Шон не говорил об этом никому. Он не потому, что боялся. Он потому, что слово «тон» не описывает. Как назвать то, что стоит в доме как стена и ждёт?
В 7:30 Шон открывает глаза уже по-настоящему — и слышит, как внизу мать ругает тостер. Это старый тостер, он трижды чинен, и Мелани трижды обещала его выбросить, но тостер держится из упрямства, как весь этот город.
Кухня. Свет. Отец сидит за столом с газетой, но не читает её — смотрит в одну точку. Мать крутится у плиты. Джесс вползает в комнату на четвереньках, волосы как у попугая, и падает на стул.
«Доброе утро, сурок», — говорит Мелани.
«Мама, — говорит Джесс, — у меня по химии контрольная. Я не готова. Скажи, что у нас в городе сейчас все болеют».
«Не скажу».
«Тогда скажи, что я болею».
«Не скажу».
«Тогда скажи, что я умираю».
«Не скажу», — говорит Мелани, но кладёт перед Джесс тост, и Джесс понимает, что умирающая дочь получает тост.
Пол поднимает глаза от газеты. Смотрит на Шона. Говорит: «Сегодня я сменю водяной фильтр на подстанции. Кто со мной — тот умрёт от скуки, но кто со мной, тот будет знать, как делать по-настоящему».
«Я по субботам», — говорит Шон.
«Сегодня не суббота. Сегодня — сегодня. Сегодня утром ты и я едим в Норт-Плейт за насосом, а по дороге ты расскажешь мне, почему в твоей тетради по физике одни синусоиды».
«Потому что я учусь».
«Ты рисуешь синусоиды. Учиться — это когда читаешь».
«Я не читаю. Я слушаю».
«Что ты слушаешь?»
Шон молчит. Он не может сказать «тон». Он не может сказать «3:14». Он не может сказать «оно здесь».
«Я слушаю, — говорит он, — как машина на улице запускается».
Это правда. И отец знает, что это правда, потому что отец всё про него знает. Пол Хэйл — человек, который никогда не задавал вопросов, на которые не хотел получать ответов. Он задал вопрос. Шон дал ответ. Отец принял ответ. Это был договор — негласный, как не включать свет в чужих окнах.
По дороге в Норт-Плейт, в пикапе, который пахнет дизелем и старой кожей, Пол говорит — глядя на дорогу: «Сын. Ты можешь не отвечать. Но я хочу сказать».
Шон молчит.
«Я знаю, что ты просыпаешься в 3:14. Я знаю это с двенадцати лет. Я слышал, как ты вставал и сидел в кровати, — я не спал, я ждал, пока ты заснёшь обратно. Я не подходил, потому что ты бы меня выгнал. Я не спрашивал, потому что не хотел, чтобы ты стал говорить это вслух».
Шон смотрит в окно. Полевая дорога бежит под колёсами.
«Я скажу тебе одну вещь, — говорит Пол. — Твой дед Дейл — не человек, который исчез. Твой дед Дейл — человек, который не вернулся. Это разные вещи. Ты, когда подрастёшь, поймёшь, почему это разные вещи, и поймёшь, что один и тот же человек может быть и тем и другим, если его семья достаточно долго ждёт».
Шон не отвечает. Отец не ждёт ответа.
«Ты пока не говорил, — говорит Пол, — но однажды придётся. И когда придётся — говори не мне, не маме, не Джесс. Говори тому, кто будет слушать. Это единственное, что важно».
Шон спрашивает — тихо, в стекло: «Оно уйдёт?»
И отец говорит — тоже в стекло, чтобы не смотреть Шону в глаза: «Оно всегда что-то есть».
За «Сыроварами» они покупают хот-доги. За магазином №4 — бензин. За бензоколонкой — собака Уэйнов, рыжий пёс без имени, который знает все машины в городе и всех людей в них и к чужим подходит, а к своим — нет, он к своим никогда не подходит, он просто смотрит.
Шон говорит: «Он выглядит как дедушка».
Отец говорит: «Он старше дедушки».
И это первое, что Шон сегодня слышит, над чем не смеётся.
Дома Шон открывает тетрадь и рисует синусоиду. Он рисует её не по математике — по памяти. Тон в 3:14 не имеет формы, но Шон рисует его как форму: линия, которая приходит из ниоткуда, замирает, отступает, возвращается. На линии — отметка: 3:14. Под линией — подпись: «Не отвечайте».
