Развод. Останусь нищей, но без тебя

Достаю телефон. Экран освещает лицо — представляю, как жутко я сейчас выгляжу, макияж наверняка размазала. Вызываю такси. Пальцы мокрые, попадаю не по тем кнопкам. Со второй попытки получается.

«Машина через 7 минут».

Семь минут. Стою и жду. В доме горят окна. Обслуга убирает последствия фуршета. Мой дом. Мои шторы, мои орхидеи, мои картины. Сколько раз я туда и обратно поднималась по этим ступенькам? Сколько раз открывала эту дверь и думала: «Я дома»?

Достаю телефон снова. Последнее, что могу оплатить этой картой, его счёт, пока Саша не добрался до приложения банка. Он это сделает, я не сомневаюсь. Заблокирует всё. Как выключатель: щёлк — и темнота. Перевожу на счёт телефона все деньги с карты. Не знаю, можно ли их будет куда-то вывести или нет. Действую по наитию.

Готово.

Замираю.

А может, он прав?

Мысль приходит сама — незваная, гадкая, как тараканы на кухне, которых давишь, а они всё лезут. Может, он прав? Может, я действительно никто без него? Двадцать четыре года без работы. Без профессии. Без собственных денег. Что я умею? Гладить рубашки? Вкусно готовить? Организовывать приёмы для чужих людей?

Ветер швыряет в лицо горсть мелкого дождя. Я моргаю, стираю капли и вдруг ловлю себя на том, что сжимаю в кармане мамину иконку. Острый угол рамки впивается в ладонь. Больно. Это хорошо. Боль возвращает ясность.

Нет.

Нет, Аня. Не «может». Точно нет. Ты не никто. Ты — женщина, которая только что вышла из горящего дома. На тебе пальто, у тебя есть чемодан, мамин оберег и родители. А может, и ещё что-то, о чём ты даже не подозреваешь.

Жёлтая машина заворачивает на подъездную дорожку. Я открываю дверь, запихиваю чемодан и сажусь на заднее сиденье.

— Ленина восемьдесят три? — спрашивает водитель.

Подтверждаю. У родителей двушка сталинка с высокими потолками в старом городе. Квартира, где я выросла. Где мама будет ждать с чаем, а папа молча нальёт коньяк и не задаст ни одного вопроса. Где пахнет пирожками, книгами и безусловной любовью — единственной настоящей любовью, которую я знаю.

Машина трогается. В заднем стекле сначала наш дом медленно уменьшается, а потом скрывается за поворотом. Навсегда.

Хотя... нет. Это разве я должна уходить в ночь с чемоданчиком, как предательница? Я ещё вернусь и своё заберу!

Еду и тихо плачу. Не рыдаю. Не всхлипываю. Слёзы просто текут сами — горячие, солёные. Это не слабость. Это двадцать четыре года, которые вытекают из глаз по каплям. По одной на каждый год.

Водитель молчит. Хороший человек.

За окном мелькают фонари. Жёлтые, размытые, как акварель. Город, который я знаю наизусть. Каждую улицу, каждый поворот. Вот кафе, где Саша сделал мне предложение. Вот роддом, где я родила Милену. Вот школа Егора. Вот…

Я зажмуриваюсь и нащупываю в кармане икону.

Хватит.

Впереди — мамин чай, папин коньяк, продавленный диван и абсолютная неизвестность.

Впервые за двадцать четыре года я еду не туда, куда нужно Саше.

Я еду к себе.

Глава 5

Просыпаюсь от запаха блинов. Не сразу понимаю, где я. Потолок обычный, побеленный, обои незнакомые — нет, знакомые, просто забытые. Мелкие голубые цветочки на белом фоне. Мама клеит такие уже лет тридцать. Купила ещё при СССР по большому блату стратегический запас на «всю жизнь», с тех пор периодически обновляет. Впервые я их увидела, когда мне было лет пять, и я ещё ныла, что хочу стены «как у Иры» — с феями и звёздами. Мама сказала: «Анечка, в цветочках — душа, а из фей ты скоро вырастешь». Победили цветочки.

Лежу на продавленной полутороспальной кушетке, укрытая клетчатым пледом, который помню с детства. Он колючий и пахнет домом — тем самым, настоящим. Не домом с итальянской дверью и мраморной лестницей, а домом, где тебя любят просто так. Без условий, без контрактов, без «ты сдохнешь в канаве».

