Не спала, а была по принуждению»
«А это, что ли, не одно и то же?»
«Не одно»
«А для меня одно! А главное, что дети бывают как раз от принуждения!»
«Да, бывают, только до этого она три недели была с тобой, так?»
«Ну была, и что?»
«А то что на момент принуждения она уже была беременна от тебя. И по срокам всё сходится»
«По каким еще срокам?!»
«Это долго объяснять. В общем, как хочешь, но мы считаем его твоим»
«Ну, и считайте на здоровье! – вскипев от возмущения, выкрикнул я. - Всё, Зоя, всё, посмеялись и хватит!»
Я вернулся к родителям, обнял их, поцеловал, потом скользнул губами по Зоиной щеке и поднялся в вагон. Через минуту поезд тронулся.
«Нет, не верю» - угрюмо подумал я, глядя на проплывающий за окном до боли знакомый вокзал. Где-то там, километрах в двух от меня находится та, без которой я когда-то не мыслил свою жизнь и которая давно уже не та, что была. Это мне сейчас хочется выть от тоски, хочется упасть лицом в подушку и захлебнуться рыданиями - не ей. Ей давно уже не до меня, и если она иногда вспоминает обо мне, то как о досадном недоразумении. Она поступила со мной с холодным и трезвым расчетом. Правда в том, что заявление – только повод. На самом деле она пошла к Цареву, чтобы довести до конца то, что они тайком хотели сделать на выпускном и чему я неожиданно помешал. С тех пор прошел год. Она давно уже погрязла в семейных делах. Вот сейчас надо кормить Царева-младшего, потом дождаться его папашу, скоротать с ним вечер, а потом лечь с ним в кровать. Он привычно зашарит рукой по ее отзывчивому телу, будет так же как я целовать ей грудь, потом спустится на живот, а потом еще ниже. В двух шагах от них будет посапывать в кроватке плод их сердечного союза, и его не разбудят ни скрежет пружин, ни сучьи повизгивания матери, ни хриплое дыхание папаши. Отдыхая у него на плече, она вдруг вспомнит:
«Да, слушай! Сегодня через наш город проезжал Мишка Королёв. Страшный человек! Представляешь, он может читать чужие мысли! А ведь все время клеился ко мне и уговаривал с ним переспать! Слава богу, не уговорил…»
И он проворчит:
«Зря я дал задний ход… Надо было его посадить…»
И так изо дня в день. И бог бы с ней, но тут вот какая загвоздка: согласно устройству моего предсказуемого мира существа, нарушившие его законы, должны, так или иначе, исчезнуть из обращения. Вместо этого существо по имени Сонька Крылова (или теперь Царева?) из обращения выпадать не собирается, да еще находит время интересоваться моим житьем-бытьем! Одно из двух: либо она не от мира сего, либо ничего не нарушила и тогда мне придется и дальше терпеть ее непотребное любопытство. Час от часу не легче!
3
Возвращаясь в конце августа в Ленинград, я намеренно не сообщил родителям о времени прибытия в их город, чтобы избежать неприятного разговора, во время которого меня будут дружно склонять к признанию ребенка. В Ленинграде меня ждало Зоино письмо, в котором она сообщала, что Сонька подала на развод и живет теперь у родителей, чему все наши несказанно рады. Сама Сонька ожила, набирается сил и на следующий год собирается поступать в медицинский у нас в городе. Кстати, сына она назвала Михаилом. Я Зое не ответил и залег на дно, то есть, перестал выходить на связь.
Через неделю в общежитии появился Иван Афанасьевич и велел ехать с ним к нему домой. По дороге сказал:
«Нельзя так, Михаил, нельзя. За тебя волнуются, а ты прячешься. Прятаться надо знаешь, когда? Когда собираешься нападать. Всё другое - трусость. Я не знаю ваших дел, знаю только, что с тобой хочет поговорить отец, а ты прячешься. Ты что, натворил чего-нибудь?»
И я ему все рассказал. Закончил словами:
«И теперь они хотят, чтобы я с ней помирился»
Иван Афанасьевич подумал и покачал головой:
«Да, тяжелый случай…»
Помолчав, добавил:
«Ладно, ты поговори пока с отцом, он сейчас позвонит, а там видно будет»
Через пять минут позвонил отец и без обиняков сказал:
«Мишка, я все понимаю. Но и ты пойми нас. Что бы там ни было, у нас с матерью появился внук. Так что ты как хочешь, а мы к Соне будем относиться как к матери нашего внука, то есть, со всем уважением. Никто тебя ни к чему не принуждает, живи, как считаешь нужным, но не прячься по углам. Ты же боксер. Будешь прятаться – проиграешь. Поймешь, ради чего дерешься – выиграешь. Все понял?»