Шон вернулся к экрану уже после рассвета. Он проверил кабель, питание и настройки приёмника, потом повторил всё заново, меняя только одну переменную за раз. Любая обычная помеха рано или поздно подчинялась проверке. Эта — нет. Чем аккуратнее он действовал, тем отчётливее проступал рисунок, похожий на чьё-то терпеливое ожидание.
Это первая вещь, которую Шон напишет от руки за всю свою жизнь, — и последняя, которую никто не прочитает полгода.
За завтраком Шон старался вести себя как обычно. Он спорил с Джесс из-за последнего тоста, пожаловался на контрольную и обещал отцу помочь с гаражной дверью в субботу. Всё это было правдой, но не всей правдой. Под столом его нога отбивала короткий ритм: три удара, пауза, один удар. Он заметил это только тогда, когда мать положила ладонь ему на колено.
— Ты опять не спал? — спросила Мелани, не глядя на него.
— Спал.
Она не стала спорить. Взрослые в Мидлтауне умели задавать вопросы так, чтобы ребёнок мог солгать и всё же услышать, что ему не поверили. Пол сложил газету, но не убрал её со стола. На первой полосе рассказывали о ремонте окружной дороги, и отец смотрел на фотографию дорожного катка, будто там было спрятано объяснение всему происходящему.
По дороге в школу Шон остановился у витрины закрытого магазина электроники. В стекле отражалась улица, пустая остановка и он сам. На мгновение отражение отстало от движения: Шон уже повернул голову, а отражённый мальчик ещё смотрел прямо перед собой. Он моргнул — и стекло стало обычным. Внутри магазина стоял старый радиоприёмник, выставленный как декорация. Его шкала светилась янтарным светом, хотя шнур был перерезан.
Шон начал вести тетрадь не потому, что верил в разгадку. Ему надоело, что взрослые говорили о странных событиях так, будто каждое из них случилось отдельно и потому не требовало общего ответа. Он нарисовал таблицу: время, место, кто слышал, что именно услышал, что происходило рядом. В последней графе оставил место для того, что можно проверить.
На первой странице он записал три версии. Первая: люди слышат обычные звуки и придают им значение, потому что ждут беды. Вторая: в городе существует технический источник помех, который влияет на аппаратуру и иногда напоминает человеческую речь. Третья: взрослые знают о случившемся больше, чем говорят. Третья версия раздражала его сильнее остальных. Она не объясняла звук, зато объясняла молчание.
В школе он попросил учителя физики разрешить ему провести опыт с двумя приёмниками. Учитель сперва решил, что речь о проекте на ярмарку науки, и даже похвалил аккуратность записей. Но, увидев даты, стал серьёзнее. Он не стал высмеивать Шона и не стал подтверждать его догадки. Вместо этого спросил, кто ещё проверял измерения и не менял ли Шон настройки между наблюдениями.
Этот вопрос оказался полезнее любой похвалы. Шон понял, что ему нужен второй человек, который не будет бояться назвать ошибку ошибкой. Он позвонил однокласснику, но тот отказался: дома запретили говорить о радиовышке. Тогда Шон переписал таблицу начисто и оставил пустые строки. Пустота выглядела честнее, чем вывод, сделанный заранее.
Перед сном он услышал короткий щелчок из коридора. Он не бросился проверять дверь и не стал записывать звук как доказательство. Сначала посмотрел на часы, затем отметил в тетради: «23:17. Один щелчок. Источник не установлен». Только после этого встал и включил свет. Коридор был пуст. Но впервые за долгое время Шон почувствовал не только страх, но и любопытство, которое не требовало немедленно верить в худшее.
Шон решил проверить, насколько сильно результат зависит от того, что человек ожидает услышать. Он попросил троих знакомых прослушать короткие записи, не сообщая им, откуда они взяты. Для контроля добавил несколько обычных шумов: тормоза автобуса, ветер в пустой трубе, старую кассету с помехами. Он не задавал вопроса «что ты слышишь?» — только просил описать звук собственными словами.
Ответы разошлись настолько, что ему пришлось отказаться от первоначального способа подсчёта. Один человек называл импульс свистом, другой — дыханием, третий вообще не заметил его, пока не увидел график. В контрольных записях тоже находились «голоса», хотя Шон знал их источник. Он вычеркнул из таблицы колонку «похож на» и заменил её двумя: «описание участника» и «условия прослушивания».