Сажусь. Голова тяжёлая, глаза опухшие. Вчера я плакала. Не при родителях — при них держалась. Мама открыла дверь, увидела меня с чемоданом и ни слова не сказала. Просто обняла. Крепко, молча, долго. Папа вышел из кухни, посмотрел на нас, ушёл обратно и вернулся с рюмкой коньяка. Поставил на тумбочку в прихожей и сказал: «Пей. Потом поговорим. Или не поговорим». И ушёл.

Я выпила коньяк, приняла душ, ушла в свою комнату, легла на свою детскую кровать — и вот тут меня накрыло. Рыдала в подушку, зажимая рот рукой, чтобы родители не слышали через стенку. Хотя они наверняка слышали. Стены в сталинке толстые, но материнский слух острее.

Сейчас утро. Судя по свету за шторой — часов девять, может, десять. Ноги гудят — отходят от каблуков.

На тумбочке рядом с диваном лежит мамина иконка. Я поставила её перед сном, прислонив к стопке книг, которые стоят тут, наверное, с моего выпускного. Толстой Достоевский. Тонкий сборник стихов Ахматовой. «Мастер и Маргарита» — самое потрёпанное издание, потому что я читала его раз пять.

Тянусь к телефону. Он лежит на полу, подключённый к зарядке — мама позаботилась. Экран оживает, и первое, что я вижу — двадцать три пропущенных вызова и сообщений.

Двадцать три.

Семнадцать звонков — от Саши. Начались в час ночи и закончились в четыре утра. Ни одного голосового сообщения. Значит, звонил не мириться, а контролировать. Проверял, возьму ли трубку. Испугаюсь ли и примчусь ли обратно.

Три сообщения — от Милены. Тоже ночные. Открываю. Первое: «Мам ты где?» Второе: «Ответь пожалуйста». Третье: «Ну мааам». Без единого «прости». Без «я была неправа». Просто тревога ребёнка, которому стало некомфортно, но не за меня, а за своё спокойствие.

От Егора — ничего. Ноль звонков, ноль сообщений. Как будто у него нет матери. Как будто я — просто функция, которую отключили, и можно жить дальше.

Это больнее всего. Больнее Сашиных «сдохнешь в канаве». Больнее Ликиного смеха. Мой сын. Мой мальчик. «Мама, ты самая красивая на свити». Двадцать лет, и от него — ноль.

Откладываю телефон. Не сейчас. Не готова.

Встаю, натягиваю мамины тапочки — смешные, розовые, с кроличьими ушами — и иду в кухню.

Мама стоит у плиты. Маленькая, сухонькая, в фартуке с надписью «Королева кухни» — подарок Милены на прошлый Новый год. Блины шипят на сковороде, на столе уже стоит банка варенья, сметана и чашка чая. Моя чашка. С отколотой ручкой и надписью «Лучшая дочь». Я подарила её маме лет сто назад, на восьмое марта.

— Доброе утро, солнышко, — говорит мама, не оборачиваясь. — Садись. Блины с чем будешь? Варенье или сметана?

— И то, и другое, — отвечаю хрипло.

Сажусь за стол. Маленькая, по сравнению с моей, кухня, в двенадцать квадратных метров. Холодильник старенький, но не гудит. За окном — двор с тополями, детская площадка, на которой я играла. Всё маленькое, тесное, привычное. После нашего дома с панорамными окнами — как кукольный домик.

Но здесь пахнет блинами. А в нашем доме внезапно запахло ложью.

Мама ставит передо мной тарелку. Три блина, горячие, с кружевными краями. Садится напротив. Смотрит. Ждёт. Не спрашивает.

— Мам, — начинаю я, — Саша…

— Я знаю, — говорит она спокойно.

— Что? Откуда?

Мама берёт свою чашку, делает глоток и кивает в сторону коридора.

— Папа с утра сходил за свежей сметаной. В магазине соседка Зинаида показала ему что-то в телефоне. Папа пришёл, молча сел в кухне и минут двадцать сидел. Потом сказал: «Мать, я Сорокину шею сверну».

У меня падает сердце.

— Что именно соседка показала?

Мама молчит. Потом тихо говорит:

— Анечка, ты лучше сама посмотри. Только сначала доешь блины.

Я не доедаю. Бросаю вилку и бегу за телефоном.

Открываю браузер. Набираю «Александр Сорокин» и…

Земля уходит из-под ног.