«Понял»
«И еще: не будь жесток с Соней. Дай ей подняться. Она должна встать на ноги, хотя бы ради сына. Договорились?»
«Договорились»
«Большой привет Ивану Афанасьевичу»
Пришел Иван Афанасьевич и спросил:
«Ну что, поговорили?»,
«Да, спасибо. Вам от отца большой привет» - ответил я, и вдруг перед глазами вспыхнула картина, на которой он был в генеральском мундире.
«Вы скоро будете генералом» - улыбнулся я.
«Откуда знаешь?» - насторожился он.
«Чувствую» - улыбнулся я.
«Ну, значит, с меня магарыч, - натянуто улыбнулся Иван Афанасьевич. – А насчет тебя скажу так: всему свое время. У меня на фронте трусы со временем становились героями»
«Я не трус…»
«Да нет, Мишка, ты пока еще трус. Чтобы стать героем тебе нужно время…»
Да нет, мой генерал, мой фронт у меня в голове, и никакое время не погасит картину, где Царев стреляет в Соньку спермой. И в ту проклятую ночь, и потом много раз после свадьбы, когда осквернял ее лоно с моим ребенком. А значит, быть мне всю оставшуюся жизнь трусом…
Студенческая жизнь тем временем разгоралась, словно летняя заря. В начале сентября нас отправили на месяц собирать за трактором картошку. Там-то и сложились у нас начала особой дружбы, которая с годами только крепла. Мы притирались морально, ментально и принципиально. Советское общество в то время потихоньку разлагалось, набирающий силу скепсис ощутимо потряхивал общественные устои, едкие уколы Высоцкого цитировались с пониманием и ухмылкой. А в это время мы в ватниках и сапогах рядом с неказистыми колхозниками обеспечивали картошкой диссидентские кухни заносчивой интеллигенции. Нам даже пришлось кулаками образумить двух затесавшихся в наши ряды поклонников Солженицына, отказавших селянам в праве на человеческое звание. Неудобства коллективного мужского сожительства (парни обитали в деревенской бане, где по ночам шуршали мыши, и спали, бросив на солому что-нибудь шерстяное), как и наши споры без сна и покоя завершились коллективной гульбой, на которой я впервые напился по-настоящему. Кажется, даже с кем-то целовался, только вот убей, не припомню с кем. Девочки же наутро выглядели все до одной невинными.
Что такое второй курс? Это подтверждение серьезности ваших притязаний на высшее образование, это заявление своих амбиций и возможностей, это ежедневное убеждение себя и других в правильности вашего выбора и вашей неслучайности. В конце концов, это курс, на котором все еще прилежно конспектируют лекции и на котором нельзя расслабляться, а если кто-то начинает расслабляться, значит, он созрел для третьего курса. В прилежном напряжении одолев первый семестр, я сдал зимнюю сессию и снова не поехал на каникулы. В феврале моему якобы сыну исполнился год, и Зоя вложила в письмо фотографию бессмысленно улыбающегося, сероглазого, лобастого, с четырьмя зубами и льняными завитками волос, а главное, без малейшего сходства со мной ребенка мужского пола. Хорошо еще в одежде, а не голышом на животе, как любили фотографировать во времена моего младенчества. Я с досадой и без всякого любопытства разглядел фото и отправил его на дно чемодана. Мне не понравилась та вкрадчивая настырность, с которой мне напоминали о грехах моей юности.