Этот опыт не объяснил сигнал, но изменил отношение Шона к собственной тетради. Раньше он думал, что аккуратность нужна, чтобы убедить взрослых. Теперь понял, что аккуратность нужна прежде всего для того, чтобы не обмануть себя. Он позвонил Джесс и попросил помочь составить протокол, не пытаясь сделать из школьного проекта официальное расследование. Джесс согласилась посмотреть записи, но предупредила: выводы будут ограничены качеством аппаратуры и числом участников.
В тот же день учитель физики вернул ему лист с замечаниями. Он нашёл несоответствие в единицах измерения и отметил, что часы на одном устройстве могли сдвинуться после замены батареи. Шон поблагодарил его и исправил таблицу. Раньше такая ошибка показалась бы ему унизительной; теперь она стала частью работы.
Вечером он написал на первой странице: «Нельзя считать совпадением только то, что совпало с ожиданием». Ниже добавил: «Нельзя считать опровержением то, чего пока не умеешь объяснить». Между этими двумя правилами оставалось много неизвестного, но теперь у него был способ не терять голову, пока он туда смотрит.
На следующий урок Шон принёс не гипотезу, а список того, чего не знал. Учитель прочитал его и сказал, что такой список редко появляется в начале исследования: большинство людей сначала старается выглядеть уверенными. Шон не понял, был ли это комплимент, но сохранил лист. Он включил туда вопросы о времени распространения сигнала, о возможных отражениях от металлических конструкций и о том, как отличить реальный импульс от ошибки записи.
После занятий они вместе проверили два приёмника в школьном кабинете. При включённом зарядном устройстве один из них ловил периодические щелчки. Когда зарядное устройство отключили, щелчки исчезли. Это было простое объяснение, но Шон записал его отдельно и сфотографировал расположение проводов. Учитель напомнил, что именно такие контрольные проверки делают необычный результат убедительным: если не проверять обычные причины, необычная версия ничего не стоит.
Дома Шон применил тот же принцип к записям с вышки. Он не нашёл полного объяснения, но выявил несколько случаев, где шум совпадал с работой бытовой техники. Эти файлы он пометил как сомнительные, не удаляя их. Ему стало легче от того, что таблица больше не была соревнованием между ним и взрослыми. Она была инструментом, который иногда говорил ему неприятные вещи и тем самым помогал двигаться дальше.
Шон заметил, что его таблица стала слишком сложной для одного человека. Он попросил Джесс помочь сделать краткое описание метода, чтобы другой исследователь мог повторить проверку без долгих объяснений. Они убрали лишние обозначения, добавили легенду и отдельно описали, как отмечать отрицательные результаты. Шон впервые понял, что ясность — не украшение отчёта, а часть самой проверки: если никто не может понять, что он сделал, его выводы нельзя проверить.
Шон подготовил короткое выступление для школьного кружка. Он решил не рассказывать о пропавших людях и не показывать записи, которые могли задеть семьи. Вместо этого он объяснил, как ожидание влияет на слух и почему в исследовании важно оставлять место отрицательным результатам. На доске он нарисовал три колонки: наблюдение, объяснение, проверка. В первую записал «короткий импульс», во вторую — несколько возможных причин, в третью — способы проверить каждую из них.
Один ученик спросил, зачем заниматься этим, если в конце концов всё может оказаться обычной неисправностью. Шон ответил, что это не отменит ценности работы: если найдётся неисправность, её можно будет устранить; если не найдётся, они будут знать больше о пределах проверки. Другой ученик спросил, верит ли Шон в радиоголоса. Он подумал и сказал, что верит собственным наблюдениям ровно настолько, насколько они подтверждены, но не считает, что уже знает их источник.
После выступления к нему подошла девочка, чей отец когда-то работал на вышке. Она сказала, что дома хранятся его рабочие журналы, но мать не хочет их показывать, потому что боится, что семью втянут в слухи. Шон не попросил немедленно принести бумаги. Он дал ей адрес библиотеки и объяснил, что можно сначала поговорить с Моссом о правилах хранения и ограничениях доступа. Девочка поблагодарила его и ушла.
Шон понял, что раньше воспринимал каждый найденный материал как добычу. Теперь ему приходилось помнить, что у каждой бумаги есть владелец, у каждого рассказа — человек, а у каждого человека — право сказать «нет». Это усложняло работу, но делало её достойной продолжения.
Шон начал день с попытки жить по расписанию. Он заправил кровать, поставил чайник и записал в блокнот три дела: зайти в библиотеку, позвонить Джесс, забрать у матери коробку с бумагами. Список выглядел разумно, пока он не заметил, что поставил возле каждого пункта время. Он делал так с тех пор, как исчез Дейл: будто достаточно точно распределить день, чтобы не осталось свободного промежутка для воспоминаний. Он зачеркнул часы, оставив только сами дела. Потом вернул их на место. Противоречие раздражало его больше, чем он хотел признать.
В библиотеке миссис Пирс выдвинула ящик с местными газетами и объяснила, что часть выпусков за девяносто четвёртый год испортилась после протечки крыши. Она говорила деловым тоном, но каждый раз, произнося фамилию Хэйл, ненадолго задерживала пальцы на краю ящика. Шон не стал спрашивать, помнит ли она тот день. Вместо этого он предложил помочь оцифровать уцелевшие страницы, если библиотека сможет выделить ему место и сканер. Миссис Пирс посмотрела на него внимательнее. «Ты хочешь найти ответ или хочешь, чтобы люди не забыли, что вопрос был?» — спросила она. Шон сказал, что пока не знает. Она сочла это достаточно честным ответом.
В старой газете он нашёл короткую заметку о перебоях связи на трассе семьдесят один. Текст занимал пять строк и объяснял всё погодой. Ни фамилии Дейла, ни номера вышки, ни упоминания о странном сигнале. В соседней колонке сообщалось о школьной ярмарке и победителе конкурса тыкв. Шон долго смотрел на эти две новости рядом. Город мог одновременно переживать что-то необъяснимое и обсуждать размер овоща; одно не отменяло другого. Он отсканировал страницу целиком, сохранив и заметку, и ярмарку. Позже ему предстояло понять, что именно в этом соседстве было важнее: совпадение событий или привычка человека замечать только то, что подтверждает его страх.
После полудня Шон встретился с Джесс у закусочной. Она принесла список людей, готовых рассказать о событиях девяносто четвёртого года, но рядом с несколькими именами стояли пометки «только без записи» и «не связывать с семьёй». Шон сначала назвал это неудобством. Джесс молча пододвинула лист к нему. Он прочёл пометки ещё раз и понял, что список был не перечнем улик, а перечнем доверия. Если он хотел, чтобы люди говорили, ему придётся перестать считать их осторожность препятствием. Он извинился. Джесс не стала облегчать ему задачу шуткой, и он был ей за это благодарен.
В следующие дни Шон выработал привычку записывать вопросы перед тем, как идти к свидетелю. Не «что вы скрываете?», а «что вы помните точно?»; не «почему вы не рассказали раньше?», а «когда вы впервые решили, что это стоит рассказать?». Сначала эти формулировки казались ему искусственными, будто он говорил чужим голосом. Но люди отвечали спокойнее, когда не чувствовали, что им уже приготовили роль. Один пожилой фермер вспомнил, что видел машину возле вышки, но не мог назвать ни цвет, ни модель. Раньше Шон отметил бы это как бесполезное свидетельство. Теперь он записал условия: сумерки, расстояние, дождь, взгляд через окно трактора.
Фермер попросил не публиковать его имя, потому что его сын работал в окружном управлении и не хотел, чтобы разговоры повредили ему. Шон объяснил, что можно сохранить закрытую запись и использовать только обезличенную деталь, если она окажется полезной. Они вместе перечитали протокол, и фермер поправил время на двадцать минут. Эта поправка изменила последовательность событий: машина могла проехать до начала смены Дейла, а не после. Новая версия была менее эффектной, зато лучше согласовывалась с погодным отчётом. Шон понял, что уважение к свидетелю не означает принимать каждое его слово за факт; оно означает дать ему возможность уточнить, где заканчивается память и начинается догадка.