Что меня, однако, беспокоило все больше, так это половое воздержание. Я взрослел, и физическая близость с противоположным полом виделась мне теперь регулярной потребностью. Причем в отличие от наших с Сонькой брачных игр я мечтал о чем-то преходящем, случайном, внечувственном, где постель была бы лишь ареной взаимного удовлетворения. Необязательность – вот суть искомых отношений. Быть кому-то обязанным и скованным привязанностью я не желал. Разве для многомиллионного города это проблема, удивитесь вы, и я замечу, что тогдашние нравы даже в студенческой среде были не в пример нынешним сдержанные - я бы даже сказал, возвышенные. Причиной ли тому обстоятельность эпохи или официальное ханжество, но мужское смущение и женское целомудрие были для нас не пустые слова. По этой причине отношения симпатизирующих сторон часто выглядели, как вялотекущий флирт, где внешняя сдержанность скрывала вихрь одолевавших их чувств. Недоверчивым напомню, что речь идет о Питере образца одна тысяча девятьсот семьдесят девятого года, где найти почитательницу иностранной литературы с постельным уклоном было возможно, лишь внедрившись в тайные богемные сферы. Фабричные же Кармен хоть и дружили с мини-юбками, но в своем черно-красном наряде с мантильей и букетом жасмина в волосах предпочитали показываться только в тесных компаниях.
Я смотрел на однокурсниц и ни одну из них не видел рядом с собой. Я бродил по институту, приглядывался к чужим девушкам – моя память была невозмутима. Это означало, что ей пока неведомо, когда и с кем я вступлю в предосудительную связь. С другой стороны, это могло означать, что не стоит ждать милостей судьбы, а следует добиваться их самому.
4
В моем институте прекрасный актовый зал, на сцене которого происходили легендарные события. Достаточно вспомнить прогремевший двадцать пять лет назад на всю страну спектакль «Весна в ЛЭТИ». С тех пор в традиции института вошел так называемый весенний карнавал. Самый настоящий карнавал, где все пели, дурачились, танцевали. Стены были увешаны ватманами с остроумными фотографиями и исполненными неформального юмора рисунками. Помню четырехметровую ленту из склеенных ватманов, на которой была нарисована сложнейшая радиосхема с антенной на входе и подвесной ручкой унитаза на выходе. Это было неожиданно и смешно. Были и гости, в том числе наши соседи из Первого медицинского института. Там-то я и увидел Милу. Увидел и сразу насторожился: не иначе сейчас в голове полыхнет цветастая картина и возвестит мое ближайшее будущее! Но, видно, она не была той искрой, из которой разгорается вещее пламя.
А между тем, Мила была милá. Присутствовало в ее красиво очерченном лице нечто истинно петербургское – салонное, бледное, тонкое, завораживающее. Так и хотелось назвать ее черты аристократическими, если бы знать, что это такое. В самом деле, я бы счел оскорбительным поставить ее в один ряд с портретами аристократок былых времен, прикрывавших свою напыщенную никчемность вычурной прической и родовой спесью. Ее аристократизм был другого рода: он исходил изнутри. Его излучали ее глаза, стройная, легкая фигура, гордый поворот головы, осанка, и это излучение образовывало что-то вроде защитного поля, не позволяя людям робкого десятка приблизиться к ней. Но я боксер, потому и проник внутрь. Но не сразу. Сначала наблюдал за ней со стороны. Выделяясь среди своих простоватых подруг, она определенно пользовалась успехом. Ее приглашали, и она шла, словно из вежливости. Танцевала, отвернув спокойное лицо. Когда ее спрашивали, поворачивала голову, улыбалась, что-то коротко роняла и снова в сторону. Вот тогда-то я нырнул под канаты и пригласил ее. Мы присоединились к танцующим, и я тут же приступил:
«Стоял в стороне и любовался вами»
«Вот как?» - повернув ко мне лицо, тонко усмехнулась она.
«Да. И должен сказать, что вы здесь лучше всех. В вас есть врожденный аристократизм. Только знаете, люди не любят, когда на них смотрят свысока»
«Свысока? – покраснела она. – Вот это да! Вы что, психолог?»
«Нет, я будущий инженер-электрик. Между прочим, раньше я вас в нашем институте не видел. Вы из Первого меда?»
«Угадали»
«И какой курс?»
«Первый»
«А я на втором. Кстати, я - Михаил»
«А я – Мила» - чуть задержавшись, представилась она.
«Сразу скажу, что я сибиряк и живу в общежитии»
«И что?» - бросила она на меня быстрый взгляд.
«Ничего. Просто некоторых это смущает»
«Мне все равно» - отвела она взгляд.
Вот так мы и познакомились. Когда она с подругами собралась уходить, я попросил номер ее телефона, и она, помедлив, его назвала. Я возвращался в общежитие, пытаясь примирить две правды: во-первых, Мила не из тех, кто без веских оснований даст затащить себя в постель и, во-вторых: до чего же я одинок! Мне жизненно необходимо женское внимание, пусть даже целомудренное и платоническое!