Вечером он отнёс Моссу первую папку с интервью. Мосс просмотрел её и указал на две записи, в которых Шон сам вставил слова «вероятно» и «похоже». Он спросил, кто именно сделал вывод — свидетель или интервьюер. Шон ответил, что это его пометки. Мосс предложил вынести их в отдельную колонку, чтобы читатель не спутал наблюдение с анализом. Шон переписал страницы, хотя работа заняла ещё час. По дороге домой он думал, что расследование стало медленнее. Потом вспомнил, как легко раньше делал вывод из одного выразительного предложения, и решил, что медленность может быть ценой за то, чтобы не навредить живым людям.
Глава вторая. Дневник деда
Вторник начинается с сочинений.
Лора Уинтерс — учительница английского, тридцать восемь лет, незамужняя, живёт одна с кошкой по имени Томас Гекльберри, — раздаёт классу тему: «Самый тихий момент, который я помню».
Шон пишет четыре предложения. Он пишет о том, как в 3:14 встал и сидел в кровати — впервые он пишет об этом вслух, пусть и в тетради. Он пишет: «Самый тихий момент в моей жизни — это не момент. Это время от 3:14 до 3:18, когда в доме стоит тон, который я не могу назвать».
Лора читает сочинение в классе — нет, не читает, она читает его про себя, пока класс пишет, — и не понимает, почему у неё мёртвеют пальцы.
Лора выросла в этом городе. В четырнадцать лет её соседка — старуха по имени Маргарет Уильямс — позвала её пить чай и сказала: «Девочка, не спи в 3:14. Оно приходит в 3:14, и если ты спишь, оно думает, что ты не хочешь слушать». Лора смеялась. Лора было четырнадцать, и она думала, что старухи страшные.
Старуха умерла через год. Лора — уже не смеялась.
Лора говорит Шону после урока: «В твоём сочинении есть строка. "Тон, который я не могу назвать". Скажи мне: это из сна или из реальности?»
Шон молчит. Он не привык, чтобы о нём спрашивали.
«Я спрашиваю не потому, что хочу ответить, — говорит Лора. — Я спрашиваю, потому что я выросла здесь и я знаю то, о чём здесь не говорят. Твой дед — Дейл Хэйл, верно?»
Шон кивает.
«Он жил в доме номер четырнадцать на Клей-стрит. За два месяца до того, как он исчез, он заходил ко мне. Он сказал: "Уинтерс, если мой внук придёт с вопросом, ответь ему: не отвечай молчанием, но и не отвечай первым"». Лора останавливается. «Я не помнила этих слов двадцать три года. Сегодня я вспомнила».
Шон выходит из класса и идёт не домой. Он идёт к Рою Каммингсу.
Рой живёт в доме, к которому примыкает гараж. Гараж — это радиоклуб. Радиоклуб — это стол, полтора старых приёмника, две катушки, стена с дипломами и фотографиями, и одна фотография, на которой — мачта, вечер, три человека: Дейл Хэйл, Рой Каммингс, Пол Гилберт. На фото 1994 года все трое смеются. Рой держит кружку, Пол — сигарету, Дейл — журнал с ручкой наизготовку.
Рой не работает. Рой не работает двадцать лет — с тех пор, как он «поднял» что-то на 1610 и после этого перестал спать. Он живёт на пенсию и по вечерам сидит в гараже, слушает эфир и ждёт.
Шон входит в гараж. Рой поднимает голову, кивает, не поворачивается: «Хэйл. Я знал, что ты придёшь».
«Вы не могли знать».
«Я знал двадцать шесть лет, — говорит Рой. — Я знал с того дня, когда твой дед сказал мне: "Рой, если однажды на пороге моего гаража встанет человек, который проснётся в 3:14 и не спит до 3:18, — расскажи ему всё". И вот тебе».
Шон садится.
«Твой дед, — говорит Рой, — не был сумасшедшим. Он был не таким, как все. Он слушал эфир так, как другие слушают жену: он знал его по дыханию. Он говорил мне: "Рой, эфир — это не пустота. Эфир — это комната, в которой кто-то стоит"».
«Что он слышал?»
«Несущую. Ровную, без биений. И потом — дыхание. Не своё. Не моё. Чужое».
Шон спрашивает: «А вы слышали?»
Рой молчит долго. Потом говорит: «Я слышал то, что не должен был слышать. Я не расскажу тебе, что это было, потому что не хочу, чтобы ты узнал. Спроси у него сам».
«У кого?»
«У эфира. Ты разберёшься».
В тот же вечер Шон находит в гараже дневник деда. Дневник — простая тетрадь в клетку, потёртая, с пятном кофе на обложке. Первые сорок страниц — записи о работе: смены, частоты, трамвайный гул. Потом — страницы с более крупным почерком, будто Дейл спешил.
«14 марта 1994. Снова 1610. Ровная несущая. 4 минуты 17 секунд».
«2 апреля. Мужик с бессонницей не выходил в эфир две недели. Я не могу уснуть».
«9 мая. Рой говорит: перегрев контура. Рой не слушает».
«22 июня. Тон в груди. Не ухом. В грудь».
«3 июля. Оно дышит. Я не могу записать, как оно дышит, потому что это не звук. Это присутствие».
«19 августа. Мелани спросила, почему я беру рацию в спальню. Я сказал: на случай отключения. Я соврал. Я беру рацию в спальню, потому что оно приходит в дом».
«30 сентября. Лора Уинтерс сказала: "Дейл, ты слышишь то, чего нет". Я сказал: "Лора, я слышу то, что слушает"».
«12 октября. Рой прав. Контур перегрет. Но контур не в рации. Контур во мне».
И последняя страница.
«31 октября 1994, 22:40.
Смена в 23:00. Мелани спит. Джесс? Джесс ещё нет.
Оно не зовёт. Оно ждёт, когда ты заговоришь первым.
Я говорил с ним два года. Я отвечал. Я отвечал каждый раз, когда оно звало.
Сегодня оно не звало. Оно просто стоит в комнате — как человек, который стоит в комнате и ждёт, что ты заметишь.
Я пойду на вышку. Я поднимусь на площадку и скажу: здесь. Слышу тебя.
Если я не вернусь — не отвечайте ему молчанием.
Тишина — это не отсутствие. Тишина — это дверь, которую не закрыли.
Дейл Хэйл».
Шон читает это стоя, при свече, в гараже Роя, и Рой не смотрит на него — Рой смотрит в стену, на фотографию 1994 года, где Дейл смеётся, и говорит — не оборачиваясь: «Тридцать два года я ждал человека, который придёт с вопросом. Я думал, что я буду готов. Я не готов».
И ещё: «Не отвечай молчанием, Хэйл. Но и не отвечай первым».
В дневнике между двумя страницами лежал узкий листок, вырванный из школьной тетради. На нём дед перечислил даты, но рядом с каждой оставил пустое место. Шон долго смотрел на эти незаполненные строки и понял: дед собирал не доказательства для чужого суда. Он пытался оставить карту тому, кто однажды окажется в той же темноте.
Шон забирает дневник. Рой не останавливает. Рой говорит: «Возьми. Он твой по праву, ты его кровь». И ещё, когда Шон уже стоит в двери: «Хэйл. Однажды оно заговорит с тобой. Когда заговорит — не пугайся. Оно не умеет злиться. Оно умеет только ждать».
После уроков Лора не сразу ушла из класса. Она собрала тетради, выровняла их по краю стола и снова открыла сочинение Шона. Почерк был неровным только в одном месте — возле слов «оно ждёт». Остальной текст выглядел так, будто мальчик переписывал чужую фразу, стараясь не ошибиться ни в одной букве.
Лора позвонила в городскую библиотеку и попросила поднять старые газеты за октябрь 1994 года. Библиотекарь спросила, для чего ей понадобились заметки о погоде и отключениях электричества. Лора ответила, что готовит урок. Это была не совсем ложь: она собиралась объяснить детям, как одна маленькая деталь может изменить смысл целой истории.
В библиотеке пахло картоном, пылью и отоплением. Подшивка за нужную неделю оказалась неполной: несколько страниц вырезали аккуратно, не повредив соседние. На полях одного номера кто-то карандашом написал «3:14» и нарисовал семь коротких вертикальных линий. Лора узнала почерк не сразу. Потом вспомнила записки Маргарет Уильямс — такой же наклон, такое же давление на бумагу. Старуха не просто боялась ночи. Она пыталась оставить предупреждение тому, кто придёт после неё.
В архиве Мосс работал по правилу, которое придумал ещё в первые годы службы: сначала ищи то, что должно было сохраниться, и только потом — то, что кто-то пытался спрятать. Пропущенная страница сама по себе ничего не доказывала. Её могли вынуть по ошибке, испортить водой, отправить на реставрацию. Но если исчезновение повторялось в нескольких независимых делах, случайность становилась слабым объяснением.
